Часть 5. Фармацевтический покой

Тяжелая дубовая дверь особняка после ухода Анны захлопнулась с глухим, вибрирующим стуком, отрезав столицу от того безумия, что недавно разыгралось в холле. Наступила звенящая, удушливая тишина. На дорогом светлом мраморе, прямо у подножия комода, медленно растекалась густая, темная лужа крови Анны Сергеевны. Элеонора стояла, прислонившись спиной к косяку, и тяжело, прерывисто дышала. Ее ухоженные пальцы всё еще намертво, до белизны суставов сжимали ручку углепластикового кофра. Концертная скрипка внутри, кажется, жалобно звякнула струнами от удара, но светской львице было плевать. В её глазах, обычно холодных и надменных, сейчас горел дикий, первобытный адреналин. Сеня стояла чуть поодаль, намертво прижав к исхудавшей груди помятый конверт с рисунком Кости. Недавно законченная песня трезвонила в ушах. Ее колотило крупной дрожью, но в голове не было ни одной мысли. Только образ мертвой Костиной птицы из ржавой медной проволоки стоял перед глазами, выжигая остатки рассудка. Элеонора резко повернула голову к Сене. Ее взгляд метнулся к часам на стене — до возвращения Леонида оставалось меньше часа. Если муж вернется и увидит этот погром, крики, кровь провинциальной воспитательницы и бледную, полуобморочную детдомовку, репутация их идеальной семьи в Финксе разлетится к чертям. Пресса сожрет их за один день. — Тряпку... — хрипло, сорванным голосом скомандовала Элеонора, сбрасывая дорогую меховую шапку прямо на пол. — Сеня, быстро неси ведро и химию из ванной. Живее! Если Лёня увидит... Живее, кому говорю! Сеня дернулась, словно от удара током. На автомате, не включая мозг, она бросилась в техническую каморку под лестницей. Через минуту они уже стояли на коленях друг напротив друга прямо на ледяном мраморе. Две женщины — сытая, пахнущая французским парфюмом мачеха и тринадцатилетняя оборванная сирота — молча, остервенело терли щетками въедливую, чужую кровь. Едкий запах хлора смешивался с запахом чужого страха. Элеонора терла паркет так, словно пыталась стереть само существование этой Анны Сергеевны, а Сеня механически водила тряпкой, глядя, как розовая пена уходит в пластиковое ведро. Они не произнесли больше ни слова. Между ними без лишних клятв встал глухой, тяжелый заговор молчания. Когда Леонид вошел в дом, холл сиял идеальной, стерильной чистотой, а Сеня уже сидела в своей комнате, глядя на строчки своего первого некролога в школьной тетради. Год спустя. Восьмой класс Пролетел почти год. Время в Финксе тянулось серой, монотонной лентой, стирая острые углы, но оставляя глубокие, уродливые шрамы внутри. Сене исполнилось четырнадцать. Ложный диагноз энгриндульских врачей был снят, но запущенный им механизм саморазрушения уже невозможно было остановить. Агрессивное, пустившее глубокие метастазы РПП окончательно стало скелетом её личности. Слова Элеоноры про «жируху и свинью», сказанные у театра год назад, выжглись на внутренней стороне её черепа каленым железом. Каждое утро Сени начиналось с мазохистского ритуала: весы в ванной, ледяной взгляд на свое отражение и малейший плюс в граммах вызывал паническую атаку. Она научилась виртуозно обманывать прислугу и родителей. Сене хватало половины яблока в день и пары глотков воды, чтобы не упасть в обморок прямо на улице. Свою еду она прятала в карманы куртки, заталкивала в полиэтиленовые пакеты и тайно выносила на помойку, либо смывала в унитаз на втором этаже под оглушительный шум включенного душа. Ее тело превратилось в прозрачную, костлявую тень: ключицы обтянулись тонкой, бледной кожей, пальцы стали похожи на сухие ветки, а под глазами намертво залегли черные, траурные тени. Но в своем зеркале Сеня по-прежнему видела лишь уродливую, жирную «свиноту», которую нужно наказывать голодом. В сентябре она пошла в восьмой класс элитной столичной гимназии. Травля со стороны Миланы и её свиты сошла на нет после того случая в туалете — мажоры просто панически боялись Сениного мертвого, стеклянного взгляда. Ее шрам-полумесяц на лбу стал бледным и жестким. Сеню официально признали «неприкасаемой психопаткой», фриком, которого лучше обходить за три метра. И её это полностью устраивало. До тех пор, пока в октябре в их классе не появился новый ученик. Его звали Ян. Он перевелся в гимназию посреди семестра из какой-то самой обычной школы на окраине Финкса — его перевели сюда по специальной губернаторской квоте за феноменальные успехи в химии и математике. Ян был чертовски красив той самой порочной, уставшей красотой, которая сразу бросалась в глаза: правильные черты лица, растрепанные темные волосы и абсолютно пустые, выгоревшие глаза человека, который видел в этой жизни слишком много дерьма. Он не пытался понравиться местной элите, сидел на самой последней парте и вечно крутил в пальцах пустые блистеры от лекарств. Ян плотно сидел на тяжелых антидепрессантах после какой-то личной, глубокой семейной драмы, о которой в гимназии никто не знал. Их знакомство произошло после уроков на заднем дворе, у старого кирпичного забора, где Сеня обычно пряталась, чтобы в одиночестве переждать время до приезда родительской машины. Она стояла, прислонившись к стене, когда Ян подошел и молча протянул ей руку, в которой лежал надкусанный им бутерброд, вытащенный из рюкзака. — На, поешь, — негромко, хрипло сказал он, глядя на её костлявые запястья. — Твой обед в школьной помойке выглядит слишком сиротливо. Я видел, как ты его туда сгрузила. Сеня резко вскинула голову, её взгляд наполнился привычным ледяным презрением. — Отвали, — сухо отрезала она, пряча руки в карманы безразмерной серой кофты. — Мне не нужно твое дерьмо. Я не голодна. Ян не ушел и не обиделся. Он лишь горько, цинично усмехнулся, достал из кармана пачку тяжелых рецептурных таблеток, выдавил одну и закинул в рот, даже не запивая водой. — Да ладно тебе, Походная. Кому ты врешь? У тебя на лице написано, что ты медленно убиваешь себя. Я этот взгляд в зеркале каждый день вижу, — он шагнул ближе, и Сеня впервые не отпрянула. В его глазах не было жалости, которая её бесила. Там была точно такая же черная, выжженная пустыня, как и у нее самой. — Мы оба с тобой сломанные игрушки в этом притоне для богатых манекенов. Дай свой номер. Будет скучно — наберешь. Сеня несколько секунд смотрела на его бледное веснушчатое лицо, а затем, повинуясь какому-то странному, глухому внутреннему импульсу, тихо продиктовала цифры. Ян записал их в разбитый экран своего телефона, кивнул и медленно пошел прочь, растворяясь в тумане Финкса. У нее появилась первая, тонкая ниточка к кому-то живому в этом городе. Вечер того же дня выдался на редкость холодным. Сеня возвращалась из гимназии пешком — она специально соврала водителю Леонида, что её заберет Элеонора, лишь бы пройтись пару километров по промозглому воздуху и сжечь те несчастные сто калорий от съеденного утром яблока. Когда она свернула в неосвещенный, глухой переулок между элитными новостройками, дорогу ей внезапно преградила тяжелая, массивная фигура. Из темноты шагнул человек в знакомой кожаной куртке. Евгений. Сеня застыла на месте. Сердце пропустило удар, а шрам на лбу предательски заныл. Ее энгриндульский палач вернулся. Его дела с мафиозными кланами, судя по всему, утряслись, и он вспомнил про свою маленькую должницу, которая год назад посмела пройти мимо его мерседеса. — Ну что, Походная, соскучилась? — Евгений шагнул к ней, обдав запахом дорогого табака и тяжелого одеколона. Он оглядел её истощенную фигуру с ног до головы, брезгливо поморщившись. — Совсем тебя мажоры не кормят, кожа да кости остались. Светить нечем. Но ничего, на клавишах играть пальцы еще могут, я думаю. — Чего тебе надо? — тихо, безжизненно спросила Сеня, глядя ему прямо в переносицу. Страха почти не было — расстройство и выгорание высушили все её эмоции. — Собирай шмотки, девка, — Евгений ухмыльнулся, и в его глазах блеснула жестокая, хозяйская уверенность. — Твой долг вырос. Через три дня ты едешь со мной на другой континент. В Нова-Богатырск. Будешь лабать свои мрачные мотивы на синтезаторе в элитном стриптиз-клубе для моих партнеров. Там серьезные люди, им экзотика нравится. Так что отказы не принимаются. Сеня подняла на него свой мертвый, стеклянный взгляд. Внутри нее словно включился ледяной тумблер. Год без Кости, год добровольного голода и ада сделали её неуязвимой для его угроз. — Я никуда не поеду, — сухо и отчетливо произнесла она. — И играть тебе больше не буду. Мне плевать, что ты сделаешь. Лицо Евгения мгновенно налилось багровой, бешеной яростью. Такой дерзости от четырнадцатилетней девчонки он не ожидал. — Ах ты сука мелкая!.. — прорычал он и наотмашь, с тяжелой мужской силой влепил Сене пощечину. Хлесткий удар разорвал тишину переулка. Сеня не удержалась на ногах, её худое тело отлетело в сторону, и она сильно ударилась спиной о кирпичную стену дома, сползая на холодный асфальт. Во рту мгновенно разлился солоноватый вкус крови — разбитая губа снова лопнула. Шрам на лбу горел огнем. Евгений навис над ней, тяжело дыша. Его кулаки были сжаты. Он не стал орать, не стал угрожать расправой или рассказывать детали своей мести. Он просто наклонился к её лицу и процедил сквозь зубы одно-единственное слово: — Пожалеешь. После чего резко повернулся, сел в заведенный у обочины мерседес, и машина с визгом резины растворилась в ночи, оставив Сеню одну на холодном асфальте. На следующее утро Сеня пришла в гимназию как ни в чем не бывало. Губа была аккуратно замазана тональным кремом Элеоноры, лицо оставалось каменным, но внутри неё происходил тектонический сдвиг. Организм, истощенный до предела двенадцатимесячным голодом, стрессом и ночным ударом Евгения, начал сдавать. На третьем уроке, прямо посреди лекции по истории, Сеню накрыла дикая, удушливая паническая атака. Стены класса начали плыть, воздух стал густым, как клей, а в ушах оглушительно застучал пульс. Ей показалось, что Евгений стоит прямо за её спиной, а под кожей снова тикает несуществующий вирус. Она вскочила со своего места, едва не перевернув парту, и, игнорируя окрик учителя, пулей выскочила в коридор, а оттуда — на задний двор гимназии. Она сидела на корточках у того самого кирпичного забора, судорожно хватая ртом холодный воздух и содрогаясь от подступающих рвотных позывов пустого желудка. Ее колотило так, что зубы стучали друг о друга. — Эй, Походная. Лови, — раздался над головой спокойный, глуховатый голос. Сеня подняла глаза. Рядом на корточки опустился Ян. Он не стал задавать глупых вопросов «что случилось». Он просто протянул ей маленькую белую таблетку со своего блистера и пластиковый стаканчик с водой. — Пей. Это транквилизатор. Прямо сейчас у тебя мотор стуканет, если не успокоишься, — коротко бросил он. Сеня судорожно схватила таблетку, закинула в рот и сделала несколько жадных глотков воды. Ян поднялся, взял её под руку и буквально потащил за собой, прочь с территории гимназии. Они шли дворами, пока не уперлись в серую, облупившуюся хрущевку на самой окраине Финкса. Это была его квартира — скромная, полупустая однушка, где вечно пахло лекарствами, старыми книгами и глубоким, глухим одиночеством. Здесь не было мрамора Леонида и пафоса Элеоноры. Только старый диван и горы конспектов на столе. Ян усадил Сеню на диван, накинул на её дрожащие плечи старый плед и сел напротив. Через пятнадцать минут химия подействовала. На пустой, сожженный РПП желудок Сени тяжелый психотропный препарат лег со страшной, сокрушительной силой. Накатившая паника, страх перед Евгением, ужас от его короткого «пожалеешь», вечная паранойя веса и оставшаяся с ней спустя год боль от потери Кости — всё это вдруг в одну секунду притупилось, подернулось густым, плотным серым туманом. Сеня впервые за весь этот проклятый год почувствовала, как её отпускает. Мысли перестали метаться, страх исчез, уступив место абсолютному, невероятно кайфовому и сладкому пофигизму. Ей стало плевать. Плевать на Нова-Богатырск, плевать на свои «жирные бока», плевать на весь этот мир. Это был покой. Фармацевтический, искусственный, но такой необходимый покой. Она повернула голову к Яну, её зрачки были расширены на весь глаз. — Еще есть?.. — едва слышно, с легкой улыбкой прошептала она. Ян посмотрел на нее долгим, понимающим взглядом. Он вытащил из кармана целую упаковку блистеров и положил на стол между ними. — Есть. Нас таких много, Походная. Добро пожаловать в клуб. Сеня смотрела на эти маленькие белые таблетки и понимала, что нашла свое идеальное убежище. Дома, в особняке, она начнет тайно воровать крупные купюры из кошелька Леонида и заначек Элеоноры, чтобы скупать у Яна и его каналов эти колеса. Из примерной, хоть и странной дочки мажоров она на глазах начнет превращаться в системно торчащую на фарме тень. Ей станет абсолютно наплевать на угрозы Евгения, на то, что он может сделать, и на свое собственное, тающее от голода тело. Она просто уходила в темноту, где больше не было боли.