Глава 6: Анатомия гнева

Третий раздел Codex Silens назывался «Bellum Sanguinis» — Война Крови. Гермиона расшифровала название за два дня до того, как они попытались открыть его. Теодор не спрашивал, откуда у нее такие глубокие познания в архаичной латыни — он уже понял, что спрашивать Гермиону Грейнджер о ее академических достижениях было все равно что спрашивать рыбу о воде. Просто часть ее природы. Но расшифровать название и открыть раздел оказалось разными вещами.       — Он не пускает, — сказал Теодор, убирая руку с книги. Прошло уже полчаса с начала их очередной попытки. — Я чувствую страницы, чувствую текст, но что-то держит. Как замок.       — Какой замок? — Гермиона оторвалась от своих записей. Она сидела за вторым столом, разбирая рунические цепочки, которые им удалось извлечь из первых двух разделов. — Магический? Механический?       — Эмоциональный. — Он нахмурился, глядя на Кодекс. — Вы помните, как открылись первые два раздела?       — Нет. То есть... это происходило само. Мы касались книги, и она открывалась.       — Именно. А сейчас не открывается. — Он постучал пальцем по обложке. — Значит, для этого раздела нужен ключ.       — Какой?       — Понятия не имею. Но это раздел о боевой магии. О войне. О крови. — Он задумался. — Возможно, ему нужна соответствующая эмоция. Гермиона отложила перо.       — Вы хотите сказать, что нам нужно... разозлиться?       — Или испытать ярость. Настоящую. Не раздражение, не досаду — чистую, концентрированную ярость. — Он посмотрел на нее. — Вы когда-нибудь испытывали такую? Она вспомнила Беллатрису в Малфой-мэноре. Вспомнила, как Беллатриса смеялась, выводя на ее коже слово «грязнокровка». Вспомнила жгучую, ослепляющую ненависть, которая тогда захлестнула ее, — и которую она подавила, потому что нужно было выживать, а не драться.       — Да, — сказала она. —Испытывала.       — Я тоже. — Он помолчал. — Но проблема в том, что нам нужно испытать ее одновременно. Вместе. В момент касания книги.       — И как мы это сделаем? Мы не можем просто включить ярость по команде.       — Нет. — Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Но мы можем спровоцировать друг друга. Гермиона откинулась на спинку стула.       — Вы предлагаете нам... разозлить друг друга? Специально?       — Именно.       — Это ужасная идея.       — У вас есть другая? Другой идеи у нее не было. Она взвесила варианты: с одной стороны, намеренно причинять друг другу боль словами было жестоко и глупо. С другой — Кодекс не открывался, а где-то в его страницах могли быть заклинания, способные помочь им разорвать связь. Или хотя бы контролировать ее.       — Хорошо, — сказала она. — Но у меня есть условие.       — Какое?       — Мы устанавливаем границы. Мы не касаемся того, что видели в воспоминаниях друг друга. Это табу. Договорились?       — Договорились. — Он кивнул. — Тогда начнем. Кто первый?       — Вы. — Она скрестила руки на груди. — Вы предложили. Вам и начинать. Теодор помолчал, собираясь с мыслями. Потом его губы дрогнули в той самой асимметричной усмешке, которая так раздражала ее с первого дня.       — Знаете, Грейнджер, я читал ваше досье. Перед тем как прийти в Министерство. Хотел знать, с кем буду работать. — Он сделал паузу. — Вы были на удивление предсказуемы. Староста. Лучшие оценки. Член «Альянса за права эльфов». Образцовая девочка, которая всегда делает правильные вещи.       — Это должно меня разозлить?       — Нет. Это предисловие. — Он наклонился вперед. — А вот что должно вас разозлить: вы потратили свой невероятный, выдающийся, гениальный мозг на то, чтобы спасать мир, который никогда не примет вас. Вы вернули родителям память — и что? Они уехали в Австралию. Вы помогли Гарри Поттеру победить Волдеморта — и что? Он стал аврором, а вы сидите в Отделе Тайн, перебираете бумажки и чувствуете себя самозванкой, потому что в глубине души знаете — вы никогда не будете своей в этом мире. Гермиона почувствовала, как что-то внутри сжалось. Он попал. Он действительно попал — в самый центр ее самых тайных, самых глубоких страхов. Тех, о которых она не говорила никому. Даже Гарри. Даже Рону.       — Вы не знаете, о чем говорите, — сказала она, и ее голос прозвучал холоднее, чем она ожидала.       — Знаю. Я видел вас. В книге. В ваших воспоминаниях. — Он не отводил взгляда. — Вы боитесь, что ваш интеллект — это все, что у вас есть. Что без него вы никто. Что без оценок, без достижений, без спасенных миров вы — просто магглорожденная девочка, которая случайно попала не в свой мир. И этот страх сожрет вас заживо, Грейнджер. Медленно, год за годом, пока вы не превратитесь в озлобленную старую деву с двадцатью кошками и коллекцией непрочитанных книг.       — Хватит. — Почему? Я только начал. — Его улыбка стала шире, но в глазах не было веселья. — Хотите узнать, почему Рон Уизли на самом деле расстался с вами?       — Я сказала — хватит!       — Он расстался с вами, потому что вы никогда не позволяли ему быть нужным. Вы всегда были умнее, всегда были быстрее, всегда все делали сами. Вы кастрировали его, Грейнджер. Превратили в бесполезный довесок к своей гениальности. И он ушел не потому, что не любил вас. Он ушел, потому что рядом с вами чувствовал себя ничтожеством. Гермиона вскочила. Ее стул отлетел назад и с грохотом ударился о стену.       — Вы ничего не знаете о нас! Вы, слизеринский ублюдок, который прятался в подземельях, пока мы умирали за этот мир!       — О, теперь мы переходим к школьным обидам? — Он тоже встал, и теперь они стояли друг напротив друга, разделенные столом. — Давайте, Грейнджер! Скажите мне, что вы на самом деле думаете!       — Вы хотите знать? — Ее голос звенел от ярости. — Вы — трус! Вы и все ваше семейство! Ваш отец был садистом и убийцей, и вместо того, чтобы бороться с ним, вы просто прятались! Вы говорите, что ненавидели его, — но вы носили его фамилию, жили в его доме, ели его еду! Вы ничего не сделали!       — Я был ребенком! — Его голос сорвался на крик.       — Я тоже была ребенком! Мне было двенадцать, когда я сварила Оборотное зелье, чтобы найти наследника Слизерина! Мне было пятнадцать, когда я создала Армию Дамблдора, потому что Министерство предало нас! Мне было семнадцать, когда я стерла память родителям и пошла на войну! Где были вы все это время? В своей уютной гостиной, с бокалом огневиски, делая вид, что ничего не происходит?       — Вы не знаете...       — Я знаю достаточно! Я знаю, что вы позволили своему отцу умереть, даже не попытавшись его остановить! Я знаю, что вы позволили своей матери умереть, потому что вам было проще считать трещины на потолке, чем бороться! Вы — не жертва, Нотт! Вы — соучастник! Слова повисли в воздухе, как ядовитый газ. Теодор замер. Все краски схлынули с его лица, оставив только белизну — белую, как кость, как мел, как свежевыпавший снег. Его глаза стали черными дырами в этой белизне.       — Вот оно что, — сказал он тихо. Слишком тихо. — Вот что вы на самом деле думаете. Гермиона тяжело дышала. Ярость все еще клокотала в груди, но к ней уже примешивался ужас. Ужас от того, что она только что сказала. От того, что она использовала его самые глубокие травмы — травмы, которые он доверил ей, — как оружие.       — Теодор, я...       — Нет. — Он поднял руку, останавливая ее. — Вы сказали то, что сказали. И знаете что? Вы правы. — Его голос был спокойным, но это было страшное спокойствие — спокойствие человека, который только что получил пулю и еще не понял, что умер. — Я был соучастником. Я прятался. Я ничего не сделал. Но теперь моя очередь.       — Мы можем остановиться...       — Нет, не можем. Он обошел стол, приближаясь к ней. Она не отступила.       — Вы, Гермиона Грейнджер, — святая всех магглорожденных, — начал он, и каждое слово было отравленным дротиком. — Вы думаете, что вы лучше всех. Вы думаете, что ваша жертвенность дает вам право судить. Но знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? Я вижу испуганную девочку, которая пытается доказать всему миру, что она достойна. Которая училась вдвое больше всех, потому что боялась, что ее раскроют. Которая дружила с Поттером, потому что рядом с Мальчиком-Который-Выжил она тоже становилась значимой. Которая...       — Замолчите!       — ...которая влюбилась в Рона Уизли, потому что он был первым, кто обратил на нее внимание как на девушку, а не как на ходячую энциклопедию. И которая до сих пор не может признаться себе, что это была не любовь. Это была благодарность. Жалкая, отчаянная благодарность за то, что кто-то ее заметил.       — Вы не знаете, о чем говорите!       — Не знаю? — Он сделал еще шаг, и теперь они стояли почти вплотную. — Я был в вашей голове, Грейнджер. Я видел ваши сны. Я чувствовал ваши страхи. Вы боитесь, что однажды проснетесь и поймете, что вся ваша жизнь была попыткой доказать что-то людям, которым на вас плевать. Что вы никто. Что вы пустое место. Что без своих оценок и достижений вы — ничто.       — Это неправда...       — Правда. — Он наклонился так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице. — И знаете, что самое смешное? Я не считаю вас пустым местом. Я никогда не считал. Даже в Хогвартсе, когда вы были просто гриффиндорской выскочкой, я думал: «Вот человек, у которого хватило смелости быть собой в мире, который ее ненавидит». Но вы не видите этого. Вы так заняты самобичеванием, так заняты попытками доказать миру свою ценность, что не замечаете — мир уже принял вас. Это вы сама себя не приняли. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что он снова попал. В самое больное. В самое тайное. В то, что она никогда не говорила вслух. По ее щекам текли слезы. Она не заметила, когда начала плакать.       — Я ненавижу вас, — прошептала она.       — Я знаю. — Он не отступал. — И вы правы. Вы должны меня ненавидеть. Но сейчас вы ненавидите не меня. Вы ненавидите себя. За то, что я сказал. За то, что я прав. За то, что вы не можете это отрицать.       — Вы...       — Скажите мне. — Его голос стал ниже, интенсивнее. — Что вы чувствуете? Прямо сейчас?       — Ярость!       — Хорошо. — Он схватил ее за руку и потянул к столу. — Тогда используйте ее. Книга вспыхнула. Третий раздел открылся — не плавно, как предыдущие, а рывком, как сломанная дверь. Страницы засветились темно-красным, и комната наполнилась низким, вибрирующим гулом, который отдавался в костях. Кодекс принял их ярость. Принял их боль. Раскрылся, обнажая строчки боевых заклинаний, запрещенных ритуалов, смертельных проклятий. Но никто из них не смотрел на книгу. Они стояли, вцепившись друг в друга, тяжело дыша, по щекам Гермионы все еще текли слезы. Ее рука лежала в его руке — он так и не отпустил ее, когда тянул к столу.       — Получилось, — сказал он хрипло.       — Да. Они помолчали.       — То, что я сказал... — начал он.       — Не надо.       — Надо. То, что я сказал про ваших родителей, про Гарри, про Рона... — Он сглотнул. — Это была мишень. Мне нужно было вас разозлить. Я использовал то, что знал. То, что видел. Это было... непростительно.       — Вы были правы. — Ее голос был тихим, но твердым. — В том, что вы сказали. Не во всем. Но... в главном. Я действительно боюсь быть недостаточно хорошей. Я действительно чувствую себя самозванкой. И я действительно не знаю, любила ли я Рона по-настоящему, или просто была благодарна. — Она подняла глаза. — Но то, что я сказала вам... о вашей матери... о том, что вы соучастник...       — Это тоже была правда. — Он отпустил ее руку. — Я был соучастником. Я ничего не сделал. Я позволил им умереть.       — Вы были ребенком.       — Это не оправдание.       — Это объяснение. — Она вытерла слезы рукавом. — Вы были ребенком, который выживал как мог. Вы не могли спасти мать. Вы не могли остановить отца. Но вы выжили. И теперь вы здесь, помогаете Министерству расшифровать самую опасную книгу в истории вашей семьи. Это не бездействие. Это искупление. Он долго смотрел на нее. На ее заплаканное лицо, растрепанные волосы, сердитую складку между бровей.       — Мы только что пытали друг друга словами, — сказал он наконец, — а теперь вы меня утешаете. В этом вся вы, Грейнджер.       — Это не утешение. Это правда.       — Может быть. — Он чуть заметно улыбнулся — не той асимметричной усмешкой, а чем-то более мягким. — Но то, что я сказал... о том, что мир вас принял... это тоже правда. И я... Он замолчал.       — Что?       — Я тоже. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Принял. Несмотря ни на что. Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар.       — Мы должны посмотреть, что в книге, — сказала она, отводя взгляд. — Пока раздел не закрылся.       — Да. — Он тоже отвернулся, явно радуясь смене темы. — Конечно. Они склонились над Кодексом, разглядывая строчки, светящиеся темно-красным. Боевые заклинания были сложными, архаичными, но разборчивыми. Где-то среди них могло быть то, что они искали. Где-то среди них мог быть ключ к свободе. Но Гермиона не могла сосредоточиться. Она все еще слышала его слова, все еще чувствовала его руку на своей, все еще видела его глаза — темные, глубокие, полные того, чему она боялась дать имя. Она подумала: Что-то изменилось. Сегодня. Между нами. И я не знаю, хорошо это или плохо. Но одно она знала точно: пути назад больше не было.