Часть 43 Gróttasöngr

Следующее утро... Драко приходил в себя медленно.Сознание возвращалось к нему толчками, как будто он всплывал со дна Чёрного озера, где вода ледяная и густая, как патока. Сначала — боль в висках. Голова раскалывалась и каждый удар сердца ощущался, как удар молота. Во рту был привкус огневиски, желчи и собственной крови. Тошнота, подкатившая было к горлу, отступила, когда он сглотнул. Он лежал на чём-то жёстком. Не на больничной койке, он сразу это понял. Там пахло крахмалом и мазями мадам Помфри. Здесь же пахло иначе: старым пергаментом, сушёными травами и едва уловимым дымком. Его измученное тело покоилось на узкой кушетке, под тяжёлым пледом, который пах зельями. Подземелья. Он узнал этот запах. "Я в гостиной крёстного, -- с трудом подумалось парню, -- Почему я здесь?" Свет из узкого окна был приглушённым и серым. — Очнулся? — голос Снейпа прозвучал откуда-то справа, сухой и ровный, как шелест страниц. Драко повернул голову и это движение обошлось новой вспышкой боли. На столике рядом с кушеткой стоял стакан с дымящимся зельем, от которого пахло горькой мятой. Северус сидел в кресле напротив, сложив руки на груди и смотрел на крестника. — Сколько... — голос Драко звучал хрипло и он прокашлялся. — Сколько я здесь? — Достаточно, чтобы протрезветь, — Снейп захлопнул книгу, лежащую на его коленях, и отложил её на стол. — И достаточно, чтобы я успел устранить последствия твоего внезапного знакомства с сантехникой Хогвартса. Ты разбил зеркало в туалете Плаксы Миртл. Затем раковины. Затем, насколько я понимаю, решил, что перегородки тоже чем-то перед тобой провинились. К счастью, мисс Грейнджер нашла тебя раньше, чем ты добрался до несущих стен замка и вызвала меня Патронусом... Я впечатлён размахом. Драко закрыл глаза. Гермиона. Он помнил смутно — её руки, её голос, её колени под своей головой. И стыд, смешанный с благодарностью, полоснул острее похмелья. — Она... — начал он и осёкся. — Она в порядке, — отрезал Снейп. — В отличии от тебя. Повисла пауза. — И по какому случаю было устроено это впечатляющее представление? — поинтересовался Снейп с лёгкой иронией. Драко тихо застонал, прижал ладони к вискам, пытаясь удержать раскалывающуюся голову. — Крушение надежд, — хрипло произнёс он. — И крайне болезненное столкновение с реальностью. Снейп окинул его долгим взглядом. Затем он взял со столика стакан с мутно-зелёным зельем и протянул его Драко. — Весьма распространённый недуг. Впрочем, должен признать: звучит как превосходный тост. Пей. Драко взял стакан дрожащей рукой и сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но голова стала чуть яснее. Боль отступила на шаг, оставив только тошноту и пустоту. Снейп смотрел на него долго, изучающе. — Грейнджер нашла тебя в туалете Плаксы Миртл. Ты был пьян. Разбивал всё вокруг. И говорил… что-то о своём отце. Драко замер, вспомнив все, что предшествовало этому. Стакан в руке дрогнул. Потом поднял глаза и в них была такая пустота, что Снейп даже на секунду отвёл взгляд. — Я… ничего не сделал Грейнджер? Снейп покачал головой. — Нет. Драко с облегчением прикрыл глаза. — Она… что сказала? — Что ты упомянул отца. И что тебе хочется вылить из себя всю кровь. — Снейп чуть наклонился вперёд. — Есть ли что-то страшнее того, о чём я и так знаю? Драко опустил взгляд на свои руки — костяшки были в свежих ссадинах, ногти сломаны. — Нет, — наконец ответил он тихо. — Я просто воочию увидел подтверждение его преступления. -- Ты --- что??? -- Знаешь, крестный, одно дело -- это когда думаешь, что твой отец — просто холодный ублюдок, а оказывается, что он... — он осёкся, поставил пустой фиал на столик. — Впрочем, ты и так всё знаешь. Ты представляешь, крёстный, он хранит воспоминание о профессоре Кириак на столе в своём кабинете, рядом с омутом памяти. Наверное, не раз и не два просматривал его за эти годы, наслаждаясь... Мерлин, как это мерзко!!! Я видел все это будто со стороны, и я... чувствовал. Его возбуждение вперемешку с предвкушением, ее страх и боль... Всё. Одно дело знать об этих событиях как о чём-то абстрактном, произошедшим в далёком прошлом, а другое -- это видеть как собственный отец насилует девушку, ещё почти девчушку. Если бы я знал раньше... Голос изменил ему. Он помолчал. — А ты бы справился с этим знанием раньше? — Снейп подался вперёд, и его чёрные глаза блеснули. — Ты и сейчас с ним не справился. Разгромил туалет, напился до беспамятства. Узнал правду, увидел — и что? Что ты будешь делать с ней теперь? Драко стиснул зубы. Боль в руках и в голове запульсировала сильнее, но он не отводил взгляда. — Что-нибудь, — выдавил он. — Я не позволю ему... — Ему, — перебил Снейп. — Не нужно ничье позволение, как мы уже убедились. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у камина, где угли ещё мерцали багровым. — Твой отец, — заговорил он, не оборачиваясь, — использовал тогда глубокий Обливиэйт наложенный умелой рукой. Владанна не помнит ничего. Она не знает, что он с ней сделал. Она не знает, что Николас — его сын. Как ты думаешь, если сказать ей, что галантный Люциус, что ухаживает за ней сейчас, в прошлом против ее воли заделал ей ребенка, даже не зная об этом,напрямую — что произойдёт? Драко молчал. — Она не поверит, — продолжал Снейп. — Или поверит, и это сломает её. Или поверит, и он узнает, что она знает, и тогда... ты понимаешь, что тогда? — Он не причинит ей вреда, — сказал Драко, но голос его прозвучал неуверенно. — Он уже причинил ей вред, — отрезал Снейп, поворачиваясь. — И причиняет каждый день. Он надел на неё подвеску, которая подавляет её волю и заставляет её думать, что она влюблена в него. Он стирает её личность по кускам и она даже не замечает этого. Это не просто вред, Драко. Это — медленное убийство души. Драко сглотнул. В горле встал ком. Он вспомнил профессора Кириак на балу: её затуманенный взгляд, её растерянную улыбку, то, как она шла за Люциусом, будто на привязи... — Что нам делать? — спросил он. Снейп вернулся к креслу и сел. — Забавно, Николас спросил меня то же самое. Наблюдать, — сказал он. — Ждать. Мы не можем действовать в лоб. У нас нет доказательств, которые убедили бы Владанну. Её разум защищён Обливиэйтом, а воля — подвеской. Если мы ошибёмся, мы потеряем её навсегда. — И всё? — вскинулся Драко. — Просто сидеть и смотреть, как он... — Нет, — перебил Снейп жёстко. — Не просто сидеть. Сегодня вечером мы соберемся в кабинете директрисы чтоб обсудить сложившееся положение и вместе поискать выход. У меня есть несколько вариантов, но... крайней мерой является разрушение Обливиэйта, наложеного твоим отцом. Драко замер. — Но это... это же магия памяти. Она опасная... — Я знаю, что такое магия памяти, — голос Снейпа стал ледяным. — Я работал с ней. Я знаю риски. Но если Люциус зайдёт слишком далеко — если он предложит ей замужество, если он попытается связать её клятвами, — я вмешаюсь. Я сниму блок и покажу ей правду. — Она возненавидит тебя, — прошептал Драко. — За то, что ты влезешь в её голову. За то, что увидишь... — Она возненавидит меня, — согласился Снейп, и в его голосе мелькнуло что-то, от чего у Драко холодок пробежал по спине. — Но она будет свободна. И будет жить. А ненависть... я переживу. Я уже переживал вещи и похуже. Драко молчал, переваривая услышанное. Потом медленно, превозмогая боль в руках, сел на кровати, спустив ноги на пол. — Я хочу помочь, — сказал он глухо. — Не просто наблюдать. Помочь. Снейп долго смотрел на него. Оценивающе. Холодно. Но что-то в его глазах — на самом дне — потеплело. — Ты уже помогаешь, — произнёс он. — Тем, что знаешь правду и молчишь. Тем, что не даёшь Николасу наделать глупостей. — Он помолчал. — И тем, что не стал им. — Им? — Своим отцом. Драко вздрогнул. Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал — не больно, а... странно. Будто кто-то снял камень, который он таскал на плечах последние дни. — Я... — начал он и осёкся. — Можешь не продолжать, — Снейп поднялся. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра можешь вернуться в свою гостиную. Скажешь всем, что у тебя была отработка по зельеварению -- поверят. А пока... — он указал на пузырёк на тумбочке, — выпей ещё это. Обезболивающее. — Профессор. Снейп замер. — Вы ведь... — Драко запнулся, подбирая слова, — вы любите её? Снейп сидел неподвижно, дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Это не твоё дело, Малфой, — произнёс он наконец. Но голос его не был ни холодным, ни злым. Только усталым. Драко смотрел на него ещё секунду. Потом встал — пошатнулся, но удержался. Взял стакан с антипохмельным зельем, допил до дна одним глотком. Жидкость снова обожгла горло, но дала силы. Затем выпил Обезболивающее и почувствовал, что к нему медленно возвращаются силы. Снейп все так же молчал. Драко сунул руку во внутренний карман измятого пиджака и вытащил маленький прозрачный фиал. Внутри кружилась густая серебристая субстанция. — Вот, — он поставил фиал на столик рядом со Снейпом. — Воспоминание моего отца. Та ночь. Я... я не могу это развидеть, сэр. И не хочу, чтобы это оставалось у меня. Возьмите. Вы — единственный, кто защищает профессора Кириак по-настоящему. Он помолчал. — Я не прошу Вас смотреть это... Храните. Используйте для шантажа, если прижмёт. Это на самый крайний случай. Но... — он запнулся, встретившись взглядом со Снейпом. — Если решите взглянуть — Вы поймёте. Почему я разгромил тот туалет. Почему я напился. Почему носить фамилию Малфой становится все труднее. Он развернулся и вышел — нетвёрдой, но прямой походкой, оставив фиал на столике. Уже на пороге Драко тихо сказал: — Спасибо, крестный. За дверью постепенно стихли его шаги. Лампа под потолком дрогнула. Снейп сидел неподвижно, глядя на пузырёк с воспоминаниями. Его лицо не выражало ничего, оставаясь маской, отточенная годами. Но пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались. Он винил себя. За то, что позволил этому проклятому украшению работать. За то, что не сорвал его с неё на балу. За то, что не может найти лёгкий выход. Он винил себя за всё. И знал, что исправить уже ничего нельзя. Только попытаться защитить то, что осталось. Взгляд вновь скользнул к пузырьку с серебристой жидкостью, оставленому Драко. Он не обязан это смотреть. Драко сам сказал: хранить для шантажа. Спрятать в сейф, запереть, никогда не открывать. Он мог бы сейчас встать, убрать фиал в ящик стола и забыть о нём. Макгонагалл он не нужен — у них есть политический план, рычаги. Это воспоминание — просто страховка. Но он уже знал что откроет эту дверь. Он должен знать. Потому что Владанна — молодая женщина, что упала на пол его лаборатории в июле, босая, с безумными глазами, и умоляла найти сына — стала для него не просто коллегой. Не просто женщиной. Она вросла в него, как корень дерева врастает в фундамент дома. И всё, что касалось её, касалось его. Он поднялся, взял фиал и направился в кабинет директора. В пустом кабинете, под портретами спящих директоров, стояла каменная чаша: руны, вырезаные по краю, серебристая дымка внутри. Снейп замер над ней. Лицо его было бледно, жёлваки ходили на скулах. — Ты не обязан это видеть, — прошептал он сам себе. — Это не твоя тайна. Не твоя боль. Одна секунда. Две. Три. — Если ты это сделаешь, обратного пути не будет, — произнёс он едва слышно. И всё же он вылил фиал в чашу. Серебряный туман закружился, потемнел и потянул его вниз.

***

...Сначала пространство вокруг накрыли запахи. Густой, пряный аромат ладана, свечного воска, горных трав, нагретой солнцем сосновой смолы. Потом — звук. Колокольный звон, плывущий над деревней. Смех, гомон, песня на незнакомом языке — гортанная, протяжная украинская мелодия. И вот он уже стоит у обочины просёлочной дороги. Потом — картинка. Деревянная церковь в Криворивне, старая, с потемневшими куполами. Свадебная процессия выходит из ворот: молодые, гости в расшитых вышивкой сорочках, венки, ленты. Смех. Гомон. И в стороне, у старой липы, — человек в дорожной мантии. Люциус Малфой приблизительно тридцати пяти лет. Холёное, породистое лицо. Светлые волосы перехвачены чёрной лентой. Он смотрит на процессию с отвращением. Как смотрят на таракана, заползшего на обеденный стол. Второе, что видит Люциус это она. Владанна... Молоденькая. Совсем юная. Темные кудри выбиваются из-под венка с фатой. На шее — нитка коралловых бус. Она смеётся, повернувшись к мужу — русому, сероглазому, с простым открытым лицом. Она смотрит на него так, как смотрят на человека, с которым всё ещё впереди. И Люциус (Снейп чувствует это кожей) застывает. Его взгляд прикован к ней. Это не любопытство, это что-то иное. Его пальцы на набалдашнике трости сжимаются до белизны. Он смотрит на неё — и не может отвести глаз. Голод. Он провожает процессию взглядом, пока она не скрывается за поворотом. И затем делает первый шаг следом.... ..Ночь. Тёмный сад у спящего дома. Яблони, чёрные на фоне звёздного неба. Тихо. Только ветер в горах гудит низко, утробно. В окне дома дрожит пламя последней свечи. Люциус входит в калитку. Он ждал несколько часов и теперь бесшумно, как тень, скользит через сад. Василий, молодой муж, идет впереди него и открывает дверь в дом. Он не видит чужака. Не слышит. Люциус поднимает палочку — и короткое, почти ленивое движение отправляет Василия на пол. Оглушён. Не убит. Просто убран с дороги. Люциус переступает через неподвижное тело и входит. Свеча горит в низкой комнате. Она там — стоит спиной к нему у окна, вглядываясь в черноту ночи. Вздрагивает, когда дверь открывается. Думает, муж вернулся. Потом оборачивается на глухой звук. Чужой мужчина. Светлые волосы, бледное породистое лицо, дорожная мантия, палочка в руке. Глаза — серые, холодные, но в глубине их — что-то лихорадочное, нездоровое. Она вжимается в стену. Открывает рот — и не издаёт ни звука. Горло перехвачено ужасом. Она только смотрит на него огромными зелеными глазами, в которых плещется неверие. Люциус неторопливо подходит. Его движения плавны, почти ленивы — так хищник приближается к жертве, уверенный, что та не убежит. Он останавливается в двух шагах. Разглядывает её. Долго. С головы до босых ступней, прижавшихся к половицам. — Чего молчишь, красавица? — его голос низкий, бархатный, почти ласковый. — Проси меня отпустить тебя. Умоляй. И, возможно, я снизойду к твоим мольбам. Но она молчит, не произносит ни слова. Только смотрит — и в этом взгляде ужас смешан с чем-то ещё. Гордость? Отвращение? Вызов? Это заводит его сильнее. Снейп видит, как лицо Люциуса расплывается в самодовольной, хищной улыбке, когда юная Владанна цедит сквозь зубы "Йди до біса!.." Он швыряет её на кровать. Одним резким движением срывает коралловые бусы — «коралі» рассыпаются по полу. Ткань свадебного платья трещит под его пальцами, обнажая плечи, ключицу, грудь... Она пытается оттолкнуть его, колотит кулаками по его плечам, но он перехватывает её запястья одной рукой и заводит над головой. Он тяжело дышит. Лицо над ней искажено — не злобой, не жестокостью. Одержимостью. Он смотрит на неё, как на что-то непостижимое, что-то, что нужно сломать, чтобы понять. — Я не знаю, что ты со мной делаешь, — шепчет он, и в голосе прорезывается голодная тьма. — Это как порча. Как проклятие. Но это наваждение пройдёт. Я возьму тебя — и оно пройдёт. Она вскрикивает короткое: — Ні.!.. Её тело выгибается под ним, но он держит крепко. Он входит в неё медленно, будто наслаждаясь ее мучениями, и начинает двигаться. Движения жёсткие, ритмичные, но лицо его при этом странно сосредоточенное. Как у человека, который пытается разгадать загадку. Он смотрит на неё, не отрываясь, даже когда закусывает губу от собственного удовольствия... ...Теперь она на животе, лицом в подушку. Он берёт её сзади — глубже, грубее. Одна рука сжимает ее шею, другая — держит за бедро. Слышны только хриплое дыхание, стоны мужчины и её сдавленные рыдания. Он двигается всё быстрее, всё отчаяннее и наконец кончает с громким, почти звериным стоном, запрокинув голову. На несколько секунд он замирает тяжело дыша, всё ещё находясь внутри неё. Потом отпускает, лишь для того, чтоб продолжить... ...Коралловые бусины валяются на полу, как капли застывшей крови... ...Люциус уже одет. Поправляет манжеты, одёргивает мантию, приглаживает волосы. Он медлит. Подходит к кровати, наклоняется и нежно, почти с благоговением проводит пальцами по её щеке, все еще мокрой от слёз. По распухшим искусанным губам. По шее, на которой расцветают багровые кровоподтеки. ...Она резко поворачивается к нему. В её глазах больше нет ужаса. Только ненависть. Чистая, белая, ледяная. И она говорит — злостно, твёрдо, будто очнувшись от кошмара: — Як щастя в руки прийде — зникне, Крізь пальці витече, мов мла. Скільки болю мені відміряв, Стільки доля віддасть сповна. Люциус смотрит на неё долгим, странным взглядом. Что-то мелькает в его лице — может быть, тень узнавания или знания. Может быть, страх. А может, что-то более тёмное — желание запомнить этот голос навсегда. Палочка поднимается. — Обливиэйт. Вспышка света. И темнота.

***

Снейпа выбросило из Омута Памяти. Он отшатнулся, врезался спиной в книжный стеллаж, не чувствуя боли. Ноги подкосились, и он сполз на пол, сжимая голову руками. Его трясло. Он многое видел. Первая магическая война: Пожиратели забавлялись с маггловскими девушками, а потом убивали их — ему приходилось стоять и смотреть, потому что роль шпиона не позволяла отвернуться. Вторая магическая война: та же грязь, только циничнее. Он привык думать, что его ничем не проймёшь. Но это... Это был не безликий Пожиратель в маске. Не пьяный отморозок, не садист, наслаждающийся чужой болью. Это был Люциус. Его бывший друг, соратник, тот самый холёный, лощёный аристократ, который брезговал пылью на ботинках и смотрел на маглов как на мусор. Тот, с кем они пили огневиски у камина, обсуждали политику, смеялись над дураками в Министерстве. Тот, кто попросил его, Снейпа, крестить своего сына Драко. Тот, с кем Снейп прошел жизнь. И этот же человек — одержимый, потерявший волю, доведённый до животного исступления дикий зверь — вломился в чужой дом, оглушил мужчину, изнасиловал молодую жену и стёр ей память. Не для мести или развлечения, а потому что увидел её — и сорвался. Как зверь, почуявший самку. «Я возьму тебя — и это наваждение пройдёт», — звучали слова Люциуса в голове зельевара. Он не собирался оплодотворять её. Не думал о возможном наследнике. Не планировал. Он просто обезумел. А потом стёр ей память и ушёл. Снейп прижал ладони к лицу. Пальцы дрожали. Из горла вырвался звук — низкий, сдавленный, похожий не то на рыдание, не то на хрип. Он не умел плакать — разучился за годы службы двум хозяевам, — но где-то внутри что-то ломалось. Ему казалось, что он все еще чувствует запах ладана и её слёз. Что он всё ещё слышит стук коралловых бусин по половицам. — Ты... — прошептал он в пустоту, обращаясь к Люциусу, которого здесь не было. — Ты, кто брезговал пылью на мантии. Ты, кто цедил «маггловская грязь» сквозь зубы. Ты все время врал и ты... ты... сделал это с ней. Он поднялся — медленно, тяжело, опираясь на стеллаж. Извлёк воспоминание обратно в фиал, закупорил, спрятал во внутренний карман мантии. — Я убью его, — произнёс он тихо и ровно. — Ради неё -- убью. Ты никогда к ней не приблизишься. Пока я жив — никогда. Он вышел из кабинета. В коридоре было темно и тихо. За окнами кружилл крупный снег когда Снейп шёл назад к своим подземельям. Как смотреть Владанне в глаза, зная то, что он знает теперь?. Но он знал твёрдо: она больше никогда не останется без защиты. Никто не знал, что он видел. Никто не узнает.

***

Поздний вечер, незаметно перетекавший в глубокую ночь, сгустился над Хогвартсом до чернильной густоты. В кабинете директора горел лишь камин. Оранжевые языки пламени отражались в оконных стёклах и дрожащими тенями скользили по стенам. Минерва МакГонагалл сидела за массивным дубовым столом, сцепив пальцы в замок. Напротив, у каминной полки, застыл Северус Снейп — прямой, неподвижный, словно выкованный из чёрной стали. Несколько минут назад он изложил свой план: убрать Люциуса Малфоя с доски, не позволив ему приблизиться к Владанне ещё сильнее. Проблема заключалась в том, что любой ход оставлял их в проигрышном положении. Если обвинить Малфоя публично, потребуются доказательства. Не догадки. Не подозрения. Доказательства. Но единственный человек, способный подтвердить преступление, ничего о нём не помнил. Воспоминания Владанны были уничтожены рукой самого насильника двенадцать лет назад. Оставался Николас. Кровное родство между ним и Люциусом можно было доказать. Это подтвердило бы сам факт зачатия. Но вместе с этим открыло бы другую дверь — куда более опасную. Поскольку факт насилия невозможно было подтвердить, по законам магического мира Малфой получил бы возможность заявить права на собственного сына. А вместе с сыном неизбежно получил бы и его мать. Никто из присутствующих не сомневался: Владанна никогда не оставит ребёнка. Получалось, что даже его поражение превращалось в победу. Обсуждалась и другая идея — та самая, которую неожиданно предложил Николас. Брак. Снейп невольно поморщился при воспоминании об этом разговоре. Теоретически подобный союз мог бы поставить между Владанной и Люциусом непреодолимую преграду. Но существовала одна маленькая проблема: сама Владанна об этом ничего не знала. Их отношения ещё не приблизились к той черте, за которой мужчина может сделать женщине предложение, не объясняя, что речь идёт не столько о любви, сколько о спасении. А это было бы нечестно. Был ещё один путь, который действительно мог уничтожить позиции Малфоя. Но он требовал времени. Времени на поиск способа обойтись без снятия Обливиэйта. Времени на естественное восстановление воспоминаний Владанны. Времени на то, чтобы вернуть женщине правду. Именно времени у них почти не осталось. Каждая идея упиралась в тупик. Каждый ход оборачивался новой ловушкой. И чем дольше длилось обсуждение, тем отчётливее становилось понимание: как ни поверни доску, Люциус Малфой по-прежнему оставался в выигрыше. — Вы понимаете, Северус, с чем мы столкнёмся, если попытаемся выдвинуть против Люциуса Малфоя обвинение в изнасиловании? — голос Минервы, обычно твёрдый и резкий, звучал глухо от усталости. — У нас нет показаний жертвы. Нет воспоминаний. Нет признания. Ничего, что выдержало бы хотя бы формальную проверку. Владанна ничего не помнит. Более того — она не поверит нам. Не поверит ни единому слову о человеке, чьи ухаживания принимает и чьи письма перечитывает. Потому что двенадцать лет назад он стёр ей память Обливиэйтом, а теперь ещё и подавляет её волю этой проклятой подвеской. МакГонагалл тяжело вздохнула и покачала головой. — А Совет попечителей... Вы прекрасно знаете его состав. Восемь из двенадцати голосов принадлежат либо дальним родственникам Малфоев, либо людям, которые обязаны им своим положением, деньгами или услугами. Нас не то что не станут слушать -- нас высмеют и выбросят прошение в камин ещё до того, как мы закончим излагать обвинение. А после этого Люциус поймёт, что мы начали против него игру и станет вдвое осторожнее. Снейп повернулся к ней. Его лицо, подсвеченное снизу багровыми отблесками пламени, казалось вырезанным из камня — но в чёрных глазах кипела холодная, сдерживаемая ярость. — А если мы ничего не предпримем, — отрезал он, — он получит её навсегда. Брак. Клятвы. Ещё одного наследника под его полным контролем. И от неё останется пустая оболочка с фамилией Малфой. Вы этого хотите, Минерва? — Разумеется нет, — она сняла очки и устало потёрла переносицу. — Но я хочу понять. Вы предлагаете идти в Совет с обвинением прямо сейчас? — Нет. Я предлагаю подготовить почву, — Снейп опустился в кресло напротив неё — резко, почти рухнул. — Обвинение в изнасиловании — не единственное, что можно предъявить Люциусу. У него есть другие уязвимости. Давление на членов Совета. Финансовые махинации с имуществом тех, кто исчез при Тёмном Лорде. Тайные контакты с беглыми Пожирателями — а они у него есть. Поговаривают, что Пожиратели выходили с ним на связь. Флитвик уже проверяет кое-какие слухи в Министерстве. Там тоже есть люди, которым Малфой перешёл дорогу. Если мы сумеем ослабить его политически — урезать влияние, лишить союзников, — то когда дойдёт до главного обвинения, у него будет меньше возможностей отбиться. МакГонагалл медленно кивнула. — Политическая атака... Это займёт время. Месяцы. У нас есть столько? — Нет, — признал Снейп. — Поэтому мы действуем с двух сторон одновременно. Я не хочу, чтоб дошло до того, что я буду вынужден снять с неё Обливиэйт. Риски высоки: если я вторгнусь в её разум без разрешения она может забыть, кто она, и стать вечным пациентом специального отделения больницы святого Мунго. В лучшем случае она может возненавидеть меня. Но вмешательство в ее разум -- крайний вариант, если Люциус предложит ей замужество (а он рано или поздно предложит). Только тогда я могу вмешаться и показать ей правду. — Вы в своём уме? — МакГонагалл уставилась на него. — Это магия памяти. Если что-то пойдёт не так, Вы сотрёте не только блок — Вы сотрёте её. Её личность, её воспоминания, её саму. Она окажется в положении родителей Лонгботтома, и проведёт там остаток жизни, улыбаясь в потолок. — Я знаю, — голос Снейпа стал тихим,. — Я знаю риски лучше, чем кто-либо. Я видел, что бывает с разумом, в который вторглись грубо. Именно поэтому я не лезу в её голову прямо сейчас. Я готовлюсь. И я пойду на это только в одном случае — если он предложит ей замужество. Потому что после брака мне будет уже нечего спасать. МакГонагалл долго сидела неподвижно, глядя в огонь. Потом медленно заговорила, подбирая каждое слово: — Значит, три линии. Первая: мы ждём, и если Малфой делает следующий шаг — предъявляем ему ультиматум. Вторая: Флитвик собирает политический компромат и создает давление на него через прессу и Министерство. Третья: если ничего не помогает и он всё равно подходит к порогу брака — вы вторгаетесь в её разум, рискуя её душой. — И есть ещё четвёртая, — произнёс новый голос — мягкий, шелестящий, как страницы старой книги. Портрет Дамблдора зашевелился. Старый волшебник, до сих пор делавший вид, что дремлет, открыл глаза. Даже нарисованные, они сохранили печальную, всепонимающую мудрость. — Четвёртая? — МакГонагалл повернулась к нему. — Публичное обвинение через Николаса. Без участия его матери. Мальчик обвиняет Люциуса Малфоя в насильственном зачатии. Не Владанна — только он. Она может оставаться в неведении. Но магия рода услышит его. И тогда последствия для Люциуса будут таковы, каких не добиться ни Министерству, ни Совету. — Это же... ребёнок, — выдохнула Минерва. — Это наследник, — поправил Дамблдор. — Кровь рода Богдан говорит его устами. И если дело дойдёт до этого — у него будет право. Древние законы магии признают право рода на защиту своей крови. Миссис Кириак — глава древнего мольфарского рода Богдан. Её сын, Николас, — её наследник. И он — живое доказательство преступления. Его зачатие было насильственным. Это преступление не только против женщины, но и против самого рода Богдан. Если мальчик публично обвинит Люциуса Малфоя в насильственном зачатии (и, что важнее, призовёт магию как свидетельницу) это может пробудить родовую защиту. Магия сама начнёт восстанавливать нарушенное равновесие, не позволив Люциусу даже приблизится к Владанне. И тогда Люциус, при всём его желании, не получит ее. Тишина повисла в кабинете — такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. МакГонагалл побледнела. Снейп стиснул подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Вы предлагаете, — медленно, очень медленно произнесла Минерва, — Выставить одиннадцатилетнего мальчика перед всем магическим сообществом и заставить его объявить, что он — дитя насилия? Что его собственное рождение — результат преступления? — Я предлагаю ему право, — мягко поправил Дамблдор. — Право, которое у него есть по крови. Он — не просто ребёнок. Он — наследник двух древних родов и его голос в защиту матери может оказаться весомее, чем все наши усилия вместе взятые. И да, Минерва, он будет защищать мать, даже если она ничего не помнит. Потому что его право — это право рода. Род помнит. Кровь помнит. Магия помнит. И если он призовёт ее -- она откликнется. Снейп смотрел в огонь. Его пальцы, сжатые на подлокотнике кресла, побелели. — И ещё, — продолжал Дамблдор, — если ритуал снятия Обливиэйта будет проводиться не как атака, а как защита рода… Если Николас даст своё разрешение на вторжение в память матери, магия признает его право. Тогда легилименция не встретит сопротивления. И шанс сохранить её личность возрастёт. — Возрастёт, — повторил Снейп глухо. — Но не станет гарантией. Ничто не станет. — Поэтому это — самый крайний случай, — твёрдо сказала МакГонагалл. — Мы не лезем в её голову, пока не исчерпаны все другие пути. Мы не выставляем мальчика, пока стены не рушатся нам на плечи. Но мы знаем, что эти пути есть. Снейп подался вперёд. — А если Люциус просто заберёт Владанну с сыном в Мэнор раньше? А если мальчик сломается под этим грузом? Вы предлагаете рискнуть ребёнком как инструментом! — Я предлагаю рискнуть всем, — голос Дамблдора прозвучал твёрже. — Потому что на кону — не только свобода выбора женщины. На кону — её личность. Её душа. Если Люциус завершит начатое, она перестанет существовать как Владанна Кириак. Останется только новая леди Малфой — послушная, пустая, украденная у самой себя. Я понимаю цену. Но иногда, Северус, спасение требует жертв не только от нас, но и от тех, кого мы любим. Не Вам ли это знать лучше всех? -- Неужели она мало страдала? -- горько прошептал Снейп и закрыл лицо руками. МакГонагалл сняла очки и долго смотрела в огонь. Потом заговорила — медленно, подбирая каждое слово. — Значит, у нас в целом есть три линии. Первая — политическая атака через Министерство. Флитвик сливает его связи с Пожирателями, распускает слухи о махинациях с имуществом и давлении на Совет. Это ослабит его позиции и даст нам время. Вторая — возможное снятие Обливиэйта через Легилименцию. Но это последний рубеж: если Люциус предложит ей замужество, вы, Северус, вмешаетесь и вернёте ей память. Третья — как самый крайний вариант, если первые два не сработают или окажутся недостаточными, — призыв родовой защиты через Николаса. Мальчик получает право публично обвинить Люциуса в насильственном зачатии и призвать магию в свидетельницы, даже если у его матери отсутствует часть воспоминаний. Снейп сидел, глядя в камин, и пламя отражалось в его чёрных глазах дрожащими злыми точками. — Это слишком много «если», — произнёс он глухо. — Слишком много переменных. Слишком много рисков. — Это всё, что у нас есть, — ответила МакГонагалл. Он помолчал. Потом коротко, резко кивнул. — Тогда мы спросим Николаса когда придёт время. Не сейчас — сейчас он и так перегружен всем этим. Но когда настанет момент, он должен знать, что у него есть такое право. И сделать выбор сам. — Он сильнее, чем кажется, — негромко добавила Минерва. — Весь в мать. -- эхом откликнулся Северус усталым голосом. Дамблдор на портрете вновь заговорил. — И ещё одно. Если снятие Обливиэйта будет проводиться не как атака на разум, а как восстановление справедливости с согласия крови... Если возвращение памяти будет происходить после того, как Николас даст своё разрешение на вторжение в память матери, Легилименция встретит меньше сопротивления. Потому что это будет не просто вторжением — это будет защитой рода, санкционированной наследником. Снейп медленно кивнул. — Тогда шансы возрастут. Значительно. — Но всё это — лишь если Люциус не остановится, — резюмировала МакГонагалл. — А он не остановится. — Значит, готовимся, — Снейп поднялся. — Я забираю свои слова обратно, Минерва. Вы правы: политическая атака не сработает без главного удара. Но она расчистит поле. И когда придёт время — а оно придёт, — мы ударим не с одной стороны, а с трёх. Он направился к двери, но МакГонагалл остановила его. — Северус. Что с Драко? Вы сказали, он видел то воспоминание отца. Вы же понимаете, что это может быть... опасно для него самого.?. Снейп замер у порога, не оборачиваясь. Он тоже видел его. — Он справится. Он уже справился. Он сильнее, чем думает о себе. И он не повторит судьбу своего отца. Я в этом уверен. Он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. МакГонагалл осталась одна в компании спящих портретов и угасающего огня. Она смотрела в пламя долго и видела не длинные языки пламени, а одиннадцатилетнего мальчика с серыми глазами и ту, за свободу которой они сейчас так отчаянно боролись. Где-то в глубине замка, в подземелях Слизерина, спал Драко Малфой. Где-то в башне Рейвенкло ворочался без сна Николас. А далеко за стенами Хогвартса, в Малфой-мэноре, Люциус сидел у камина и смотрел на стопку чистой пергаментной бумаги, готовясь писать Владанне следующее письмо.

Два дня спустя...

Сова ударила в окно библиотеки Малфой-мэнора ранним утром, неся в лапках «Ежедневный Пророк» в кожаном футляре. Люциус, в халате поверх брюк, плохо спавший который день, босиком подошёл к окну, отвязал футляр и развернул ещё пахнущий типографской краской номер. Крупный заголовок ударил в глаза:

ИМПЕРИЯ ИМУЩЕСТВА МАЛФОЕВ -- КОЛОСС НА ГЛИНЯНЫХ НОГАХ?

Как Люциус Малфой обогащался на двух магических войнах

Расследование Риты Скитер, специальный выпуск

«Источники в Министерстве и Гринготтсе подтверждают: значительная часть состояния Малфоев приобретена незаконно. В 1982–1985 годах, когда Аврорат разбирал завалы Первой войны, Люциус Малфой скупал через подставных лиц поместья тех волшебников, кто исчез навсегда. Взятки чиновникам Отдела учёта магического имущества, фиктивные аукционы, исчезнувшие гоблинские расписки. Ко Второй войне он успел вывести капитал через цепочку ширм, недоступных для конфискации. Сейчас Министерство инициирует повторную проверку всех сделок. Гринготтс заморозил хранилище Малфоев до выяснения. Сам мистер Малфой вызван на допрос...»

Пальцы сжали газету так, что бумага пошла складками. Затем он коротко, зло выдохнул и швырнул «Пророк» в камин. Огонь сожрал газету за секунды, но слова уже въелись в мозг. Проклятая Рита Скитер. Кто-то грамотно её накормил. Кто-то, кто знал о сделках восемьдесят второго. Он знал лишь немногих, кто мог встать на его пути. — Значит, война, — произнёс он в пустоту библиотеки. Не теряя ни минуты, он прошёл к столу, где лежал серебряный поднос с флакончиком летучего пороха, и бросил щепотку в камин. — Родерик Гринграсс! — отчеканил он в зелёное пламя. Через секунду в огне материализовалось лицо — пожилой волшебник в очках, явно только что разбуженный. — Мистер Малфой? Что случилось?.. — Ты читал «Пророк», Родерик? Нет? Так почитай. И готовь встречный иск о клевете. Мне нужно, чтобы к полудню у тебя был черновик заявления в Визенгамот. — Вы серьёзно? — Это серьёзнее, чем ты думаешь, Родерик. — Голос Люциуса был ледяным. — Кто-то порылся в моих делах двадцатилетней давности. Я хочу знать, кто. И хочу, чтобы Скитер подавилась этой статьёй. Жду от тебя сову через три часа. Он оборвал связь, не прощаясь. В камине снова заплясало обычное пламя, но ненадолго. Он вновь вспыхнул зелёным спустя несколько секунд, Люциус даже не успел сделать глоток Огневиски, которое налил в граненый хрустальный стакан. Без приглашения из огня вышли трое мужчин. Джон Долиш, которого Люциус помнил ещё сопливым стажёром, теперь стоял в мантии старшего аврора с каменным лицом и свитком с печатью Визенгамота в руках. За ним стояли еще двое молодых авроров в алых мантиях. — Люциус Абраксас Малфой, — произнёс Долиш, разворачивая пергамент с гербовой печатью. — Министерство магии имеет ордер на обыск Малфой-мэнора в связи с расследованием о фнансовых махинациях. Также Вы обязаны явиться в Отдел магического правопорядка для дачи показаний. Люциус медленно поднялся с кресла. Взгляд его был спокоен как у человека, который знает цену себе и своим словам. — Ордер, — повторил он, растягивая слово. — Ну разумеется. Прошу, Долиш. Обыскивайте. Но предупреждаю: в этом доме есть артефакты, которые не прощают фамильярности. Если кто-то из ваших людей решит залезть в шкатулку моей покойной жены, я не гарантирую, что он сохранит пальцы. Один из молодых авроров побледнел. Долиш проигнорировал. — Ваше содействие оценят, — сухо ответил он и кивнул своим. Обыск длился два часа. Авроры рассредоточились по поместью. Их шаги гулко разносились по мраморным полам, хлопали двери шкафов, звенели задетые артефакты. Люциус всё это время простоял посреди библиотеки, не присев и не обронив ни слова. Он слушал, как чужие люди роются в его вещах и запоминал. Впрочем, авроры, конечно же, не нашли ничего. Три часа Мэнор проверяли заклинаниями сканирования, простукивали стен, задавали вежливо-холодные вопросы. Малфой-мэнор хранил свои секреты крепко: документы прятались в потайных сейфах за ложными панелями, тёмные артефакты молчали, не выдавая себя, а фальшивые расписки не смог бы обнаружить и сам темный лорд, если бы вновь вернулся и этого захотел. Начальник патруля — молодой, веснушчатый, слишком старающийся выглядеть суровым выдавливал сбивчивые извинения и отводил глаза. Люциус снисходительно улыбался, но сам факт обыска... Скитер раздует это на первую полосу. Еще через час Люциуса препроводили в Министерство, в кабинет для допросов. Без окон, с магловской лампой, бьющей прямо в лицо. Долиш и с ним ещё двое в штатском — из Финансового отдела — сидели напротив. — Мистер Малфой, — начал Долиш, раскладывая перед собой свитки, — в период между Первой и Второй Магической Войнами Вы приобрели не менее семи поместий, ранее принадлежавших семьям волшебников. Семьи исчезли. Поместья перешли к вам. Как Вы это объясните? Люциус чуть склонил голову к плечу. В свете лампы его острые скулы казались вырезанными из слоновой кости. — Я объясню это просто, господа. Аукционы. Открытые, зарегистрированные в Гринготтсе, с номерами лотов и записями в гоблинских книгах. Я покупал недвижимость. Легально. То, что предыдущие владельцы исчезли — трагедия, но я к ней отношения не имею. Подавайте запрос в Гринготтс — уверен, там подтвердят. — Гринготтс, — вставил один из штатских, — уже заморозил Ваше хранилище, мистер Малфой. Гоблины обнаружили несоответствия в отчётности тех лет. Люциус медленно перевёл взгляд на говорившего. Уголок его губ чуть дрогнул, выдавая не улыбку, а скорее холодное презрение. — Несоответствия, — повторил он. — Забавно. Почти двадцать лет гоблины не находили никаких несоответствий, а сегодня внезапно нашли. Надо же. Скажите, господин... простите, ваше имя?.. А, неважно. Скажите — не совпало ли это внезапное открытие с публикацией забавной статьи в «Пророке»? Нет? Странно. Обычно у Министерства прекрасная координация. Долиш нахмурился. — Мистер Малфой, это допрос. Будьте добры отвечать по существу. — Лорд Малфой, будьте так любезны. Я отвечаю по существу, Джон, — Люциус впервые назвал его по имени, и это прозвучало почти как оскорбление. — По существу: я не признаю обвинений. Все мои сделки законны, все налоги уплачены, все регистрации заверены. Если у Министерства есть доказательства обратного — предъявите их. Если нет — я буду настаивать на публичных извинениях в «Пророке». На первой полосе, рядом с портретом Риты Скитер. Думаю, это будет прекрасное соседство... Допрос длился до вечера. Вопросы, свитки, опять вопросы. К ночи его отпустили — под магический надзор, без права покидать Малфой-мэнор и с обязательством являться в Министерство раз в день. Он вернулся в пустой дом. Сел за стол в своем кабинете. Достал лист пергамента.

«Любовь моя, — написал он. — Мои дела идут хуже, чем я ожидал, но ты не тревожься. Я разберусь с этим. Думать о тебе — единственное, что удерживает меня на плаву. Вынужденная разлука с тобой ранит больше, чем все допросы вместе взятые. Но если ты напишешь мне хоть слово, хоть одну строчку -- это утешит меня в моем обреченном одиночестве. Скоро мы встретимся. Я обещаю. Твой Л.М.»

Он выслал письмо с совой. Ответ пришёл незамедлительно. Короткий, на простом пергаменте, в нем сквозила нежность и ожидание.

«Здравствуй, Люциус. Я читала «Пророк». Не знаю, правда ли это, но знаю, что ты способен на многое — и на доброе, и на страшное. Но я вижу, что ты борешься. И я вижу, что ты не отступаешь перед трудностями. Я каждый вечер жду филина, который принесет мне весточку от тебя. Жду нашей встречи. Владанна.»

Люциус перечитал письмо трижды. Потом аккуратно сложил его и убрал в нагрудный карман, ближе к сердцу.

***

Две недели прошли вязко, как смола. Допросы, явки, отчёты адвокатов, проверки Министерства. Гоблины разморозили часть счетов после первого же протеста Гринграсса, но осадок остался. И вот, спустя четырнадцать дней, Люциус получил официальную сову: магический надзор снят, ограничения на перемещение аннулированы ввиду недостаточности улик. Он прочёл пергамент, и впервые за две недели его губы тронула усмешка. Никто не смеет становится на пути Лорда Малфоя. Он свернул пергамент, взял палочку, накинул дорожную мантию и спешно аппарировал. Он появился на опушке Запретного леса в поздних сумерках. Снег здесь лежал нетронутый, а воздух был колюч и свеж. И впереди, у самой кромки деревьев, он увидел фигуру. Женскую. Знакомую. Тёмные кудри, выбившиеся из-под капюшона. Владанна. И она шла в лес. Одна. В такой час. «Что ты делаешь здесь, любовь моя?» — пронеслось у него в голове. Мысли разгоняли кровь и заставляли бится чаще его черствое сердце. Но он не окликнул её, а тихо, бесшумно двинулся следом, как когда-то ходил в рейды с Пожирателями. Палочка легла в ладонь сама собой. Он не знал, куда она идёт и зачем. Но это -- Запретный Лес, и одному Мерлину известно, кто может там встретится. Он будет рядом. * название этой главы -- Gróttasöngr -- это "песнь мельницы" на скандинавском. Древняя легенда о том как великанши Фенья и Менья мололи на жерновах мельницы богатство для жадного конунга Фроди. Жернова Гротти могли молоть не только муку, но и судьбу целых народов. Когда конунг стал беспощадным и ненасытным до власти человеком, не давая отдыхать своим рабыням, помнившим ещё битвы в подземном мире, вещие девы-великанши смололи его судьбу и прирекли на погибель... Мне показалось очень аллегорическим, судя по тому как развился сюжет🫣 ** я опять выхожу на работу на три дня, новую главу отредактирую и выставлю как только появится возможность))) спасибо всем кто остается со мной!!! буду рада лайкам и коментариям!!!