Глава 5: Тени дома Ноттов

На пятый день совместной работы Гермиона Грейнджер поняла, что ненавидит октябрь. Не из-за дождя — к лондонскому дождю она привыкла с детства, он был частью ее ДНК так же, как неспособность пройти мимо книжного магазина. Не из-за холода — она умела накладывать согревающие чары с четвертого курса. И даже не из-за того, что дни становились короче, а ночи длиннее, и каждая ночь теперь была лотереей: проснешься ли ты в своей постели или в чужом кошмаре. Она ненавидела октябрь, потому что именно в октябре, пять дней назад, она коснулась Codex Silens, и с тех пор ее жизнь перестала принадлежать ей. Сегодня они работали в комнате для вещественных доказательств — той самой круглой комнате с движущимися рунами на стенах. Кингсли распорядился оборудовать ее для постоянной работы: добавили второй стол для заметок, кофейный столик с чайником, который сам себя подогревал, и два удобных кресла. Гермиона подозревала, что последнее было инициативой самого Кингсли — министр все еще чувствовал вину за то, что позволил ей согласиться на эту работу.       — Сегодня пробуем второй раздел, — сказал Теодор, открывая Кодекс на нужной странице. — Я просмотрел его вчера перед сном. Там что-то о родовой защите.       — Вы смотрели Кодекс без меня? — Гермиона оторвалась от своих записей.       — Только обложку. — Он пожал плечами. — Без якоря книга не открывается глубже оглавления. Но оглавление я изучил. Второй раздел — защитные ритуалы. Если нам повезет, мы найдем что-то, что поможет... — Он сделал неопределенный жест, охватывающий их обоих.       — Что поможет справиться со связью?       — Или хотя бы сделать ее менее... инвазивной. Это было хорошее слово. Инвазивная. Именно такой была их связь — как незваный гость, который вломился в дом и отказывается уходить. Прошлой ночью Гермиона проснулась в три часа ночи от того, что чувствовала вкус виски во рту — хотя не пила ни капли. Теодор, как выяснилось утром, действительно выпил стакан перед сном. «Помогает заснуть», — сказал он. «Мне не помогло», — ответила она.       — Хорошо, — сказала она. — Давайте попробуем второй раздел. Они сели за стол — точно так же, как в первый день. Книга между ними. Рука Теодора на обложке. Ее рука — поверх.       — Готовы?       — Готова. Контакт. На этот раз переход был мягче. Не удар, а скольжение — как будто она нырнула в холодную воду и сразу привыкла к температуре. Никаких детских воспоминаний. Никаких криков. Только темнота, а в темноте — страница Кодекса, светящаяся тусклым серебряным светом. А потом темнота сомкнулась и стала другой. Особняк Ноттов встретил ее запахом пыли и старого дерева. Гермиона знала, что это видение — она повторяла это про себя снова и снова, как мантру, — но знание не помогало. Особняк был слишком реальным. Высокие потолки, темные обои с выцветшим узором, массивная лестница, уходящая в темноту второго этажа. Свет давали только несколько магических свечей, плавающих под потолком, и их дрожащее пламя отбрасывало на стены длинные, колышущиеся тени. Она стояла в холле, и ей было семь лет. Нет. Не ей. Ему. Она была Теодором — маленьким Теодором, которому только что исполнилось семь. Она чувствовала его тело — худое, угловатое, непривычное. Она смотрела его глазами на дверь библиотеки, из-за которой доносились голоса. Громкие. Злые.       — Я запрещаю! — Голос матери Теодора. Высокий, срывающийся на крик. — Он еще ребенок, Себастьян! Ему семь лет!       — Именно поэтому пора начинать. — Голос отца. Низкий, холодный, как вода в колодце. — Чем раньше он научится, тем лучше. Ты хочешь, чтобы он вырос слабаком? Таким же, как твой брат?       — Мой брат не слабак. Он просто не хотел...       — Твой брат — предатель крови, и если ты не закроешь рот, я заставлю тебя замолчать. Маленький Теодор стоял в холле, вцепившись в перила лестницы. Он не плакал. Он уже научился не плакать. Но Гермиона чувствовала то, что чувствовал он: ужас, смешанный со странной, взрослой обреченностью. Как будто он знал, что это произойдет. Знал с самого рождения. Дверь библиотеки распахнулась. На пороге стоял Себастьян Нотт. Высокий, как башня, в черной мантии с серебряной вышивкой по воротнику. Лицо — холодное, аристократическое, с теми же острыми скулами, что у Теодора, но лишенное всякого намека на человеческое тепло. В руке — палочка.       — Теодор. — Его голос был спокойным. Почти ласковым. — Иди сюда. Маленький Теодор сделал шаг вперед. Потом еще один. Гермиона чувствовала, как колотится его сердце — быстро-быстро, как у пойманной птицы.       — Хороший мальчик. — Себастьян положил руку на плечо сына. Пальцы были длинные, белые, как паучьи лапы. — Сегодня мы начнем твое обучение. Настоящее обучение. Не те детские фокусы, которым тебя будут учить в Хогвартсе. Ты готов? Она видела — он видел — лицо матери за спиной отца. Заплаканное, бледное, искаженное ужасом. Она качала головой: нет, нет, пожалуйста, не надо.       — Да, отец, — сказал маленький Теодор.       — Умница. — Себастьян улыбнулся. Улыбка была страшнее всего остального. — Тогда начнем. Круцио. Видение разбилось. Нет — видение перепрыгнуло. Теперь маленькому Теодору было девять. Он лежал в своей постели, уставившись в потолок. За стеной кричала мать. Гермиона слышала ее крики — приглушенные, но все равно ужасные — и чувствовала, как тело мальчика деревенеет. Он не плакал. Он не бежал на помощь. Он просто лежал и считал трещины на потолке. Одна трещина. Две. Три. «Когда я вырасту, — думал он, — я убью его». Четыре. Пять. Шесть. «Я убью его, и мама будет свободна». Семь. Восемь. Девять. «Я убью его, и никто больше не будет кричать». Мать умерла через два года, когда Теодору было одиннадцать. Отец сказал, что это была болезнь. Никто не поверил. Даже одиннадцатилетний мальчик, который запер свое горе в самой дальней комнате своего сознания и выбросил ключ. Прыжок. Теодору пятнадцать. Он в Хогвартсе, в гостиной Слизерина, ночью. Все спят. Он сидит у камина, глядя на догорающие угли, и перебирает в пальцах маленький медальон — портрет матери. Гермиона чувствует его мысли: «Я не успел. Я обещал ее спасти и не успел. Я слабак. Я ничтожество. Я такой же, как отец, — во мне нет ничего, кроме тьмы». Она хотела закричать: «Это неправда! Ты не такой, как он!» Но она была всего лишь зрителем, всего лишь тенью в чужом воспоминании. А потом мальчик у камина поднял голову и посмотрел прямо на нее. — Грейнджер? — Его голос был голосом взрослого Теодора. Настоящего. Того, что сидел рядом с ней за столом. — Что вы здесь делаете? — Я не знаю, — попыталась ответить она. — Книга показала мне... — Вы не должны быть здесь. — В его голосе был страх. Настоящий, глубокий страх, какого она не слышала у него никогда — ни в первый день, ни в ночь Круциатуса. — Это мое. Это закрыто. Вы не должны это видеть. — Я не выбирала. — Уходите. — Он встал —пятнадцатилетний Теодор с глазами взрослого, и это было самым жутким во всем видении. — Уходите, Грейнджер. Сейчас же. — Я не могу. Я не знаю как. — Закройте глаза. Думайте о чем-то своем. О чем-то... хорошем. Она закрыла глаза — в видении, что было странным, многослойным переживанием, — и стала думать. О теплом пледе, который вязала мама. О запахе кофе воскресным утром. О Гарри и Роне, смеющихся над чем-то в гриффиндорской гостиной. Видение распалось. Она вынырнула в реальность, хватая ртом воздух, и первое, что увидела, — лицо Теодора. Он был белым, как тогда, в первый день, и из носа текла та же струйка крови, но хуже всего были глаза. В них стояло что-то, чего она никогда не видела у него раньше. Стыд. Он стыдился того, что она увидела.       — Вы не должны были... — Его голос был хриплым. — Это не входило в программу.       — Я не выбирала, — повторила она. — Книга показала. Я не знаю почему.       — Потому что связь углубляется. — Он отвернулся, вытирая кровь рукавом, но она видела, как дрожат его пальцы. — С каждым разом она становится сильнее. Мы видим все больше. Сначала — поверхностные воспоминания, теперь — глубинные. То, что я похоронил много лет назад.       — Мне жаль.       — Мне не нужна ваша жалость.       — Это не жалость. — Она встала, обошла стол, остановилась рядом с ним. Он не поворачивался. — Это... я не знаю, что это. Но это не жалость. Он молчал.       — Вы знали, что ваш отец хотел научить вас Непростительным в семь лет, — сказала она тихо. — И вы согласились. Чтобы защитить мать. Чтобы дать ей передышку. Вам было семь, а вы уже...       — Я ничего не сделал. — Его голос был глухим. — Она все равно умерла.       — Вы были ребенком. Вы не могли ее спасти.       — Я мог попытаться. — Он наконец повернулся, и в его глазах было столько старой, застарелой боли, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я мог закричать. Мог позвать на помощь. Мог броситься на отца. Я не сделал ничего. Я просто лежал и считал трещины на потолке, пока он... Он не закончил.       — Вы были ребенком, — повторила она. — Девятилетним. Что вы могли сделать против взрослого волшебника?       — Я был не просто ребенком. Я был Ноттом. В моей крови — века темной магии. Я должен был быть сильнее.       — Вы были сильнее. — Она не знала, откуда брались эти слова — они просто приходили, и она их произносила. — Вы выжили. Вы не сломались. Вы не стали им.       — Откуда вы знаете? — Он смотрел на нее с какой-то отчаянной, яростной надеждой. — Откуда вы знаете, кем я стал?       — Потому что я была внутри вашей головы. — Она выдержала его взгляд. — Три раза за эту неделю. И я не видела там чудовища. Я видела человека, который до сих пор считает трещины на потолке, когда ему страшно. Это не делает вас чудовищем. Это делает вас человеком. Повисла пауза. Долгая. Гермиона слышала, как гудят магические сферы под потолком, как тикают часы за дверью, как кровь капает с подбородка Теодора на каменный пол — кап, кап, кап.       — Почему вы это делаете? — спросил он наконец.       — Что?       — Почему вы все еще здесь? — Он обвел рукой комнату. — После того, что видели. После того, что чувствовали. Любой нормальный человек давно бы сбежал. Потребовал бы другого партнера. Или вообще закрыл бы проект. Почему вы остались? Гермиона подумала о Кингсли, который в первый день предлагал ей отказаться. О Гарри, который до сих пор злился на нее за это решение. О Роне, который даже не знал — она не могла ему рассказать, не могла подобрать слов.       — Потому что я никогда не отступаю, — сказала она. — Вы сами это говорили.       — Этого недостаточно.       — Потому что... — Она запнулась. — Потому что впервые за долгое время я чувствую, что делаю что-то важное. Не просто бумажки в Отделе Тайн. Не просто законы о правах эльфов. Что-то, что может изменить все. Эта книга — она опасна, да. Но она также может исцелять. Вы сами говорили. И если мы не расшифруем ее, если мы просто запрем ее в хранилище...       — Она будет ждать, — закончил он. — Ждать следующего наследника.       — Да. Он кивнул — медленно, задумчиво.       — Вы странная, Грейнджер. Вы должны меня ненавидеть. Должны бояться. А вы сидите здесь и говорите об исцеляющих ритуалах.       — Я вас не боюсь.       — Зря.       — Возможно. — Она чуть улыбнулась. — Но я все равно здесь. Он посмотрел на нее — долгим, странным взглядом, в котором смешалось слишком много всего, чтобы разобрать. Потом, без предупреждения, отвернулся и пошел к чайному столику. Налил воду в стакан — простую, холодную, — вернулся и протянул ей.       — Выпейте.       — Мне не нужно...       — Выпейте. У вас губы побелели. Она взяла стакан. Их пальцы соприкоснулись — всего на мгновение, — и она почувствовала слабый электрический разряд. Не магия. Что-то другое.       — Спасибо, — сказала она.       — Не за что. — Он вернулся к столу, но не сел. Стоял, глядя на Кодекс. — Я думаю, на сегодня хватит.       — Я тоже так думаю.       — Завтра попробуем третий раздел. Боевые заклинания. Возможно, там будет что-то полезное.       — Хорошо. Она собрала свои записи, накинула мантию. У двери остановилась.       — Теодор. Он поднял голову. Имя — его настоящее имя, не «Нотт», не «мистер Нотт» — прозвучало странно в этой комнате. Странно и правильно.       — То, что вы сказали, — она тщательно подбирала слова, — о том, что вы не сделали ничего. Когда были ребенком. Вы знаете, что это неправда?       — Грейнджер...       — Вы делали все, что могли. Вы терпели Круциатус в семь лет, чтобы дать матери передышку. Вы считали трещины на потолке, чтобы не сойти с ума. Это не бездействие. Это выживание. И вы выжили. Она вышла, закрыв за собой дверь. Теодор остался в комнате один. Он стоял, глядя на закрытую дверь, и в его груди что-то болело — не от Круциатуса, не от связи, а от чего-то гораздо более опасного. От чего-то, чему он не знал названия. Кодекс на столе тихо гудел, и руны на стенах двигались чуть быстрее обычного.