Часть 4. Осколки медной птицы

Сеня очнулась на следующий день, когда серое фазмарийское солнце едва пробивалось сквозь плотные тучи. Голова раскалывалась, разбитые ребра ныли при каждом движении, а во рту стоял стойкий, тошнотворный вкус запекшейся крови. Она лежала на холодном паркете холла. Рядом скулил лабрадор, тыкаясь мокрым носом в её ладонь. Воспоминания о прошедших днях обрушились на нее лавиной: избиение у неё же дома, четыре часа ада за синтезатором в клубе, жестокие слова приемной матери про «жируху и свинью» и, наконец, белый конверт. Сеня судорожно нащупала в кармане смятый лист бумаги. Штамп окружной больницы Энгриндуля по-прежнему тускло светился фиолетовыми буквами: «СПИД. ПОЛОЖИТЕЛЬНО». Внутри нее словно выжгли все предохранители. Страх, который раньше заставлял её подчиняться, исчез, уступив место абсолютному, ледяному нигилизму. Какая разница, что с ней сделают? Она уже мертва. Ее тело — грязный, зараженный сосуд, который медленно гниет изнутри. Паранойя веса и агрессивное РПП, запущенные словами Элеоноры, мгновенно пустили корни в её истощенной психике. В этот же день Сеня полностью отказалась от еды. Ей казалось, что еда подпитывает вирус внутри нее, что каждая калория превращает её в ту самую «скверную свиноту». Этим же вечером Сеня приняла первое осознанное решение. Она села на маршрутку и поехала в Энгриндуль, в музыкальную школу. Ей было плевать на Евгения, на его угрозы вернуть её в интернат или закопать в торфяных болотах. Шантаж больше не работал — мертвеца невозможно шантажировать. Она вошла в класс посреди урока, абсолютно игнорируя испуганный взгляд преподавателя. Молча открыла шкаф, достала свою скрипку, аккуратно уложила её в футляр и забрала документы со стола директора, сухо отрезав: «Я больше не приду». Когда она выходила из здания музыкалки, на противоположной стороне улицы у обочины уже стоял знакомый темный мерседес. Стекло медленно опустилось, и из салона на нее уставился тяжелый, обещающий скорую расправу взгляд Евгения. Раньше Сеня сжалась бы от ужаса. Теперь она даже не замедлила шаг. Она посмотрела прямо в глаза своему палачу — мертвым, пустым, стеклянным взглядом — и прошла мимо, забив на него раз и навсегда. Евгений остался сидеть в машине, ошеломленный этой внезапной, ледяной дерзостью тринадцатилетней девчонки. Дождливым вечером того же дня в доме мажоров всё внезапно изменилось. Леонид уехал на срочную ночную встречу с инвесторами, а Элеонора, которой было непривычно оставаться в огромном пустом особняке, позвала Сеню к себе в просторную спальню. Приемная мать вдруг словно очнулась. Она рассыпалась в ласках, которые поначалу казались Сене изощренным издевательством. Они лежали на огромной кровати среди шелковых простыней, завернувшись в мягкий кашемировый плед, и смотрели по телевизору какой-то глупый столичный сериал. Элеонора аккуратно перебирала тощие, блеклые волосы Сени, пряча глаза в полумраке, и тихо произнесла дрожащим, непривычно мягким благожелательным тоном: — Сеня... ты прости нас за вчерашний вечер у театра. Мы... мы ужасно, просто отвратительно себя повели. Лёня тогда буквально с ума сходил от ужаса, ну и я сорвалась на тебе. Понимаешь, вчера на Леонида прямо у черного входа в театр покушение устроить пытались. Конкуренты из Энгриндуля. Машину нашу караулили, Лёне угрожали. Мы из зала вышли, у нас руки тряслись, нервы на пределе... А тут ты из темноты вываливаешься — избитая, в грязи, в крови. Мы просто испугались, что это за нами пришли, что тебя из-за наших денег кто-то подкараулил. Вот и наговорили глупостей с перепугу. Ты не сердись на меня, глупенькую. Ты у меня красавица, слышишь? Элеонора ласково, тепло погладила Сеню по бледной щеке. Атмосфера в комнате была настолько сонной, домашней и безопасной, что Сеня впервые за долгое время по-настоящему расслабилась. Ее измученный постоянным голодом, побоями и страхом мозг на секунду потерял контроль над тайнами. Мать тихо вздохнула, поправляя сползающий плед: — Что-то ты совсем бледненькая у меня стала, Сенечка. Кушаешь плохо, под глазами синяки... Может, у тебя витаминов каких-то не хватает? Надо бы нам к нашему платному доктору съездить, кровь обновить, проверить показатели. Сеня, полусонная, уткнувшись носом в мягкую подушку, машинально, абсолютно не думая о последствиях, тихо и безжизненно обронила в темноту: — Не надо крови... Зачем её проверять, если у меня всё равно СПИД. В комнате мгновенно воцарилась гробовая тишина. Было слышно только, как капли дождя стучат по стеклу. Элеонора медленно повернула голову. Ее лицо мгновенно стало белым, а рука намертво застыла в волосах Сени. — Что... Что ты сейчас сказала? — голос матери сорвался на свистящий шепот. Сеня в ужасе распахнула глаза, осознав, ЧТО она только что выдала. Паранойя мгновенно вернула её в реальность. Она попыталась судорожно вжаться в матрас, натянуть одеяло до подбородка: — Ничего... Я пошутила. Это глупая шутка, мам... Но Элеонору уже было не остановить. В ней включилась бешеная львица. Она сорвала с Сени плед, мертвой хваткой вцепилась в её худые плечи и заставила смотреть прямо себе в глаза. — Какая шутка?! Сеня, откуда это слово вообще в твоей голове?! Отвечай мне! Сеня разрыдалась — громко, навзрыд, захлебываясь слезами. Защита рухнула. Хлопая ртом, она во всем призналась. Рассказала про бумажку, которую Евгений принес на рассвете, про штамп энгриндульской больницы, про то, что она грязная труповозка и скоро умрет. Про насилие промолчала из дикого страха перед Евгением, но про сам диагноз выложила всё. Элеонора не стала паниковать. Через двадцать минут Сеню, бледную и трясущуюся, уже пихали на заднее сиденье семейного внедорожника. Мать сама села за руль и на бешеной скорости погнала машину в самую дорогую, элитную частную клинику столицы, подняв на ноги главного врача среди ночи. Сеню завели в стерильный кабинет, взяли три пробирки крови из вены. Ожидание экспресс-теста длилось два бесконечных часа. Дверь открылась, и главный врач, пожилой мужчина в идеальном белом халате, выкатился к ним с распечаткой. На его лице было написано крайнее недоумение: — Элеонора Викторовна... Ваша дочь абсолютно, стопроцентно здорова. Никакого вируса иммунодефицита в её организме нет и никогда не было. Сеня резко подняла голову. В ушах зашумело. — Как... нет? — прошептала она. — Там же штамп стоял... Фиолетовый. Из Окружной больницы... Врач тяжело вздохнул и сочувственно посмотрел на девочку: — Ах, из Энгриндульской окружной? Милая моя, да там в лаборатории реактивов нормальных со времен развала цивилизации не видели! У них там медицина — от слова «мёд». Они анализы на коленке делают, пробирки грязной водой моют, а штампы путают, потому что лаборантка Палыча вечно пьяная ходит. Это ложноположительный результат из-за какого-нибудь банального стресса. Ваша система чиста. Элеонора разрыдалась от облегчения, бросившись душить Сеню в объятиях. А когда они вернулись домой, Сеня, едва переступив порог холла, без сил рухнула прямо на пол. Ее колотило. Смесь дикого, оглушительного облегчения и душащей, черной тревоги разорвала её изнутри. Оказалось, что из-за халатности каких-то пьяных врачей она пережила самый страшный кошмар, бросила музыку и превратила свою жизнь в руины. Лежа на холодном паркете, Сеня плакала, содрогаясь всем телом и проклиная Евгения всей своей измученной душой за то, что он заставил её поверить в эту смертельную ложь. Прошло несколько недель. Жизнь в особняке вроде бы потекла по мирному руслу, но внутренние демоны никуда не ушли. Ложный диагноз сняли, но привычка считать себя «жирной свиньей» въелась в её подсознание слишком глубоко. Мысль о том, что она сраная свинота и жируха, не покидала её голову ни на минуту. Сеня по-прежнему считала калории и ненавидела свое отражение. После каждого обеда она в тайне бежала в ванную, закрывала дверь на замок и очищала желудок, уничтожая себя изнутри. Сеню устроили в престижную столичную гимназию — заведение для детей чиновников и мажоров. Для холеных одноклассников она была чужачкой. Молчаливая, бледная, в старой серой кофте, скрывающей исхудавшее тело. Ее одиночество быстро стало мишенью. Местная «королева» класса, четырнадцатилетняя Милана, решила устроить новенькой травлю. Все случилось на перерыве в туалете. Милана и две её подружки зажали Сеню у раковины. — Эй, детдомовская, — брезгливо протянула Милана. — Ты че вечно в этой вонючей кофте ходишь? Твои новые предки че, все деньги на устрицы потратили? Или ты под этой мешковиной свои жирные бока прячешь? Реально, посмотрите на нее — бледная, как поганка, а уродливая какая... Подружки противно захихикали. Но Сеня медленно повернулась к Милане. На её лице не дрогнул ни один мускул. Шрам-полумесяц на лбу тускло побелел. Она сделала шаг вперед, посмотрев прокурорской дочке прямо в зрачки — с абсолютной, загробной пустотой. — Ты думаешь, мне на тебя не похуй? — тихо, безжизненно произнесла Сеня. — Я уже видела настоящий ад, Милана, в отличии от тебя. Если ты еще раз откроешь свой рот в мою сторону, я сделаю так, что твоя жизнь превратится в такое же дерьмо. И поверь, мне нечего терять. Вообще нечего. От голоса тринадцатилетней Сени по спине Миланы пробежал холод. В этих глазах была леденящая бездна. Прокурорская дочка попятилась назад и вместе с подружками пулей выскочила из туалета. С того дня Сеню больше никто не трогал. Все рухнуло в один из морозных декабрьских дней. Леонид и Элеонора уехали на благотворительный аукцион, и Сеня осталась в огромном особняке одна. Она сидела на полу в своей комнате, тупо смотря на снег за окном. Вдруг снизу раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Сеня спустилась вниз и открыла тяжелую дубовую дверь. На пороге стояла женщина в тяжелом, пахнущем дешевым табаком и водкой пальто. Меховой воротник был облезлым, а на лице застыла маска высокомерной жестокости. Анна Сергеевна. Воспитательница из Инфантопольского детдома. Костя не пришел вместо нее — она явилась сама, держа в руках помятый конверт. — Ну привет, Походная, — змеем зашипела Анна Сергеевна, бесцеремонно проходя в роскошный холл. Она брезгливо оглядела дорогую мебель и сплюнула прямо на ковер. — Ишь как устроилась, шалава маленькая. В золоте тонешь. Жируешь, значит? Привела я тебе письмо от твоего ненаглядного. Конвертик вот. Костик твой просил передать перед тем, как подохнуть. Внутри Сени всё заледенело. Она сделала шаг вперед, протягивая дрожащую руку: — Что... что вы говорите? Где Костя? Анна Сергеевна противно, хрипло расхохоталась: — Да твой Костик уже как две недели на Инфантопольском кладбище червей кормит! Сдох твой Костенька. Не стало его. После того как он тогда ночью в мой кабинет залез и тебе названивать начал, я его в подсобке проучила как следует. Ну, поучила парня линейкой да сапогом, с кем не бывает? А у него, видать, внутри селезенка лопнула. Заперла я его в карцере на ночь, чтоб остыл, а он к утру и затих. Так что это ты, Походная, его убила. Если б не твои звонки, жил бы сейчас пацан. А из-за тебя подох под нарами, как собака! Анна Сергеевна начала язвить, с наслаждением издевалась над девочкой, выплевывая слова прямо ей в лицо, и швырнула помятый конверт Сене в грудь. Бумага больно царапнула кожу. Сеня стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как весь её мир разлетается на мелкие осколки. Анна Сергеевна занесла руку, собираясь отвесить Сене тяжелую пощечину, чтобы окончательно растоптать её. Но удара не последовало. Входная дверь особняка резко, с грохотом распустилась. На пороге стояла Элеонора, вернувшаяся раньше с аукциона. В руках приемная мать держала тяжелый, жесткий прямоугольный чемодан из углепластика, в котором лежала её дорогая концертная скрипка. Оценив обстановку за долю секунды — грязную бабу, орущую посреди её чистого холла, и Сеню, которая стояла бледная как смерть — Элеонора мгновенно превратилась в фурию. Сеня думала, что мачеха просто закроет перед ней дверь или вызовет охрану. Но Элеонора, не раздумывая ни секунды, с размаху, вложив всю ярость, с криком впечатала тяжелый чемодан со скрипкой прямо в лицо Анне Сергеевне. Хрусть! — пластиковый угол кофра встретился с носом воспитательницы. Анна Сергеевна взвизгнула, отлетела назад и рухнула на мраморный пол, заливая его кровью. — Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТАКОЕ ОТНОШЕНИЕ К СВОЕЙ ДОЧЕРИ! — не своим голосом закричала Элеонора, тяжело дыша и снова занося чемодан над головой. — Ты как в мой дом зашла, чучело привокзальное?! Вон отсюда! Вон, пока я мужа не вызвала, он тебя прямо здесь закопает! Анна Сергеевна, размазывая кровь по лицу и воя от боли, поползла на четвереньках к выходу. Выскочив на крыльцо, она кубарем скатилась по ступенькам и бросилась бежать в сторону ворот. Элеонора с грохотом захлопнула дверь и повернулась к Сене, пытаясь обнять её, но девочка лишь молча подобрала конверт и пошла к себе. В комнате стояла гробовая тишина. Сеня заперла дверь, села на подоконник и аккуратно открыла конверт. Внутри лежал маленький, согнутый пополам листок бумаги в клеточку, на котором Костя перед смертью успел нарисовать птицу. На полях его неровным почерком было выведено: «Держись, Походная. Скоро увидимся». К листку был примотан крошечный кусочек ржавой медной проволоки. Сеня смотрела на этот огрызок металла. Внутри нее словно взорвалась сверхновая звезда. Она безумно устала от всего происходящего: от ложного диагноза, от издевательств, от вечной борьбы со своим телом, от потери единственного близкого человека. Она медленно слезла с подоконника, подошла к столу и достала чистую тетрадь. Пальцы крепко сжали ручку. Музыка больше не звучала вокруг, но в её голове, посреди выжженного ландшафта одиночества, начал рождаться текст. Этот текст был полностью посвящен умершему Косте, образ которого стоял у нее перед глазами. Она писала это лично ему, в его вечную темноту. Слезы наконец хлынули из её глаз, размывая чернила на бумаге, пока тринадцатилетняя Сеня Походная, согнувшись над столом, изливала всю свою боль в эти рваные строчки