Часть 3. Зеркала и битое стекло

Энгриндуль в четыре часа утра казался вымершим. Дождь почти стих, превратившись в липкую, холодную изморось, которая оседала на асфальте едкой маслянистой пленкой. Сеня стояла у черного выхода из ночного клуба, прижимая к разбитым ребрам старинный синтезатор. Инструмент в тяжелом кофре казался неподъемным, каждый шаг отзывался в теле острой, режущей болью — Евгений бил методично, со знанием дела. Лицо горело, кровь из разбитого носа уже запеклась, склеив ресницы и превратив шрам-полумесяц на лбу в багровую, пульсирующую полосу. Деньги ушли в карман кожаной куртки её палача. В кармане куртки самой Сени не осталось ни единого шлюхокоина — только пластиковая «Карта учащегося» с потертым фазмарийским гербом. Она помнила со вчерашнего дня, что приемные родители — столичные мажоры, которые удочерили её месяц назад, — вчера вечером уехали в Энгриндуль. В местном драматическом театре давали какую-то громкую столичную премьеру, и они не могли упустить шанс блеснуть перед энгриндульской элитой. Особняк в Финксе был слишком далеко, и Сеня, ведомая остатками детской, еще не до конца выжженной надежды, побрела в сторону театральной площади. Ей казалось — глупо, по-детски казалось, — что если они увидят её такой, в разорванной одежде, окровавленной и сломанной, они защитят её. Они ведь называли себя её «новой семьей». Возле театра светились неоновые вывески. Премьера уже закончилась, и на гранитное крыльцо лениво вываливалась сытая, пахнущая дорогим парфюмом толпа. Сеня увидела их сразу. Приемный отец, Леонид, высокий мужчина в безупречном кашемировом пальто, как раз прикуривал дорогую сигарету. Мать, Элеонора, куталась в норковую накидку, что-то весело щебеча. Сеня сделала шаг вперед, выходя из тени раскидистого каштана прямо под тусклый свет уличного фонаря. Кофр с синтезатором с глухим стуком опустился на сырой асфальт. — Мама... Папа... — тихо, из последних сил позвала она. Элеонора обернулась первой. Ее холеное, обколотое ботоксом лицо мгновенно перекосилось от брезгливости и ужаса. Она даже отпрянула назад, словно перед ней возник восставший из болота мертвец. — Боже... Сеня! Это что еще за внешний вид?! — вскрикнула она, прикрывая рот ладонью в кружевной перчатке. — Ты посмотри на себя! Ты в чем извалялась? Леонид повернулся на крик жены. Его глаза, только что светившиеся сытым довольством, налились тяжелой, злой яростью. Он шагнул к Сене, но не для того, чтобы обнять или осмотреть раны, а чтобы перегородить ей путь, чтобы стоящие рядом коллеги по бизнесу не дай бог не поняли, что это существо имеет к нему отношение. — И НАХУЯ МНЕ ТАКАЯ ДОЧЬ?! — рявкнул он так, что несколько прохожих обернулись. — ЧТОБ ПОЗОРИЛА МЕНЯ НА ВСЮ СТРАНУ?! НУ НЕТ-УЖ! Я плачу огромные деньги за твое содержание, я вытащил тебя из инфантопольской помойки, а ты ползаешь по энгриндульским подворотням как привокзальная девка?! — Лёня, тише, на нас смотрят, — испуганно зашептала Элеонора, хватая мужа за рукав. Она повернулась к Сене, сузив глаза. — Рассказывай. Быстро. Что произошло? Почему ты не в столице? Сеня стояла перед ними, едва удерживая равновесие. Челюсть дико ныла, говорить было больно. В голове лихорадочно крутились слова Евгения: «Вякнешь — закопаю в торфе». — Я... у нас была экскурсия... от музыкальной школы, — соврала Сеня, глотая слезы вперемешку с кровью. — В Энгриндуле. Я бежала на автобус... споткнулась на насыпи. Упала с обрыва в овраг. На камни. Лицом... и ребрами... Леонид зло сплюнул под ноги, даже не дослушав этот лепет. А Элеонора, вообще не слушавшая, сделала шаг ближе, оглядывая Сеню с ног до головы. Но её взгляд зацепился не за порванную ткань и не за синяки. Она оценивающе осмотрела фигуру тринадцатилетней девочки, изуродованную тяжелым стрессом, детдомовской кашей и гормональным сбоем от пережитого насилия. — Чего-чего? А, да ладно. — Элеонора брезгливо поджала губы, пропуская ложь мимо ушей. — Слушай, Сеня... А как ты так за месяц поправилась? Что это за живот? Что за бока вываливаются из-под куртки? Ты че такая жируха, в конце концов? Может, следить за собой будешь? А то как свинья, смотреть тошно. Езжай домой и не позорь меня перед людьми. О боже, Лёня, пошли в машину, у меня от нее мигрень начнется. Внутри Сени что-то окончательно сломалось. Хрустнуло, как перебитый позвоночник. Она смотрела прямо в холодные, пустые глаза женщины, которая четыре недели назад обещала любить её как родную. Слова про «жируху» и «свинью» ударили страшнее, чем кулаки Евгения под гаражами. Это был абсолютный, финальный приговор её человеческой сути. Для этого мира она была либо вещью, либо куском уродливого мяса. Слезы хлынули из глаз, обжигая разбитые щеки. Сеня резко схватила кофр с синтезатором, развернулась и, превозмогая адскую вспышку боли в сломанных ребрах, бросилась бежать. На другую сторону улицы, прочь от слепящих огней театра, прочь от этих чистых, идеальных мажоров. Она выскочила на остановку как раз в тот момент, когда к бордюру, тяжело отдуваясь пневматикой, подкатила полупустая ночная маршрутка до Финкса, столицы, дома. Сеня ввалилась в салон, пахнущий дешевым табаком водителя и сыростью. Трясущимися, окровавленными пальцами она вытащила из кармана «Карту учащегося» и ткнула её в лицо заспанному водителю. Тот мазнул взглядом по пластику, проворчал что-то про «катаются тут всякие бесплатно по ночам», но спорить не стал и закрыл дверь. Маршрутка рванула с места. Сеня прижалась лбом к холодному, покрытому каплями стеклу. Ее трясло в мелкой, непрекращающейся лихорадке. Мимо проносились темные фазмарийские леса, редкие болотные огоньки и бесконечная ночная пустота. Вместе с колесным гулом в её голову намертво, каленым железом вжигалась мысль, брошенная приемной матерью: Жируха. Свинья. Бока. Живот. Через три часа Сеня уже стояла в темной ванной комнате огромного, чужого столичного особняка. Родители еще не вернулись — скорее всего, остались ночевать в энгриндульском отеле, чтобы не портить себе ночь созерцанием «уродливой дочечки». В доме стояла звенящая, гробовая тишина. Сеня защелкнула замок ванной, подошла к огромному зеркалу в позолоченной раме и включила яркий галогеновый свет. Из зазеркалья на нее смотрело чудовище. Избитое, с сине-фиолетовым лицом, с запекшейся коркой крови вокруг носа. Но Сеня смотрела не на раны. Обезумевшим, полным паранойи взглядом она уставилась на свои бедра и живот. Ей казалось, что она видит каждую складку, каждый лишний грамм, про который говорила Элеонора. Слова матери породили в её израненной психике монстра — РПП. Расстройство пищевого поведения, помноженное на жестокую паранойю веса, мгновенно пустило корни в её сознании. Сеня зашлась в диком, беззвучном плаче. Она рыдала взахлеб, как сука, зажимая рот руками, чтобы эхо не разносилось по пустому дому. Дрожащими пальцами она вцепилась в свои бока, до синяков сжимая кожу, пытаясь «вырвать», уничтожить этот воображаемый жир. Ее тошнило от самой себя, от своего тела, которое предало её, которое позволило Евгению сделать с собой то, что он сделал. Она подошла к унитазу, засунула два пальца в рот, пытаясь выплюнуть остатки того несчастного обеда, который ей оставляли приёмные родители перед уездом, хотя в желудке давно ничего не было, кроме желчи и желудочного сока. Она плакала и рвала, смывая свою жизнь в фаянсовую чашу. Вдруг эту симфонию безумия и боли прервал резкий, дребезжащий звук. В коридоре разрывался стационарный домашний телефон. Сеня вздрогнула. Сердце подскочило к самому горлу. Первая мысль — Евгений. Звонит, чтобы проверить, дома ли его вещь. Или Леонид, чтобы сказать, что её возвращают обратно в интернат. Превозмогая дикую боль во всем теле, волоча ноги по дорогому паркету, Сеня выбежала из ванной. Рука дрожала так сильно, что она дважды уронила пластиковую трубку, прежде чем поднести её к уху. — А-алло... — прохрипела она, готовая услышать издевательский смешок насильника. — Сеня? Походная, это ты? — раздался на том конце провода тихий, торопливый, сорванный голос. Костя. Сеня осела прямо на пол, прижимаясь спиной к стене и сжимая трубку обеими руками, словно это был спасательный круг в ледяном болоте. — Костя... — из её груди вырвался тяжелый, надрывный всхлип. — Костя, мне плохо. Мне так плохо, Костя... — Сеня, я еле дождался, пока все уснут! — зашептал Костя, его голос дрожал от волнения. — Я пробрался в администрацию, тут у Анны Сергеевны на столе этот аппарат столичный стоит, я номер твой с бумажки директора срисовал, когда они документы оформляли. Сеня, как ты там? Тебя эти мажоры не обижают? Тут в детдоме вообще ад начался, Анна с Евгением каждый день лакают водку в каптерке, про тебя такие гадости говорят... Ребята все верят, обзывают тебя... Но мне плевать, Сеня! Слышишь? Мне плевать, что они орут! Ты лучшая. Ты играть умеешь так, как никто не умеет. Я фигурку новую сделал, из медной проволоки, которую мы тогда... ну, ты помнишь. Птицу сделал. Я её сохраню для тебя, Сеня. Ты только держись там, в своей столице. Не верь им всем... Сеня слушала его, и крупные, теперь уже чистые слезы катились по её разбитому лицу. Этот веснушчатый пацан из Инфантополя, который сам ходил в обносках и получал линейкой по шее, был единственной живой душой во всей этой проклятой Фазмарии. — Костя, они сказали, что я жирная... — прошептала она свою самую главную, глупую детскую боль, которая сейчас казалась ей важнее переломанных ребер. — Мама сказала, что я как свинья... Костя, я смотреть на себя не могу... — Да они дебилы все! — горячо выдохнул Костя. — Они слепые, Сеня! Ты красивая. Ты... ты как скаут из книжки, помнишь, мы читали? Самая сильная. Не слушай эту суку столичную, она... Вдруг на том конце провода раздался тяжелый, страшный скрип двери. Костя осекся на полуслове. Сеня услышала, как в трубке кто-то резко, со свистом вдохнул воздух. — Опачки. А кто это у нас тут в три часа ночи по чужим телефонам названивает? А сука столичная кто? Я, что-ли?! — раздался ледяной, прокуренный голос воспитательницы Анны Сергеевны. — Костенька? Ах ты мелкий выродок... Телефон воровать вздумал? С шалавой своей столичной треплешься?! Она ебётся с кем попало, в 13 лет, А СУКА СТОЛИЧНАЯ ЭТО Я?! — Анна Сергеевна, не надо, я просто... — испуганно вскрикнул Костя. Раздался страшный, глухой удар — видимо, Анна с размаху съездила пацану по лицу. Трубка выпала из рук Кости, с грохотом ударившись о пол. Сеня слышала всё: как Костя закричал от боли, как Анна Сергеевна тяжело дышала, хватая его за шиворот. — Пошел вон! В подсобку шагом марш, шургобел мелкий! Я тебе устрою разговоры! Я из тебя всю дурь выбью, чертеныш! — орала воспитательница. Слышны были звуки борьбы, удары тяжелых сапог Анны по телу десятилетнего мальчика и удаляющийся плач Кости. Затем раздался резкий, металлический скрежет — трубку на том конце грубо швырнули на рычаг. Связь оборвалась. В трубке Сени воцарились короткие, равнодушные гудки. Сеня сидела на полу роскошного столичного особняка, прижимая замолчавший пластик к уху. Вокруг нее была темнота. Единственного друга сейчас избивали в вонючей подсобке инфантопольского детдома из-за нее. Мать считала её свиньей. Евгений владел её телом и жизнью. Она медленно поднялась, положила трубку на место и пошла в свою комнату. Зажгла маленькую настольную лампу, села за старинный синтезатор. Пальцы, покрытые коркой засохшей крови, легли на клавиши. Звука не было — она не включила инструмент в розетку, чтобы не разбудить охрану поселка. Она просто нажимала на клавиши в полной, гробовой темноте, и в её голове, посреди хаоса РПП, паранойи и боли, начали рождаться первые, самые мрачные аккорды той самой песни. Звуки неродившейся музыки всё еще стояли в ушах Сени, когда за окном начал брезжить грязный, серый рассвет. Небо над столицей Фазмарии окрасилось в цвет мокрого шифера. Вдруг тишину огромного дома разорвал резкий, настойчивый стук. Стучали не в ворота — стучали прямо в тяжелую стеклянную дверь парадного входа особняка. Сеня вздрогнула. Дрожь пробежала от затылка до самых пят, отозвавшись резкой болью в сломанных ребрах. Приемные родители до сих пор откисали в энгриндульском отеле после театра, так что в доме она была одна. Сеня медленно поднялась, держась за стену, и на цыпочках спустилась в холл. Через панорамное стекло у двери она увидела знакомый силуэт. Евгений. Он стоял прямо на крыльце. На этот раз он не стал выбивать дверь ногой. Он просто лениво переминался с ноги на ногу, держа в руке белый продолговатый конверт. На лице его блуждала всё та же сытая, маслянистая ухмылка человека, который точно знает, что ему откроют. Евгений снова сильно ударил кулаком по стеклу. Страх сковал горло, но ослушаться она не могла — три года дрессировки шантажом сделали её тело послушным автоматом. Сеня трясущимися пальцами повернула замок и приоткрыла тяжелую дверь. Холодный утренний воздух мгновенно обжег лицо. — На, держи, музыкантка хренова, — лениво бросил Евгений, даже не пытаясь зайти внутрь. Он грубо ткнул конверт Сене прямо в грудь, заставив её поморщиться от боли в ребрах. — Твои анализы. Перед тем как тебя эти столичные лохи из интерната забрали, медкомиссия отправляла твою кровь в окружную больницу Энгриндуля. Заставили меня, как официального спонсора детдома, забрать результаты из регистратуры, чтоб бумажки в архиве не пылились. Я читать не стал, мне вообще насрать, че у тебя там — анемия, сифилис или глисты. Забирай свой мусор, мне лишний хлам в машине не нужен. Он поправил воротник кожаной куртки, уставившись на её разбитое лицо, и добавил, сделав голос тише и жестче: — И помни: рот на замке. Мамочке с папочкой — ни слова про наши ночные терки. Иначе верну в Инфантополь в тот же день, будешь у Анны говно за младшими ложками выгребать. Поняла? Сеня тупо кивнула. Евгений резко повернулся, сбежал по ступенькам, сел в свой мерседес и рванул от ворот, обдав рассветную улицу вонючим выхлопным дымом. Сеня осталась стоять в дверях. Пальцы тряслись так сильно, что она едва не порвала бланк, вытаскивая сложенный втрое лист бумаги с официальной печатью Энгриндульской окружной больницы. Там было много медицинских терминов, таблиц и латинских букв. Сеня быстро листала страницу, пока её взгляд не упал на самый подвал документа, где в отдельной рамке стоял заключительный штамп. Там было четыре буквы. Четыре буквы, которые в криминальных и притонных кругах Фазмарии знали даже дети. Слово, которое для тринадцатилетней девочки означало медленный, гниющий смертный приговор. СПИД. А рядом, чуть правее, жирным фиолетовым штампом было выведено одно-единственное слово: ПОЛОЖИТЕЛЬНО. Мир вокруг Сени замер. Звуки просыпающейся столицы, шелест деревьев, далекий гул машин — всё исчезло, утонув в оглушительной, звенящей тишине. Разум ребенка не сразу смог переварить эту информацию, но подсознание выдало картинку мгновенно. Евгений. Это был он. Тот самый первый раз за гаражами у вокзала, грязный салон мерседеса под проливным дождем... Он не просто сломал её жизнь, не просто избил её тело в кашу. Он влил в неё саму смерть. Он заразил её. В этот момент паранойя РПП, которая еще ночью заставляла её рыдать перед зеркалом и ненавидеть свое тело за «лишний жир» и «бока», превратилась во что-то абсолютно чудовищное. Она поняла, что её тело теперь не просто «некрасивое». Оно грязное. Оно прогнило изнутри. Она — ходячий, зараженный труп, у которого отняли даже право просто вырасти. Она — ходячая инфекция. Воздуха в легких резко перестало хватать. Сердце сделало дикий, аритмичный кувырок и словно остановилось. В глазах потемнели края, превращая холл особняка в узкую, сужающуюся черную трубу. Ноги Сени подкосились. Медицинский бланк выскочил из её онемевших пальцев. Сеня рухнула навзничь прямо на холодный паркет холла, глухо ударившись головой о косяк. Сознание милосердно отключилось, погрузив её в глубокий, черный обморок. Она осталась лежать на полу, а из её разбитого носа снова потекла тонкая струйка темной крови, пачкая дорогое дерево и смывая багровый след со шрама-полумесяца. Лист анализа лежал рядом. Фиолетовые чернила слова «ПОЛОЖИТЕЛЬНО» тускло отсвечивали в лучах фазмарийского рассвета. Она пришла в себя только через пару часов от того, что к её лицу прикоснулось что-то холодное и мокрое. Это был дворовый пес мажоров — огромный лабрадор, который пробрался в приоткрытую дверь и теперь испуганно лизал её окровавленную щеку. Сеня с трудом открыла глаза. Все тело затекло, голова раскалывалась. Кое-как поднявшись на четвереньки, она схватила лист анализа, засунула его глубоко в карман и поползла наверх, в свою комнату. Никто не должен был узнать её тайну. Ни приемные родители, ни учителя. Никто. Если Евгений узнает, что она в курсе, он закопает её живьем. Она спрятала разорванный бланк на самый подвал своего кофра, под старый синтезатор. Внутри нее выросла новая, титановая стена. Та самая «железная броня безразличия» теперь стала абсолютной. Ей стало плевать на всё на свете. Какая разница, что приемная мать называет тебя «жирухой» и «свиньей»? Какая разница, что тебя чмырят в школе, а ребра срастаются криво, потому что их никто не лечил? Внутри нее теперь тикал часовой механизм со СПИДом, и этот секрет выжигал в ней любые остатки человеческих чувств. Она больше не плакала. Она просто смотрела на мир своими стеклянными, мертвыми глазами. Музыка стала её единственным убежищем от этого кошмара. В этот же день, дождавшись, пока дом снова опустеет, Сеня села за инструмент и впервые осознанно, до боли в пальцах, сыграла те самые рваные, готические аккорды. Музыка лилась — тяжелая, как могильная плита. Каждое нажатие на клавишу было ударом по лицу этой гребаной Фазмарии. Именно в эту ночь тринадцатилетняя Сеня Походная окончательно умерла как ребенок. Начинались долгие, мучительные годы взросления в теле, которое медленно убивал неизлечимый вирус.