Часть 44 Ты не можешь умереть

неделей ранее (или около того)... Тот сырой и ветреный ноябрь, когда серое небо нависало над замком так низко, будто давя на каменные башни, а дни тянулись один за другим, сливаясь в одно бесцветное пятно, Владанна Кириак (в девичестве Богдан) проживала в полусне. В приглушённой тишине между реальностью и зыбким сном, где всё происходящее казалось ненадёжным, чуть смещённым, не до конца настоящим. Днём — занятия, привычные разговоры и натянутая на лицо спокойная улыбка... Студенты полюбили ее, ведь она не скучно вещала с кафедры, подобно другим преподавателям, а низким голосом с едва заметным акцентом рассказывала о легендах и преданиях своего народа, сама увлекаясь настолько, что уставшие, чуть сонные подростки, удобно устроившись за партами, будто в дрёме, видели и суровые, но прекрасные Карпаты, и Чугайсера, который танцевал с путниками у костра, и Нявок, приобретающих вид возлюбленных для зазевавшихся мужчин, и Блуда, не позволявшего выйти из лесной чащи, и даже будто издалека слышали глухой стук Блукаючої Сокири... Тишина на ее уроках была такой ощутимой, что ей воистину мог позавидовать даже гроза подземелий Северус Снейп. Владанна так же полюбила этих рано повзрослевших детей, и старалась привить им главное качество -- человечность, часто недоступное как магам, так и магглам. Никто и подумать не мог, что эта собранная и одухотворённая молодая женщина каждую ночь просыпалась от собственных криков. Снаружи она выглядела собрано, ровно, но внутри держалось напряжение, которое не отпускало и не давало ей вдохнуть до конца. По вечерам сова приносила ей письма от Люциуса. Он писал о делах, о неправильных гоблинских расчётах, о переговорах и обвинениях авроров и следователей Визенгамота, которые приходилось распутывать ежедневно. Между этими сухими строками неизменно вставлялись строки о ней: что он думает о ней слишком часто, что Хогвартс и всё, что ее окружает, раздражающе далеко от него, что он ловит себя на том, что его разум неизменно возвращался к ней, даже когда он пытался думать о другом. Он писал, что не позволит расстоянию ослабить то, что между ними есть, превратив это в разлуку, отчуждение и холодную тишину. Что отказывается принимать ситуацию, в которой она существует где-то отдельно от него слишком долго. И что, как только он разберётся с тем, что удерживает его в Лондоне и Уилтшире, он вернёт себе право быть рядом с ней, как нечто, что изначально не подлежало сомнению. После таких писем внутри у неё разливалось тёплое спокойствие. Мысли становились мягче, дыхание ровнее, на губах сама собой появлялась невольная улыбка. В эти моменты она не замечала ни пристального, слишком внимательного взгляда своего сына Николаса, ни той тихой скрытой боли, с которой за ней наблюдал Снейп. Он провожал ее взглядом каждый раз, когда они виделись. Нет, они не перестали разговаривать, по-прежнему споря о свойствах зелий, обмениваясь книгами, обсуждая древние ритуалы и тонкости восточноевропейской магии. Но теперь почти в каждом разговоре чувствовалась едва уловимая натянутость. Всё началось с короткого, подчеркнуто вежливого диалога в коридоре, когда оба шли на уроки. — Профессор Кириак, — негромко произнёс Снейп, — я правильно понимаю, что Вы поддерживаете переписку с лордом Малфоем? — Правильно. — И Вас совершенно не смущает, что этот человек опасен? Она спокойно выдержала его взгляд. — Не опаснее Вас, профессор Снейп. Черные глаза Снейпа недобро блеснули и ноздри раздулись от едва сдерживаемого гнева. — Что об этом думает Ваш сын? Владанна едва заметно приподняла подбородок. — Насколько мне известно, детей не принято назначать опекунами собственных родителей. — Директор МакГонагалл знает? — Не думаю, что в обязанности директора входит знакомиться с содержанием личной переписки преподавателей. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Снейп первым отвёл взгляд. — Разумеется. Он произнёс это так холодно, что женщина внутренне поёжилась. После этого они разошлись каждый по своим аудиториям. К этому разговору больше не возвращались, но с тех пор между ними поселилось невидимое, почти неощутимое напряжение. Оно не мешало работать вместе, не превращалось во вражду, но теперь каждое случайное молчание длилось чуть дольше, а каждый взгляд становился чуть тяжелее. А ночью вновь приходили кошмары. Снова и снова: тень, наваливающаяся тяжестью, запах, неуловимо знакомый, мужской, смесь сандала и чего-то металлического, чужие руки, чужая воля, и её собственный голос, которого Владанна не слышит, но знает, что кричит, срывая голос. Просыпалась она в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и подолгу сидела на краю постели, глядя в тёмное окно за пеленой дождя. Но были и другие сны. Те, от которых она просыпалась с пылающими щеками, с пересохшим горлом, с пульсом, бьющимся не в висках, а ниже, в животе. В этих снах приходил он, Люциус. Она чувствовала на себе его руки, властные и нежные одновременно; его голос шептал ей что-то низкое, гортанное — она не разбирала слов, но сердцем помнила каждое; его требовательные, жаркие поцелуи, от которых она выгибалась на постели, цепляясь пальцами за простыни. В этих снах он называл её «любовь моя», и она ему верила. А проснувшись, она лежала, прижав ладони к горящему лицу и ненавидела себя за то, что тело пело. Ужас и постыдная жажда, срастаясь в одно, медленно и неотвратимо подтачивали в её сознании невидимую стену, о которой она даже не догадывалась. Стена эта дала трещину ещё раньше, когда мадам Помфри спросила, не было ли у нее ментальных воздействий; когда на балу Драко бросил в лицо отцу: «...Может быть, память профессора Кириак снова нуждается в коррекции?..» Тогда она не поняла. Вернее — не позволила себе понять. Теперь, в середине ноября, сидя у камина в своей гостиной после очередного кошмара, она прокручивала в голове всё, что знала. Вопросы Помфри. Слова Драко. Предостережения Снейпа. Взгляды коллег, когда они думали, что она не видит. Обливиэйт. (слово, которое она боялась даже произносить мысленно.) И эта подвеска на шее, серебряный полумесяц с рубином, который она никак не могла заставить себя снять — руки не слушались, стоило лишь подумать об этом. Владанна дотошно анализировала и вспоминала всю свою жизнь до этого момента, и в конце-концов пришла к выводу, что единственное, чего она не помнит -- это ее первая брачная ночь. Да, они с Василием пили вино и медовуху, как и положено новобрачным в ее родных краях, но это не могло объяснить, почему сама ночь и все что происходило тогда она забыла совершенно. Со времени, когда молодой муж вышел проверить загон с худобой и до того момента, как они проснулись утром в одной кровати -- полная, непроглядная тьма. Было ощущение, что кто-то вырвал целую страницу ее жизни, не оставив даже клочка. Но кто? Зачем? С каким умыслом? Она не знала, все больше мучаясь и теряясь в догадках. "Со мной что-то сделали. И я это выясню." В одну из ночей, проснувшись от очередного вязкого кошмара, она не стала пить зелье "Сна без сновидений", любезно предоставленное Помфри. Вместо этого она достала медную плошку, поставила ее на прикроватном столике и бросила в неё сухие травы: полынь — чтобы отогнать зло, арнику -- чтоб укрепить свои силы, чебрец -- чтоб очистить мысли, сосредоточится и призвать духов предков. Она легла прямо на кровати, вытянув руки вдоль тела и закрыла глаза. Комната наполнилась дымом — горьковатым, терпким, пахнущим детством и Карпатами. «Мамо Мирославо, — позвала она беззвучно. — Бабцю Оксано. Прабабцю Текле. Прийдіть до мене. Поможіть мені згадати. Я думаю, що хтось украв мою пам'ять. Допоможіть повернути її». Сизый дымок окутал комнату, неспешно проткрывая завесу в другой мир... И они пришли. Их явление не было видением -- оно было реальностью. Владанна открыла глаза. Она лежала в своей постели, но комната вокруг неё изменилась: стены Хогвартса истаяли, вместо них проступили беленые известкой стены родной хаты в Криворивне, с пучками сушёных трав под потолком, с вышитыми рушниками на иконах. Лунный свет, который лился в окно, был золотистым, густым, как свежий мёд. Перед ней стояли три женщины. Мать — Мирослава, какой Владанна запомнила её в детстве: молодая, статная, с тёмной косой и синими, как горное озеро в сумерках, глазами. Она прижимала ладонь к груди. Лицо её было тревожным, исполненным такой нежности, что у Владанны перехватило горло. Бабушка Оксана — сухонькая, сгорбленная, с крючковатыми пальцами, держащими пучок иссушённого зверобоя. Она качала головой, и морщины на её лице шевелились, как трещины на старой коре. И прабабка Текля — та, что умерла за три года до рождения Владанны, но чей портрет висел в хате. Лицо — будто вырезанное из старого дерева, глаза — глубокие, бездонные, но не страшные. Она стояла чуть поодаль, и там, где ступали её босые ноги, половицы светились призрачным светом. — Доню, — произнесла мать, и голос её был тихим, как ветер в верхушках столетних буков. — Ти кличеш нас. Ми чуємо. — Ви маєте допомогти мені згадати, — прошептала Владанна. — Хтось викрав мої спогади. Скажіть мені, що сталося в той вечір, в останній день літа дванадцять років тому. Бабка Оксана перестала качать головой и посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Не маємо права, дитино, — сказала она, и в её голосе сквозил треск старого очага. — Закони нашого ремесла — ти їх знаєш не гірше за нас. Ми не можемо втручатися напряму. Мертві не говорять із живими про те, що було вкрадене. Інакше ми відкриємо ворота, через які хлине таке, що ти не втримаєш на плечах. — Але Ви прийшли на мій поклик, — выдохнула Владанна. — Ви почули. Значить, щось можете? Прабабка Текля заговорила впервые. Её голос был низким, как гул из глубокого колодца. — Можемо, — произнесла она. — Можемо нагадати тобі те, що ти знаєш сама. Ритуал, дитино. Ритуал, що повертає втрачене. Його проводять у дикому місці — у лісі, на болоті, де межа між світами тонка, як осінній лід. Треба принести дари духам: полин, звіробій, корінь аїру, омелу з столітнього дуба, попіл від бузинового дерева, воду з незамерзлого джерела, свіжий калач. Краплю своєї крові. I вогонь, запалений словом. Она подняла руку, и Владанна увидела, что звёзды за окном закружились быстрее. — У перші дні грудня, — продолжала прабабка, — є ніч, коли світиться перша зимова зірка. Це велике поганське свято. Велесова ніч. Саме в цю ніч межа стоншується настільки, що духи лісу чують кожне слово. Принесеш дари і попросиш повернути твоє. I тоді вони повернуть, але... — она замолчала. — Але що? — Владанна подалась вперёд. — Але ти дізнаєшся , що вкрадене в тебе... воно забране недарма, — медленно произнесла бабка Оксана, — i зрозумієш, що повернула пам'ять, але втратила спокій. Бо є знання, дитино, які гірші за невідання. Ти готова до цього? Владанна сглотнула. Мать Мирослава смотрела на неё с такой тоской, что сердце сжалось. — Я готова, — сказала она твёрдо. — Я хочу знати. Навіть якщо це зламає мене. Три женщины переглянулись. Потом мать шагнула ближе, и Владанна ощутила прикосновение — не физическое, а тепло, прошедшее сквозь кожу, мышцы, кости. — Тодi готуйся, — прошептала она. — Першi днi грудня. Знайди дике мiсце. Принеси дари. I не бiйся. Якщо духи вiдгукнуться — правда повернеться. Они начали таять. Сначала прабабка Текля — её фигура истончилась до лунного луча, и луч погас. Потом бабка Оксана — от неё остался запах сушёного зверобоя и треск половиц. Последней уходила мать. Она задержалась на миг, и Владанна услышала уже почти неслышный шепот: — Ти сильніша, ніж думаєш. Я завжди з тобою. И всё исчезло. Владанна открыла глаза. Она лежала на своей кровати в Хогвартсе. Рядом на столике стояла плошка с потухшими травами. Серый ноябрьский рассвет сочился в окно. Но внутри неё — впервые за долгое время — горел ровный, спокойный огонь. Она знала, что делать.

***

Закончились последние пары. День угасал, солнце скатилось за зубцы гор, и небо из серого стало угольно-синим, а потом и вовсе чёрным, усеянным первыми холодными звёздами. Владанна, одетая в теплую черную мантию с капюшоном, выскользнула из замка через боковую дверь у теплиц, которую редко запирали. Никто не видел. Никакого "Люмоса"... Только память, которая вела её сквозь темноту. Запретный лес встречал её не как врага, он дышал, перешёптывался кронами, раздвигал ветви, пропуская мольфарку. Владанна входила в лесную утробу и старые корни узнавали не шаги. Снег ещё не везде лёг, но земля уже промёрзла и хрустела под ногами сухой листвой и иголками. Она шла знакомым маршрутом, тем самым, которым однажды вела Снейпа, чтобы показать ему свою силу. Тогда здесь всё дышало магией — деревья-стражи, камни, поросшие мхом, забытые то ли друидами, то ли кем более старым, поляна, где трава светилась в лунном свете нездешней белизной. Теперь это место должно было стать чашей для её памяти. Она вышла на поляну. Луна висела прямо над головой — полная, налитая, как глаз зверя. Мшистый ковёр под ногами пружинил, воздух пах прелью и хвоей, и где-то далеко ухал филин. Владанна сбросила капюшон и огляделась -- место подходило. Она сделала несколько шагов по припорошенной снегом траве и остановилась. Тишина сгустилась. Звуки леса стихли. Слишком тихо. Так бывает перед страшной грозой. Палочка с сердцевиной волоса Песиголовця молниеносно выскочила из рукава, ложась в руку. Из-за деревьев вышли трое. Чёрные мантии до земли, капюшоны низко надвинуты, на лицах -- маски, но в прорезях — горящие, злые, голодные глаза. Они выходили не торопясь, уверенно, словно хищники, взявшие добычу в кольцо. — А вот и та самая... — протянул первый, коренастый, с кривым шрамом, исчезавшим под воротом. Его голос звучал гаденько, вкрадчиво. — Подстилка, на которую положил глаз старший Малфой. Скользкий предатель совсем голову от нее потерял. — Я видел её колдо в Пророке, — второй, высокий и тощий, прищёлкнул языком. — Но в жизни она куда аппетитнее. Я бы и сам... — он не закончил, сделав жест, от которого у Владанны сжалось всё внутри. -- Она действительно хороша, -- опять протянул первый наставляя палочку на Владанну, -- Неудивително, что старый змей решил за ней приударить. Какая женщина... Это вам не маггловская девка из подворотни. "Не паниковать. Пока они разговаривают — они не атакуют. Время. Мне нужно только немного времени." — Чего вы хотите? Вы ведь не ради разговора пришли сюда? Если собираетесь убить — убивайте, если нет, объясните, зачем я вам понадобилась. -- Голос женщины не дрогнул и пальцы покрепче сжали палочку. -- Не дёргайся, красавица, -- опять проскрипел первый, подходя ещё ближе, заставляя женщину с палочкой на изготовку, отступить на шаг, -- Мы просто зададим тебе пару вопросов о твоём ненаглядном. Ну... И передадим ему через тебя привет. Тебе... понравится. — Трое опытных волшебников против одной женщины. Не слишком впечатляющее достижение для когда-то могущественных магов. -- Владанна презрительно скривив губы, сплюнула на землю. -- А она мне нравится, -- сально оскаблился второй Пожиратель, -- Я не прочь закрыть ее язвительный рот чем-то полезным! — Убирайтесь, — Её голос прозвучал холодно и ровно, но лес за её спиной уже начинал глухо гудеть. — Убирайтесь, пока я вас не заставила. — О, ты слышишь, Яксли? — третий, самый грузный, с квадратной челюстью и глазами-смородинами, сделал шаг вперёд. — Она нам показывает зубы. Не смей открывать свой рот, сучка, если тебе дорога твоя жизнь. Люциус предал память Тёмного Лорда, переметнулся, зализал аврорам задницы, пока нас травили, как крыс. Но ради тебя он на всё пойдёт. Вот мы и проверим, на что именно. Они двинулись одновременно, с трёх сторон сжимая Владанну в кольцо. Владанна выбросила вперёд левую руку, и земля под ногами нападавших вздыбилась — корни вырвались из мёрзлой почвы, хлестнули, оплели лодыжки, правой рукой с палочкой выставляя перед собой щит. Тощий вскрикнул, упал, но двое других перепрыгнули корневые путы. Из её руки теперь вырвался язык пламени и ударил в грудь ближайшему приследователю. Тот заорал, сбивая пламя с мантии. — Ах ты, тварь! — рявкнул Яксли, взмахивая палочкой. -- Crucio! Она успела уклониться. Непростительное проклятие ударило в ствол за спиной. Но в ту же секунду первый, ещё не сбивший до конца пламя с рукава, выкрикнул: -- Confringo! Взрывная волна швырнула её назад, пробивая щит. Владанна ударилась спиной о ствол старого дерева так сильно, что из лёгких выбило воздух, а в глазах вспыхнули белые искры. Затылок встретился с корой и окружающий мир раскололся на боль и черноту. Владанна не успела даже крикнуть. Боль вспыхнула сразу в нескольких местах — острая, обжигающая, как раскалённое железо. Колени подогнулись, лес качнулся перед глазами. Она попыталась поднять палочку, но пальцы уже не слушались. Кровь горячей струйкой стекала по затылку, пропитывая ткань мантии. Она осела маленькой, сломанной фигуркой у подножия дерева. Подвеска — серебряный полумесяц — блеснула на шее, нагреваясь. Сознание медленно покидало Владанну. — Вот и всё, — выдохнул Яксли, утирая разбитую губу. — Берём её и уходим. Малфой заплатит... — Свою оплату ты получишь сейчас же, Яксли. — произнёс ледяной голос из-за деревьев. Из-за чёрных стволов, будто сама тьма обрела форму, вышел Люциус Малфой, с поднятой палочкой и лицом, похожим на посмертную маску. Серые глаза не горели — они были как лёд, в который вмёрзла ярость. Он ступал медленно, плавно, как хищник. Так ходят те, кто когда-то носил чёрную метку и не забыл, что она означает. — Яксли, — произнёс он, и голос его был отрешённо спокоен. — Ты всегда был туповат, но я не думал, что настолько. Тронуть её? — Малфой, — осклабился Яксли, сплюнув кровь. — Предатель. Явился за своей красивой мордашкой? Ты продал нас аврорам, зализал задницу Министерству, пока мы гнили по норам, а теперь бегаешь за юбкой? Ради неё ты предал память Тёмного Лорда! — Тёмный Лорд мёртв, — отрезал Люциус ледяным тоном. — Его прах гниёт в яме, которую сам себе вырыл. А я — жив. И я — лорд Малфой, а не безродный шакал, который пытается шантажировать того, кто выше его по крови, по магии и по уму. Ты забыл своё место, Яксли. Ты забыл, кто дал тебе возможность носить эту мантию, а не гнить в Азкабане среди дементоров. Я дал. Я покрывал твою задницу перед Тёмным Лордом трижды, когда ты проваливал задания. И вот твоя благодарность — трое шакалов против одной женщины, которую я... — он осёкся, но глаза полыхнули такой яростью, что тощий Пожиратель отшатнулся. — Ты думаешь, мы испугались? — выплюнул грузный, поднимая палочку. — Ты всегда был скользким, Малфой. Всегда выходил сухим из дерьма. Но теперь у нас есть рычаг. Она — твой рычаг. И ты сделаешь то, что мы скажем, иначе... — Crucio, — произнёс Люциус почти лениво. Грузный захрипел, выгнувшись дугой, и рухнул на траву. Люциус не сводил с него глаз — холодных, безжалостных, наслаждающихся. — Вы — ничтожества, — проговорил он, поводя палочкой. — Крысы, выползшие из канализации. Я пережил первое падение. Я пережил Азкабан. Я пережил Тёмного Лорда в собственном доме, ел за одним столом с ним, пока вы пресмыкались. И вы решили, что можете шантажировать меня? Меня?! — последнее слово он прошипел так, что даже воздух дрогнул. — Ты предаёшь нас из-за неё! — взвизгнул Яксли, пятясь. — Из-за красивой мордашки! Из-за подстилки из глухой страны! Люциус улыбнулся. От этой улыбки даже у леса, казалось, похолодели корни. — Ты даже не представляешь, что она такое, — сказал он тихо, почти интимно. — Ты видишь только смазливое лицо. А я вижу кровь, древнее твоего рода на тысячу лет. И ты посмел её тронуть? — Avada Ke... Яксли не договорил. — Diffindo, — негромко произнёс Люциус, легонько взмахнув палочкой и Яксли захрипел, схватившись за горло, из которого хлынула кровь. Он рухнул на колени и завалился на бок, корчась в конвульсиях. Тощий вскинул палочку, но не успел — Люциус взмахнул тростью, и тело противника оторвалось от земли, стремительно поднялось вверх, а потом с мерзким хрустом опустилось на острый сук. Грузный, ещё корчившийся на земле, попытался встать, но Люциус добил его коротким, почти небрежным взмахом: -- Sectumsempra. Кровь брызнула на мох, заливая мёрзлую землю, брызгая на подол его дорогой мантии. Наступила блаженная тишина. Люциус опустил палочку. Его грудь вздымалась, но лицо уже менялось. Ледяная маска убийцы треснула, как лёд. Он повернулся туда, где у корней лежало неподвижное тело. — Влада... Он резко двинулся в тут сторону и рухнул на колени рядом с ней, не замечая, как кровь убитых пропитывает брюки. Его руки потянулись к ней и замерли на миг, потому что он увидел её лицо. Белое. Слишком белое, как первый снег, лежащий вокруг. Ресницы чёрными полумесяцами выделялись на бледной коже. Губы приоткрыты, и в уголке рта — тонкая струйка крови. А волосы... её роскошные, дикие чёрные кудри, стали мокрыми, слипшимися. Кровь заливала голову, стекала по шее, пачкала серебряную подвеску. — Нет, — выдохнул он, и это было не слово — это был стон. — Нет. Нет. Ты не умрёшь. Он поднял её осторожно, как хрупкую драгоценность, прижал к груди, и его пальцы дрожали. Люциус Малфой, хладнокровный лорд, убивший троих, не моргнув глазом — дрожал. — Ты не умрёшь, — повторил он, откидывая волосы с ее бледнеющего лица. — Ты не можешь умереть. Я только нашёл тебя. Я двенадцать лет думал, что ты — воспоминание, одна ночь, не больше... Ты не помнила меня, и это было... правильно. А теперь я понял, что не жил всё это время. Теперь... нет. Нет, я не отпущу. Не в этот раз. Его голос сорвался до шёпота — горячечного, отчаянного, одержимого. — Я выжгу весь мир, если понадобится. Я вырежу всех, кто посмеет тронуть тебя. Ты — моя. Ты была моей в ту ночь и осталась моей навсегда. Я не отдам тебя ни твоим духам, ни Снейпу, ни самой Смерти. Слышишь? Нет. Ты останешься. Ты останешься со мной. Он поднял лицо — бледное, с горящими серыми глазами, в которых плескалось безумие собственника и тёмная, выворачивающая нутро любовь. — В Мэнор, — выдохнул он твёрдо. Мир свернулся в воронку аппарации, оставляя позади лес, три трупа и кровь, медленно впитывающуюся в мох. *глава небольшая, завтра постараюсь отредактировать следующую 🫣 ** Текля -- имя моей прабабушки, я решила , так сказать, почтить память предков. Имя -- это единственное, что я знаю о ней. *** Спасибо всем, кто ждёт продолжения, ставит лайки и комментирует -- вы не представляете, как это мотивирует! Или как сказал бы Снейп: "Поразительно, насколько повышается эффективность работы, когда её хотя бы изредка не называют полной бездарностью."😁