Глава 3: Эхо круциатуса

Ночь пришла без предупреждения. Нет, это неправда. Ночь пришла точно по расписанию — солнце село в 20:47, октябрьский вечер сгустился над Лондоном, как синяк, — но для Гермионы Грейнджер время перестало иметь значение примерно в тот момент, когда ее рука коснулась Codex Silens. Сейчас было 23:16, она лежала в своей постели, смотрела в потолок и пыталась убедить себя, что все в порядке. Это не работало. Сон не шел. Точнее, она боялась засыпать — боялась с точностью до холодного пота на висках и сжатых в кулаки пальцев. Каждый раз, закрывая глаза, она видела маленького мальчика с пепельными волосами, стоящего в дверях библиотеки, пока из-за двери доносились крики. Каждый раз, проваливаясь в дремоту, она чувствовала запах пыли и страха. Целители сказали, что с ней все в порядке. «Легкое магическое истощение», — констатировал старый волшебник с лицом, сморщенным, как сухофрукт. «Постельный режим, укрепляющие зелья, никакой магии в течение суток». То же самое они сказали Теодору — она знала это, потому что слышала, как они повторяли те же слова в коридоре, пока она сидела в комнате ожидания и пила горячий чай, который принес ей Кингсли. Но целители ошибались. Она не была в порядке. Что-то изменилось. Что-то внутри, на уровне глубже магии, глубже мыслей — на том уровне, где живут инстинкты и первобытные страхи. Ей все время казалось, что в комнате есть кто-то еще. Она ловила себя на том, что оборачивается на пустые углы, прислушивается к шорохам в тишине, задерживает дыхание, ожидая услышать чей-то ответный выдох. В 23:41 она наконец провалилась в сон. И ад открылся.

***

Все началось с холода. Ее собственная гостиная в маггловской квартирке на втором этаже — уютный беспорядок, книги на полу, кружка с недопитым чаем на подоконнике — поплыла и растаяла, как акварель под дождем. Вместо знакомых стен возник каменный пол. Вместо запаха чая и старых книг — запах сырости, плесени и того же страха, что преследовал ее в видении. Малфой-мэнор. Она знала это место. Знала каждой клеткой тела, каждым нервом, которое когда-то кричало от боли в этом самом зале. Высокие своды, черные люстры, бесконечная череда портретов на стенах — надменные лица, наблюдающие за происходящим с холодным, брезгливым любопытством. Она стояла на коленях на каменном полу. Беллатриса Лестрейндж склонилась над ней. Ее лицо — лицо из ночных кошмаров, оскаленное в безумной улыбке, — было так близко, что Гермиона чувствовала ее дыхание. Гнилостное, сладковатое, как у хищника.       — Грязнокровка, — прошипела Беллатриса. — Где ты взяла меч? Где? И прежде чем Гермиона успела ответить — прежде чем она успела даже вспомнить, что это сон, что это просто воспоминание, что она уже проходила через это и выжила, — мир взорвался болью. Круциатус. Это была не имитация. Не воспоминание о боли. Это была сама боль — во всем ее безжалостном, невыносимом совершенстве. Каждая клетка тела одновременно загорелась, закричала, начала разрываться на части. Кости превратились в раскаленную лаву. Кровь закипела в венах. Нервы превратились в оголенные провода под напряжением. Гермиона кричала — она слышала свой крик как будто со стороны, пронзительный, животный, нечеловеческий. Но самой страшной была не боль. Самой страшной была беспомощность. Абсолютная, кромешная беспомощность существа, попавшего в руки тому, кто не знает жалости. Она не могла пошевелиться. Не могла думать. Не могла дышать. Ее личность, ее «я» — все, что делало ее Гермионой Грейнджер, — растворялось в океане боли, как крупинка сахара в кипятке. И тогда раздался треск.

***

Теодор Нотт не спал. Он сидел в кресле в своем фамильном особняке — мрачном викторианском доме в Уилтшире, доставшемся ему после смерти отца, — и смотрел в камин. Огонь давно погас, остались только тлеющие угли, но он не двигался. Спать после сегодняшнего он не собирался. Целители прописали ему те же зелья, что и Грейнджер. Он их не принял. Не доверял. Слишком долго жил в доме, где любое зелье могло оказаться ядом, а любое лекарство — ловушкой. Вместо этого он сидел в темноте, прокручивая в голове события дня. Дети-магглы, дразнившие ее в школе. Он до сих пор чувствовал эхо ее детского стыда — чужеродный осадок где-то в подсознании, как песок, попавший в механизм часов. И под этим — что-то еще. Что-то, что он пытался не анализировать. Она видела его. По-настоящему видела. И не отвернулась. Это было так ново и так странно, что он не знал, что с этим делать. А потом ударила боль. Он даже не успел вскрикнуть. Просто в какой-то момент его тело выгнулось дугой в кресле, мышцы свело судорогой, и он рухнул на пол, сбивая столик с пустым стаканом. Стакан разбился. Осколки впились в ладонь. Он даже не заметил. Ее боль текла через него, как раскаленный свинец. Круциатус. Он знал эту боль. Знал слишком хорошо — отец использовал Непростительное на нем три раза. Первый раз — в наказание. Второй — в назидание. Третий — просто потому что был пьян и зол. Но то, что он чувствовал сейчас, было хуже. Потому что это была не его боль. Это была ее. Он чувствовал ее страх. Ее унижение. Ее ярость — бессильную, задыхающуюся, бьющуюся в клетке из плоти. Он чувствовал все, что чувствовала она, и это было так невыносимо, так чудовищно неправильно, что на мгновение он просто ослеп и оглох. Реальность сузилась до единственного, отчаянного импульса: найти ее, остановить это, помочь. Он аппарировал, не успев даже толком подумать. Трансгрессия вышла рваной, почти самоубийственной. Его выбросило на тротуар перед ее домом — он не знал адреса, но связь вела его, как собаку на поводке, — и он рухнул на колени, хватая ртом воздух. Боль накатывала волнами, каждая хуже предыдущей. Ее крики стояли у него в голове, и он не мог понять, звучат ли они в реальности или только внутри. Защитные чары на двери вспыхнули алым, когда он коснулся их. Отличная работа. Уровень аврора. Кого-то другого они бы испепелили на месте. Он не был кем-то другим. Магия Ноттов была древнее, чем здание Министерства, и темнее, чем что-либо, что Грейнджер могла себе представить. Теодор не стал тратить время на контрзаклятия, чары из книги были намного сильнее. Он просто прошел сквозь чары, позволив им разорваться вокруг него осколками алого света, и побежал вверх по лестнице. Дверь в ее квартиру была заперта, но не зачарована. Он выбил ее плечом — позже он даже не вспомнит, как у него хватило сил. Гермиона лежала на полу гостиной. Она не спала. Не бодрствовала. Она была где-то между — застряла в кошмаре, как муха в янтаре. Ее тело билось в конвульсиях, пальцы скребли деревянный пол, из горла вырывались хриплые, нечеловеческие звуки. Глаза были открыты — широко, безумно, — но она ничего не видела. Перед ней не было Беллатрисы. Не было Малфой-мэнора. Но ее разум все еще был ТАМ.       — Грейнджер! Он бросился к ней, схватил за плечи, попытался удержать. Ее тело было горячим, как в лихорадке, и напряженным до судорог. Она не реагировала — даже не видела его.       — Это не реально! — Он встряхнул ее, сильно, почти жестоко. — Это сон! Это просто сон! Просыпайся, черт тебя подери! Ничего. Она продолжала кричать. Ее спина выгибалась дугой, голова запрокидывалась, зубы стучали так, что он боялся, она откусит себе язык. И тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову. Единственное, что могло пробиться сквозь ад, в котором она горела. Он нырнул в ее сознание.

***

Окклюменция была единственным предметом, в котором Теодор Нотт превосходил всех в Хогвартсе, включая Драко Малфоя, включая саму Беллатрису, которая однажды соизволила дать ему несколько уроков. Для него это была не школьная дисциплина. Это был навык выживания. Когда тебя растят в доме, где каждый взгляд может выдать страх, а страх наказывается болью, — учишься строить стены. Учишься прятать мысли так глубоко, что сам потом не можешь их найти. Сейчас он делал обратное. Он не строил стену. Он пробивал стену — ту, что отделяла его сознание от ее. Это было запрещено. Это было опасно. Это было вторжением такого уровня, за которое дают пожизненное в Азкабане. Он все равно это сделал. И оказался в Малфой-мэноре. Беллатриса Лестрейндж стояла прямо перед ним — безумная улыбка, черные глаза, палочка, направленная в грудь. Он видел ее много раз при жизни и всегда ненавидел до дрожи. Сейчас он просто прошел сквозь нее. Она не была реальной. Она была тенью, отголоском, застрявшим в раненом разуме. Гермиона стояла на коленях в центре зала. В этом ее воспоминании она была шестнадцатилетней — грязные волосы, разорванная одежда, кровь на губе, — но он узнавал ее безошибочно. Ее лицо было искажено болью, по щекам текли слезы.       — Это не реально, — сказал он. — Грейнджер. Посмотри на меня. Это не реально. Беллатрисы здесь нет. Ты в своей квартире. Ты в безопасности. Ты выжила. Она не слышала.       — ЭТО НЕ РЕАЛЬНО! Он схватил ее за плечи — в этом кошмарном пространстве они были реальнее, чем все остальное, — и встряхнул.       — Борись, Грейнджер! Это не твоя боль. Это эхо. Блокируй сознание, иначе мы оба сдохнем! Ее глаза метнулись к нему. В них мелькнуло что-то — искра узнавания.       — Нотт? — Ее голос был слабым, хриплым, недоверчивым.       — Да. Я здесь. Это чертовски неудачная идея, но я здесь. А теперь — дерись. Ты поняла? Дерись с этим.       — Я не могу...       — Можешь. Ты — Гермиона, мать ее, Грейнджер. Ты пережила эту суку однажды. Переживешь и сейчас. Она смотрела на него, и он видел, как в ее глазах разум борется с болью, реальность — с кошмаром.       — Я не знаю как, — прошептала она.       — Как в тот раз, — сказал он, хотя понятия не имел, что это значит. — Ты же выжила тогда. Как ты это сделала?       — Я... я сосредоточилась. На чем-то другом. На чем-то... настоящем.       — Тогда сосредоточься на мне. Он сжал ее плечи сильнее.       — Я настоящий. Я реален. И я здесь, хотя мне следовало бы бежать отсюда как от дракона. Сосредоточься на этом. На мне. На моем голосе. Малфой-мэнор дрогнул. Беллатриса замерла. Ее палочка, направленная на Гермиону, пошла рябью. С высоких сводов посыпалась каменная пыль. Воспоминание трещало по швам.       — Вот так, — сказал Теодор. — Продолжай. Борись. Ты сильнее этого. Ты сильнее ее. Гермиона закрыла глаза. На мгновение — краткое, как удар сердца, — ничего не происходило. А потом мир взорвался светом.

***

Она проснулась с криком. Но это был другой крик — не беспомощный вой жертвы, а пронзительный, отчаянный звук возвращения. Ее тело дернулось в последний раз и обмякло. Она лежала на полу своей гостиной, мокрая от пота, дрожащая, но живая. В сознании. В настоящем. Теодор был рядом. Он стоял на коленях, все еще держа ее за плечи, и тяжело дышал, будто пробежал несколько миль. Его лицо было белым, как гипсовая маска, которую она видела днем. Из носа снова текла кровь.       — Вот так, — выдохнул он. — Вот так. Ты вернулась. Она смотрела на него, не в силах говорить. Его глаза — темные, почти черные в полумраке комнаты, — все еще были там. Внутри. Она чувствовала его присутствие в своем сознании, тяжелое и чужеродное, но почему-то это не пугало. Это было... якорем. Тем самым якорем, о котором он говорил.       — Как... — Ее голос был хриплым, сорванным. — Как вы здесь оказались?       — Почувствовал.       — Что?       — Все. — Он отпустил ее плечи, отстранился, сел на пол возле опрокинутого кофейного столика. Движения были резкими, угловатыми — он был истощен не меньше нее. — Я сидел дома. А потом — боль. Ваша боль. Она просто... хлынула. Как будто кто-то открыл кран. Гермиона медленно села, привалившись спиной к дивану. Голова кружилась. Все тело болело — каждая мышца, каждый сустав, как после настоящего Круциатуса. Но боль была почти приятной. Потому что она была здесь. В реальности. Не ТАМ.       — Это сработало, — прошептала она. — Связь. Проклятие. Что бы это ни было. Оно связало нас.       — Похоже на то.       — Вы прошли сквозь мои защитные чары. — Простите за это. Потом восстановите. — Он криво усмехнулся той самой асимметричной усмешкой. — Я прошел сквозь дверь, кстати, тоже. Надеюсь, вы не очень к ней привязаны. Гермиона посмотрела на дверь. Та висела на одной петле; замок был вырван с мясом. Ее губы дрогнули.       — Вы выломали мою дверь. Вы вломились в мою квартиру. Вы вторглись в мое сознание. — Она перевела дыхание. — Спасибо. Он посмотрел на нее — долгим, странным взглядом, в котором смешалось слишком много всего.       — Не за что. — Он помолчал. — У вас кровь на губе. Гермиона коснулась лица. Пальцы стали влажными. Она посмотрела на красное пятно на кончиках пальцев и вдруг начала смеяться. Это был нездоровый смех — истерический, на грани рыданий, — но она ничего не могла с собой поделать.       — Что? — спросил Теодор, и она поняла, что он действительно не понимает.       — В моем кошмаре, — выдавила она сквозь смех, — Беллатриса разбила мне губу. А проснулась — у меня реально кровь идет. Это значит... это значит, что связь — двусторонняя. Не только боль передается, но и...       — Повреждения, — закончил он. — Магия следует за мыслью. Они посмотрели друг на друга.       — Это гораздо опаснее, чем мы думали, — сказала Гермиона. Смех стих так же внезапно, как начался. — Если сегодня я могла умереть во сне...       — Я не дал бы вам умереть. Это прозвучало просто. Без пафоса. Без героизма. Констатация факта. И именно от этого у Гермионы в груди что-то сжалось — не страх, не боль, что-то более тонкое и сложное.       — Почему? — спросила она. — Почему вам не все равно? Вы меня едва знаете. До вчерашнего дня мы даже не разговаривали. Теодор долго молчал. Когда он заговорил, голос был глухим.       — Вы видели меня, — сказал он. — В той книге. В том видении. Вы видели то, что я никому не показывал. Никогда. — Он поднял глаза. — Вы видели меня, и вы не отвернулись. И сегодня, когда вы сказали, что мы продолжим работу... вы знали, на что идете, и все равно согласились. Такие люди... — Он запнулся. — Такие люди встречаются редко. Я не мог позволить вам умереть. Гермиона смотрела на него, и внутри нее что-то переворачивалось — медленно, как огромное колесо, которое стояло на месте много лет и вдруг сдвинулось. За окном начинался дождь. Первые капли застучали по подоконнику — тихо, почти робко, будто не решаясь нарушить тишину, которая повисла между ними. В комнате пахло кровью и потом, и выломанная дверь болталась на одной петле, и два человека сидели на полу, и между ними была связь, которую не мог объяснить никто — ни целители, ни Кингсли, ни они сами.       — Завтра, — сказала она наконец. — Мы продолжим завтра. Но сначала...       — Что?       — Сначала нам нужно выяснить, как защититься от этого. — Она коснулась своей головы. — От ночных вторжений. От эха Круциатуса. Если это повторится...       — Не повторится. — Теодор поднялся, отряхнул мантию от осколков. — Я научу вас окклюменции.       — Я пробовала учиться. На пятом курсе. Снейп...       — Снейп был садистом и плохим учителем. — Он посмотрел на нее сверху вниз. — Я — садист и хороший учитель. Вы научитесь. Она хотела возразить, но вместо этого кивнула.       — Мне нужен кофе, — сказала она. — И, наверное, нужно починить дверь.       — Я починю.       — Вы?       — У меня много скрытых талантов, Грейнджер. — Он уже повернулся к выходу, но на мгновение задержался. — И еще одно.       — Да?       — Сегодня... вы не одна это пережили. — Он коснулся пальцами виска — легкий, почти незаметный жест. — Я все еще слышу эхо. Я все еще чувствую то, что чувствовали вы. Это не только ваша травма. Теперь она и моя тоже. Так что когда будете готовы говорить об этом... Он не закончил. Просто вышел в пролом двери, и его шаги затихли на лестнице. Гермиона осталась сидеть на полу. Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, и этот звук был самым успокаивающим, что она слышала за весь день. В голове все еще шумело, мышцы ныли, а где-то на краю сознания, как тихая музыка в соседней комнате, билось эхо чужого присутствия. Но оно больше не пугало. Она поднялась, нашла на кухне кофе и включила плиту. Маггловским способом — магия подождет до завтра. Насыпала зерна в турку, залила водой и стояла, глядя, как пена медленно поднимается к краям. В квартире пахло дождем и кофе, и где-то внизу затихали шаги Теодора Нотта. Она не знала, во что ввязалась. Но впервые за долгое время она не хотела отступать