Часть 46 Обратного пути нет

Люциус Малфой перестал различать дни. Они измерялись дня него уже не рассветами и закатами, а дыханием женщины, лежавшей в его спальне. Проведя тревожную ночь в кресле у её постели, утром он уходил лишь потому, что был обязан: совет попечителей, письма из Министерства, управляющий делами поместья — всё это по-прежнему существовало и требовало его внимания. Но закончив необходимое, он неизменно возвращался наверх. Иногда приносил книги и читал вслух, хотя не знал, слышит ли она его. Иногда рассказывал о пустяках: о том, что в восточном крыле менора наконец перестроили оранжерею, что старый павлин снова напал на эльфа-садовника, что Драко в детстве терпеть не мог уроки верховой езды и однажды сбежал от учителя, спрятавшись на чердаке. Порой ловил себя на том, что говорит уже не ради неё, а ради себя, чтоб не ужасаться звенящей тишиной в комнате. Лекарь Стоун менял повязки, вливал ей в горло укрепляющие настойки, бормотал диагностические заклинания. Несколько раз Тинки осторожно напоминала хозяину о завтраке. Он отмахивался. Эльфийка молча ставила поднос рядом с креслом, а через несколько часов еда оставалась нетронутой. К удивлению (и негодованию) эльфов, Люциус собственноручно менял Владанне компрессы на лбу, единолично следил, чтобы зелья были подогреты ровно до нужной температуры и приказал им принести из оранжереи свежие цветы, чтоб расставить в вазах по углам. А когда ночами она начинала метаться в беспамятстве, хрипло выдыхая обрывки слов на украинском, он склонялся к самому её уху и говорил: "Ты в безопасности. Ты дома. Я здесь." На второй день камин снова вспыхнул зелёным, пуская в мрачный холл всё тех же визитёров, которые не стали задерживаться а сразу пошли в комнату хозяина дома. Люциус был там, у постели. Он сидел в кресле, слегка подавшись вперёд, слишком расслабленно для человека его привычек, с раскрытой книгой на коленях — потрёпанной маггловской сказкой, явно чуждой этому дому и ещё больше — ему самому. Он читал вслух. Неуверенно, с едва заметной задержкой на каждом незнакомом слове, но без пауз, как будто остановка означала бы не ошибку, а потерю нити, за которую он отчаянно держался. — …и тогда девочка не испугалась, — голос его лился ровно и глухо. — а храбро шагнула под тёмные своды чёрного леса... Он не поднял взгляда от пожелтевших страниц, даже когда услышал за спиной тихий скрип двери. Владанна по-прежнему лежала в постели. Дыхание ее было ровным. Маленькая, неподвижная, она выглядела Спящей Красавицей, проклятой и всеми забытой, в этом старом мрачном замке. Люциус иногда смотрел на неё, мельком поднимая глаза от строк. Снейп остановился сразу, как вошёл, поразившись несоответствию: Люциус Малфой, сидящий в кресле с книгой, читающий сказку вслух... Это не укладывался ни в одно, применимое к лорду Малфою, определение -- ни в привычную властность, ни в холодную отстранённость от всего, что не поддаётся контролю. МакГонагалл уже подошла к кровати, осматривая Владанну, стараясь не отвлекать читающего мужчину, не удержавшись и бросив на него хмурый взгляд. Люциус продолжал, не прерываясь, будто присутствие других людей не меняло самого факта необходимости говорить: — …и лес принял её как родную, убирая камни и ветки с пути, по которому она шла... Снейп не сразу сдвинулся с порога. Только тогда Люциус остановился и перевернул следующую страницу, он медленно подошёл. — Ты решил, что это лучшее применение твоему времени? — произнёс он тихо и язвительно. Люциус не ответил сразу. — Мне сказали, что она слышит голоса, — произнёс он наконец, так же ровно. — Даже если не может ответить. Снейп перевёл взгляд на женщину. И только после этого — на Люциуса снова. Он смотрел на него с ненавистью, но был бессилен. Люциус спас Владанну, и Снейп, при всей своей ненависти, был благодарен ему. Он стоял, сжав челюсти, и видел, как пальцы Люциуса, переворачивающие страницу старой книги, едва дрожат, выдавая напряжение. Он ничего больше не сказал, а просто тихо ушёл вслед сам за Минервой, когда пришло время. Драко привёл Николаса тем же вечером, после ухода преподавателей. Мальчик молча сглотнул, оказавшись в полутемной комнате в обществе Люциуса, сел у постели матери, взял её за руку и просидел так почти час, не произнося ни слова. Люциус оставался в кресле, не произнеся ни слова, лишь иногда окидывая сына, так поразительно похожего на него самого, полным боли и тревоги взглядом. Только когда Николас поднялся, чтобы уйти, он тихо произнёс: «Она скоро очнётся, вот увидишь. Ты можешь приходить каждый день. Камин для тебя открыт в любое время». Николас на мгновение замер, но не обернулся и не сказал ни слова. Люциус вздохнул, снова подвигая кресло ближе к кровати, намереваясь нести ночную стражу. Драко, который ждал Николаса за дверью, сжал плече мальчишки одобряющий жестом и сказал, глядя куда-то в сторону: — Как бы тебе не было неприятно, но каждый Малфой, если он искренне любит женщину, ведёт себя именно так. В его голосе звучала такая усталая, выстраданная горечь, что Николас не нашёлся с ответом, лишь тяжело вздохнув. К исходу третьего дня целитель объявил, что опасность для организма Владанны окончательно миновала и теперь всё зависит только от неё. Вечер медленно растворялся за высокими окнами Малфой-мэнора. Последние отблески ноябрьского дня уже давно погасли, и теперь комнату освещали только огонь в камине да несколько свечей у изголовья кровати. Поленья тихо потрескивали, время от времени осыпаясь алыми искрами. Люциус сидел в кресле возле постели с раскрытой книгой в руках. Читать он перестал давно. Взгляд скользил по строчкам, не задерживаясь ни на одном слове. Его внимание давно принадлежало не книге. Оно принадлежало женщине, неподвижно лежавшей рядом. Именно поэтому он заметил это почти сразу. Пальцы Владанны едва заметно дрогнули. Сначала ему показалось, что это игра воображения. Но затем дрогнули ресницы. Книга выскользнула из его рук и беззвучно упала на ковёр. — Влада... Она медленно вдохнула. Веки приподнялись тяжело, словно им приходилось преодолевать сопротивление невидимой тяжести. Взгляд блуждал. Потолок. Тёмный балдахин. Пламя свечей. Незнакомая спальня. И только потом остановился на лице человека, склонившегося над ней. Владанна долго смотрела на него, будто пыталась понять, почему именно он оказался первым, кого она увидела, вернувшись из темноты. — Ты жива... — выдохнул Люциус. Голос его прозвучал непривычно тихо. На её губах мелькнуло слабое подобие улыбки. — Судя по всему... Он поспешно налил воды и, придерживая её за плечи, помог приподняться. Она сделала всего несколько маленьких глотков, устало прикрыла глаза и почти шёпотом спросила, откидываясь на подушку: — Где я?.. — В Малфой-мэноре. Она нахмурилась. Память возвращалась медленно, отдельными вспышками. Лес. Мёрзлая земля. Три тёмные фигуры между деревьями. Вспышки заклинаний. Удар. Её дыхание сбилось. Люциус сразу заметил это и осторожно поставил стакан обратно на столик. — Всё закончилось. Женщина подняла на него взгляд и еле слышно спросила: — Они?.. — Мертвы. Я убил их. Ответ не принёс ей облегчения. Она ещё какое-то время смотрела в пространство перед собой, будто продолжала видеть не спальню, а холодный ноябрьский лес. — Никогда... — начала она и запнулась. — Никогда ещё мне не было настолько... Слов не находилось. Она закрыла глаза. Пальцы сами собой сжали край одеяла. — Они решали, что со мной сделают... Будто я — пустое место, с которым можно сделать что угодно. Она говорила медленно, словно каждую фразу приходилось вытаскивать из самой глубины памяти. Потом вновь открыла глаза. — И самое страшное... Она нахмурилась. Это было сказано уже скорее себе, чем ему. — Это чувство показалось мне знакомым. Будто однажды меня уже лишили возможности что-либо решать. Очень давно... Я не помню когда. Но... это чувство... оно уже было. Тишина, наступившая после этих слов, оказалась тяжелее упавших в тихой комнате слов. Люциус медленно опустился обратно в кресло. Перед глазами вспыхнуло совсем другое место. Жаркая ночь. Белое свадебное платье. Испуганные тёмные глаза восемнадцатилетней девушки. Он не пытался прогнать это воспоминание. Впервые не пытался. Молча протянув руку, он накрыл ладонь Владанны своей, чувствуя, как собственные пальцы непроизвольно сжимаются сильнее. Будто пытаясь удержать не её руку, а ее саму. Слишком сильно. Желваки заходили на скулах. Она не отстранилась, смотря на огонь в камине. Опомнившись, Люциус тут же ослабил хватку и положил ее руку на одеяло так осторожно, словно боялся причинить ей боль даже этим невольным движением. Дыхание Владанны постепенно становилось глубже, ровнее, пока она снова не уснула. Люциус поднялся лишь тогда, когда убедился, что её сон уже ничего не потревожит и осторожно убрал с её щеки выбившуюся прядь волос, мечтая скорее обнять ее. Рука так и не решилась коснуться её снова. Потом аккуратно положил книгу на прикроватный столик и пошел к двери, не останавливаясь. У самой двери, не оборачиваясь, он негромко произнёс: — Этого больше не повторится. Дверь за ним бесшумно закрылась. Стало ясно, что сам он так и не понял, кому дал это обещание — ей или самому себе.

***

Дни выздоровления Владанны потекли вязко, как патока. Серые ноябрьские рассветы сменялись ранними осенними сумерками, за стрельчатыми окнами Малфой-мэнора завывал холодный ветер и падал редкий снег, а в спальне хозяина дома уже не царила тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине да шорохом книжных страниц. Теперь безмолвность то и дело прерывалась голосом Люциуса, манерно растягивающим слова, и тихим смехом самой женщины, которая начала постепенно приходить в себя Люциус почти не покидал комнаты. Это не было дежурством сиделки — это было чем-то иным, чему он сам не мог подобрать названия. Ему хотелось находится рядом с ней. Он ловил себя на том, что прислушивается к её дыханию во сне. Наблюдает, как она поправляет подушку и к тому, как её пальцы, ещё слабые, перелистывают страницы старинного трактата на кириллице, который он достал из библиотеки, чтоб порадовать ее, повинуясь секундному порыву. Он привык, что женщины либо боялись его, либо хотели. Владанна не делала ни того, ни другого. Она принимала его заботу с достоинством, которое не унижало её и не возвышало его. Когда он поправлял ей одеяло, она кивала и одаривала его взглядом, полным теплоты. Когда эльф принёс чай — благодарила и продолала расспрашивать мужчину о структуре поместья, о защитных чарах на фамильном крыле, о том, почему в Мэноре больше не держат скакунов. Она не боялась его. И впервые в жизни он наслаждался этим чувством. Он говорил с Владанной часами. Рассказывал ей о поместье, о том, как зацветут сады в апреле, о книгах, которые прочёл в Азкабане, о Драко, обо всем на свете, иногда замолкая на полуслове и просто смотрел на её лицо. «Отец однажды сказал, — подумал он, глядя, как она задумчиво вертит в пальцах ложечку во время завтрака, — что Истинная леди Малфой не та, что склоняет голову перед мужем, а та, что держит спину прямо, даже когда мир рушится». Не смотря на холодную аристократическую утонченность покойной жены он никогда не применял это определение к Нарциссе. А к этой женщине -- ежесекундно. Владанна же, со своей стороны, чувствовала странное смещение в собственном восприятии. В книгах о Гарри Поттере, прочитанных ею давным-давно, в газетных вырезках, в рассказах Северуса Люциус Малфой существовал как чёрное пятно: аристократ, предатель, Пожиратель, человек без сердца. Но человек, который спал в кресле у ее кровати, уронив томик волшебных сказок на колени, который помнил каждую строчку из её писем и который убил троих, чтобы защитить её — этот человек не укладывался в книжный портрет. Она видела его преданность, его ледяную, неумолимую заботу и это временами пугало ее сильнее, чем клеймо Пожирателя на его руке. На четвёртый день опять пришел Снейп. Он шагнул из огня, как воин шагает на поле боя — чёрная мантия, бледное лицо, играющие желваки на скулах. Владанна встретила его в кресле, закутанная в плед и радостно предложила присесть. Он остался стоять, раздражённо переводя взгляд с её осунувшегося лица на фамильные гербы на стенах, и воздух вокруг него звенел от едва сдерживаемого напряжения. — Ты лежишь во вражеском логове, а не в Больничном крыле, — произнёс он. — Я бы назвал это глупостью, но, полагаю, ты назовёшь это выбором без выбора. — Северус, — она слабо улыбнулась. — Со мной обращаются хорошо, лучше, чем я ожидала. Здесь тепло, тихо и не надо ставить диагностические чары каждые два часа. — И кто же обеспечивает тебе этот покой? — он не спрашивал. Он утверждал, и каждое слово сочилось холодным ядом. — Человек, чья неспособность контролировать собственную жизнь привела вас сюда. Человек, который... — Северус, — перебила она мягко. — Ты ревнуешь? Он замолчал. Это было молчание человека, которого ударили в самое сердце и он не может ни закричать, ни ответить. Его чёрные глаза впились в неё, и в них смешалось всё: гнев на Люциуса, боль за неё, досада на себя и что-то ещё, глубокое, что билось внутри, как птица в клетке. Он не подтвердил её слов и не опроверг. Он просто смотрел. Этот взгляд был красноречивее любого признания. Затем он резко развернулся и шагнул обратно в камин. Зелёное пламя сомкнулось за ним. Владанна только покачала головой. На следующий день пришёл Николас. Владанна, уже способная сидеть самостоятельно и ходить с поддержкой, попросила Люциуса проводить сына в гостиную. Отец и сын встретились в дверях — светловолосые, одинаково прямые, с одинаковым стальным блеском в глазах. Ни один не опустил взгляда. — Мистер Богдан*, — произнёс Люциус. — Лорд Малфой, — ответил Николас. Воздух между ними сгустился настолько, что Владанна, наблюдавшая эту сцену с дивана, нахмурилась. — Что происходит? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого. Люциус чуть склонил голову к плечу. — Ровным счётом ничего. Сын волнуется за тебя. Я волнуюсь за тебя. Это естественное совпадение интересов. Николас даже не моргнул. — Мам, ты же знаешь, я никому не доверяю. Тебе нужен покой. Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. Николас смотрел на Люциуса, говоря это, но то, как он растягивая буквы и цедил сквозь зубы слова, выдавало в нем неприязнь. Смутно знакомо... Владанна перевела взгляд на Люциуса. Он смотрел на Николаса с выражением, которое она не могла расшифровать. В его взгляде боль и отчаяние переплелись с холодным интересом. Словно они знали то, чего не знала она, и договорились молчать, не обменявшись ни словом. Она откинулась на подушки. Сил допытываться не было. Головная боль начала возвращаться.

***

Промозглым вечер опустился на Мэнор тихо, почти крадучись. За окнами покоев лорда Малфоя сгущалась ноябрьская тьма, густая, как чёрное покрывало, освещаемая лишь далёкими холодными звёздами. В камине потрескивали дрова, отбрасывая дрожащие золотые блики на стены, на серебристо-зелёный балдахин и на два лица, разделённых пространством в несколько шагов. Владанна сидела в кресле у огня в простом тёмном платье, которое Тинки принесла из её комнат в Хогвартсе. Волосы, всё ещё влажные после вечернего умывания, тяжёлыми кудрями лежали на плечах. Она была бледна, но взгляд зелёных глаз уже не туманился болью. Лекарь Стоун, убывший в Лондон этим утром, оставил заключение: «Мадам восстановилась достаточно, чтобы допустить перемещение через камин. Никакой аппарации ещё неделю. Полный покой — душевный и физический». Люциус стоял у каминной полки, опираясь локтем о мрамор. Он тоже переоделся — тёмно-серый сюртук, серебряные запонки, гладко выбритое лицо. Но тени под глазами остались. И пальцы, сжимавшие хрустальный бокал с огневиски, всё ещё едва заметно дрожали, передавая внутреннее напряжение. — Завтра утром, — проговорил он, не глядя на неё, — камин будет открыт. МакГонагалл встретит тебя. Все зелья, прописанные Стоуном, уже доставлены в твои покои в Хогвартсе. — Спасибо, — тихо ответила Владанна. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Между ними повисло молчание, наполненное невысказанными словами. Он смотрел на неё, она — в огонь. Подвеска в виде серебрянного полумесяца лежала на её груди и холодила кожу, и женщина бессознательно коснулась её пальцами. — Люциус...Эта подвеска, — проговорила она медленно, не глядя на него, — Она же не просто красивое украшение... Ты знаешь, что она делает? Люциус обернулся ее словам. Его осунувшееся лицо дрогнуло. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — А ты сама как думаешь, Влада? — спокойно произнёс он вместо ответа. Она чуть нахмурилась, не отрывая взгляда от металла. — Я чувствую себя странно… — медленно сказала Владанна. — Будто она… не просто лежит на коже. Как будто… она меня успокаивает. Люциус удивлённо поднял бровь. — Успокаивает? — повторил он тихо. Она кивнула, наконец поднимая на него взгляд. — Да. Как будто кто-то… шепчет, что всё будет хорошо. Просто… это как ощущение внутри. Люциус посмотрел на неё как-то слишком внимательно. — Интересно, — произнёс он наконец, и в голосе не было ни подтверждения, ни отрицания. Она подняла глаза и впервые за вечер посмотрела прямо на него. — Я знаю, что это. — сказала она. — Снейп говорил мне, хотя я не верила. Что она подавляет мою волю. Как будто кто-то всё время нашёптывает мне, что я должна...быть спокойной, не возражать, соглашаться. Это как туман в голове. — Я надел её на тебя в Серебряном Фениксе, помнишь? — произнёс Люциус ровно, но в его серых глазах мелькнула темная искра. — Я боялся, что ты отвергнешь меня, если я попробую стать ближе к тебе. Я хотел... чтобы ты была рядом. Это выглядит как трусость с моей стороны. Это... одно из моих многочисленных преступлений перед тобой. Владанна молчала. Она вглядывалась в его лицо, надеясь, что это неправда. Её ужасало, с каким спокойствием он допускал принуждение и обман человека. -- Не смотри на меня так, моя дорогая Влада. Ни одна магия мира не способна заставить полюбить, -- продолжил он, и женщина покраснела. Он поставил бокал на каминную полку и делая шаг к ней.— Я сниму её. Сейчас. Ты вернёшься в Хогвартс свободной от неё. И тогда ты скажешь мне — то, что ты чувствуешь ко мне, это ты или магия. Она не ответила все ещё глядя на него. — Если ты считаешь, что то, что между нами, — лишь навеянные магией чувства... — он осёкся. Вдохнул. Выдохнул. — Тогда пусть так. Он шагнул к ней. Его пальцы — длинные, дрожащие — коснулись застёжки у её горла. Щелчок. Холодный серебряный полумесяц камнем из крови демона соскользнул с её шеи и лёг в его ладонь. -- Ты свободна. Если то, что ты чувствовала, было обманом — уходи. Камин открыт. Я не держу. -- произнёс он глухо, отступая на шаг. Он отвернулся. Встал спиной к ней, глядя в огонь. Напряженные плечи, прямая спина, пальцы, сжимающие подвеску. Он ждал удара. В ту же секунду окружающий мир изменился. Владанна выпрямилась в кресле. Её глаза расширились. Глубоко, судорожно вдохнула, будто вынырнула из-под воды. Туман в голове рассеялся — резко, словно кто-то отдёрнул занавес. И под ним... под ним не оказалось ненависти. (Я думала... Я думала, всё это — наваждение. Я думала — стоит ему снять подвеску, и я увижу его настоящим. Чудовищем. Но я смотрю на него и вижу человека, который не спал ночами, меняя мне компрессы. Который читал мне сказки, запинаясь, но не замолкая. Который убил троих ради меня. Который сидел со мной и всегда был рядом.) Она посмотрела на Люциуса. Он уже отошёл обратно к камину и сделал жадный глоток. На его заострившиеся скулы, на глубокие тени под глазами, на пальцы, всё ещё сжимающие проклятую подвеску. Он ждал приговора. И какая-то часть ее, что-то, что не имело отношения ни к магии, ни к страху, ни к Обливиэйту, — потянулась к нему. Она медленно поднялась с кресла. Шаг. Ещё шаг. Её босые ноги ступали по ковру неслышно. Она остановилась за его спиной, почти касаясь грудью его сюртука. — Теперь мне всё понятно, — произнесла она тихо. Люциус дёрнулся, как от удара. Его плечи опустились. Он не обернулся, но она видела, как дрогнула жилка на его шее. — Я поняла, что я чувствую на самом деле. — Её ладонь осторожно, почти невесомо легла на его плечо. — Это не магия. Он резко обернулся. Серые глаза расширились и она видела в них не холод, не властность, а ничем неприкрытое недоверие. Она подалась вперёд медленно, плавно, преодолевая последние дюймы. Ладонь легла на его сюртук, туда, где быстро, тяжело, сбивчиво билось сердце. Ее пересохшие, горячие губы коснулись его губ. Как вопрос. Как ответ. Как первый шаг по земле, которая больше не дрожит под ногами. — Это мои чувства, — произнесла она тихо, оторвавшись от него, и голос её не дрожал. Он поднял глаза. Серые против зеленых. От беззащитного выражения его лица что у неё защипало в горле. Резкий порыв -- и его рука лягла ей на затылок, не оставляя расстояния между ними. Пальцы сомкнулись в россыпи темных кудрей. Их глаза встретились. -- Ты уверенна, что хочешь именно этого, любовь моя? Пути обратно не будет. Она кивнула не отрывая взгляда от него. Этого было достаточно. Он не ждал ответа. И не дал ей возможности произнести хоть что-то. Поцелуй стал щелчком их шкатулки с секретом, последним недостающим кусочком пазла. * Люциус называет Николаса "мистер Богдан", так как Николас, носящий фамилию отца-маггла является последним потомком мольфарского рода Богдан, рода его матери, а в магическом мире среди аристократии принято называть наследников по их статусу (я художник, я так вижу). ** следующая сцена 18+, но выложу по возможности, с завтра выхожу на 4 дня работать, сегодня предполагают массовый обстрел, а у меня температура 38,6 -- тепловой удар, так что редактирую как всегда в меру появления свободного времени. *** начала немного исправлять будущую главу, стыдно и смешно😅 так и вижу, как Люциус с надменным выражением говорит мне:" Мадам,Вы слишком уверенно описываете то, к чему у Вас нет доступа, разве что черпая знания из собственного воображения… или снов."🫣🙃😚