Глава 7: Лекарство из сострадания

После того, что случилось в комнате с Кодексом, Гермиона три дня не могла смотреть Теодору в глаза. Не потому, что злилась. Совсем наоборот. Она злилась на себя — за то, что позволила ему увидеть ее слезы. За то, что он оказался прав. За то, что где-то в эпицентре той ужасной, выворачивающей душу ссоры она вдруг поняла: он знает ее лучше, чем кто-либо другой. Лучше, чем Гарри. Лучше, чем родители. Лучше, чем Рон когда-либо пытался узнать. И от этого было страшно. Он тоже держался отстраненно. Приходил вовремя, открывал Кодекс, работал методично и сосредоточенно, но больше не подкалывал ее, не улыбался той своей асимметричной усмешкой, не задерживался после сессий. Они стали вежливыми незнакомцами, которые случайно делили одно сознание на двоих. Четвертый раздел назывался «Medicina Animae» — Лекарство Души.       — Целительский раздел, — сказал Теодор, когда они впервые попытались открыть его. Он сидел за столом, прямой как палка, глядя исключительно на книгу. — Самый сложный из всех.       — Почему? — спросила Гермиона. Она тоже смотрела на книгу, потому что смотреть на него было слишком трудно.       — Потому что целительская магия требует не силы, а чистоты намерения. — Он провел пальцем по корешку Кодекса. — Чтобы исцелить, нужно хотеть исцелить. Не из чувства долга. Не из страха. Не из желания получить награду. А из чистого, незамутненного сострадания.       — И как нам его получить?       — Понятия не имею. — Он помолчал. — Но я знаю, что ярость больше не сработает. Мы пробовали — книга не реагирует. Для этого раздела нужна другая эмоция.       — Сострадание.       — Да. Они пробовали снова и снова. Каждый день они садились за стол, клали руки на книгу и пытались почувствовать что-то, что открыло бы раздел. Ничего не происходило. Кодекс оставался холодным и закрытым, как гробница. На четвертый день Гермиона не выдержала.       — Это не работает, — сказала она, откидываясь на спинку стула. — Мы не можем включить сострадание по команде так же, как включали ярость. Ярость — она близко к поверхности. Ее легко достать. А сострадание...       — Сострадание требует уязвимости, — закончил он. — А мы оба не умеем быть уязвимыми.       — Вы умеете. — Она наконец посмотрела на него. — Вы были уязвимы со мной. Когда я видела ваши воспоминания. Когда я видела вас ребенком.       — Это не было добровольно. Книга вытащила это из меня.       — Но вы не закрылись. Вы могли построить стену — вы же мастер окклюменции. Но вы не стали. Он долго молчал, глядя на свои руки.       — Я устал, — сказал он наконец. — Устал прятаться. Устал притворяться. Всю жизнь я носил маску — перед отцом, перед слизеринцами, перед Министерством. А потом появились вы. И книга. И связь. И маска перестала работать.       — Почему?       — Потому что вы видите меня. — Он поднял глаза. — По-настоящему видите. И не отворачиваетесь. Это... обезоруживает. Гермиона почувствовала, как что-то в груди сжалось. Она вспомнила их первую встречу — белую комнату, его холодный взгляд, его монотонный голос. И подумала: как много слоев пришлось снять, чтобы добраться до этого момента.       — Я тоже устала, — сказала она тихо. — Устала доказывать. Всем. Всегда. С первого дня в Хогвартсе — мне нужно было доказывать, что я достойна быть там. Потом — что я достойна быть подругой Гарри Поттера. Потом — что я достойна звания лучшей ученицы. Я так устала быть достойной.       — Вы не должны ничего доказывать, — сказал он. — Особенно мне.       — Я знаю. Но я все равно пытаюсь. Это сильнее меня. В комнате повисла тишина. Не неловкая — задумчивая. Руны на стенах двигались медленно, почти сонно. За дверью тикали часы. Кодекс на столе был все так же закрыт.       — У меня есть идея, — сказал Теодор.       — Какая?       — Перестать играть.       — Что?       — Мы пробовали злиться по-настоящему — и это сработало. Мы не можем пробовать сострадать понарошку. Это не сработает. — Он подался вперед. — Мы должны сделать это по-настоящему. Открыться. Полностью.       — Вы предлагаете...       — Я предлагаю снять все блоки. — Его голос был спокойным, но в глазах горело что-то новое — решимость и страх одновременно. — Никакой окклюменции. Никакой защиты. Просто мы. Два человека в одной комнате. И все, что между нами.       — Это опасно, — сказала она. — После того, что мы наговорили друг другу...       — Я знаю. Но другого пути нет. Кодекс не откроется на полумерах. Ему нужна настоящая эмоция. Значит, мы дадим ему настоящую эмоцию. Гермиона посмотрела на книгу. Потом на него. Потом на свои руки, лежащие на коленях.       — Хорошо, — сказала она. — Но сначала я хочу кое-что сделать.       — Что?       — Давайте выйдем отсюда.

***

Они пошли в маггловский Лондон. Это была идея Гермионы — покинуть стерильную комнату Отдела Тайн, покинуть Министерство, покинуть магический мир со всеми его предрассудками и ожиданиями. Ей казалось, что если они хотят быть настоящими, им нужно нейтральное место. Место, которое не принадлежит ни ему, ни ей. Был ноябрь, и Лондон был мокрым и серым. Дождь то начинался, то прекращался, оставляя на тротуарах лужи, в которых отражались огни фонарей. Они шли по набережной Темзы, и ветер с реки бросал им в лица холодные брызги.       — Здесь я выросла, — сказала Гермиона. — До Хогвартса. Мы с родителями гуляли здесь по воскресеньям.       — Здесь красиво, — ответил Теодор. Он кутался в маггловское пальто, которое она заставила его надеть. — По-своему. Не так, как в магических местах. Там красота создана заклинаниями. А здесь... она просто есть. Сама по себе.       — Вам нравится?       — Я не знаю. — Он посмотрел на серую воду, на чаек, на далекий купол собора Святого Павла. — Я никогда не смотрел на это так. Для меня маггловский мир всегда был... чужим. Отец говорил, что это грязь. Что магглы — низшие существа.       — А вы что думаете?       — Я думаю, что мой отец был неправ. — Он помолчал. — О многом. Но признать это — значит признать, что вся моя семья, все мои предки были неправы. А это... трудно.       — Трудно — не значит невозможно.       — Да. — Он бросил на нее короткий взгляд. — Вы этому учите. Они зашли в кофейню — маленькую, теплую, с деревянными столами и запахом свежей выпечки. Сели у окна, заказали кофе. Гермиона взяла круассан. Теодор долго смотрел на меню, потом заказал то же самое.       — Я никогда не пробовал маггловскую еду, — признался он.       — Серьезно?       — В Хогвартсе нас кормили эльфы. Дома — тоже. Маггловская еда считалась... нечистой.       — И как вам? Он откусил кусочек круассана. Прожевал. На его лице медленно расползлось удивление.       — Это вкусно.       — Я же говорила. — Гермиона улыбнулась. — Магглы умеют печь. Они пили кофе, ели круассаны и говорили. Не о книге. Не о Кодексе. О простых вещах. О детстве. О школе. О том, как Гермиона впервые попала в Косой переулок и думала, что спит. О том, как Теодор впервые увидел фестралов и никому не мог рассказать, потому что слизеринцы не говорят о таких вещах.       — Я помню вас в школе, — сказал он вдруг. — На третьем курсе. Вы ударили Малфоя.       — О, Мерлин. — Она закрыла лицо рукой. — Вы это видели?       — Все видели. Это было великолепно. — Он усмехнулся. — Драко потом неделю ходил с фингалом и врал, что упал с метлы.       — Он это заслужил.       — Безусловно. — Он помолчал. — Я тогда подумал: вот человек, который не боится. Который дерется за себя. Я завидовал вам.       — Вы? Завидовали мне?       — Да. — Он смотрел в окно, на серую улицу. — Я никогда не дрался за себя. Я прятался. Всегда. А вы — нет. Вы были... яркой. Как маяк.       — Я не чувствовала себя яркой. Я чувствовала себя испуганной девочкой, которая пытается не утонуть.       — Может быть, это одно и то же. Маяки тоже стоят в темноте. Но они светят. Гермиона не нашлась что ответить. Она смотрела на него — на его профиль на фоне серого лондонского неба, на его пальцы, обхватившие кофейную чашку, — и чувствовала, как внутри что-то теплеет. Что-то, чего она не позволяла себе чувствовать очень давно.       — Пойдемте обратно, — сказала она. — Кажется, я знаю, как открыть раздел.

***

В комнате для вещественных доказательств было темно и тихо. Магические сферы под потолком приглушили свет до минимума — по просьбе Гермионы. Она хотела, чтобы обстановка была другой. Не лабораторной. Не стерильной. Ближе к той кофейне. Ближе к нормальной жизни. Они сели за стол. Кодекс лежал между ними — темный, закрытый, ждущий.       — Что вы задумали? — спросил Теодор.       — Мы делали это неправильно, — сказала она. — Пытались вызвать сострадание. Но сострадание нельзя вызвать. Оно приходит само, когда перестаешь бояться.       — Чего бояться?       — Быть увиденным. — Она положила руку на книгу. — В прошлый раз, когда мы спровоцировали друг друга на ярость, она пришла сама. Мы просто перестали притворяться. Давайте сделаем то же самое сейчас.       — Но...       — Никаких «но». Просто говорите. Что вы чувствуете. Прямо сейчас. Честно. Он посмотрел на нее — долгим, испытующим взглядом. Потом кивнул и положил свою руку поверх ее. Контакт. На этот раз не было ни темноты, ни видений. Только странное, плывущее ощущение — как будто они оба зависли в теплой воде, невесомые и прозрачные.       — Я чувствую страх, — сказал он. Его голос звучал близко, хотя их тела оставались за столом. — Страх, что вы увидите меня настоящего и отвернетесь.       — Я уже видела вас настоящего.       — Не до конца.       — Тогда покажите. Пауза. А потом — образы. Не такие яркие, как раньше. Более размытые, как старые фотографии. Она увидела его в одиннадцать лет — на платформе 9¾, сжимающего чемодан и глядящего на Хогвартс-экспресс. Рядом стоял отец — черный, высокий, страшный — и что-то говорил ему на ухо. Мальчик кивал, не поднимая глаз. «Отец сказал: не позорь меня. И еще: не дружи с грязнокровками. И еще: если я узнаю, что ты хоть раз заговорил с магглорожденным, ты пожалеешь».       — Мне жаль, — прошептала она.       — Это не все. Другой образ. Ему тринадцать. Он стоит в кабинете Снейпа, и Снейп говорит ему: «У вас талант, Нотт. Редкий талант. Вы можете стать лучшим окклюментом своего поколения. Но для этого вам придется перестать бояться». «Я пытался, — голос Теодора был глухим. — Я пытался перестать бояться. Но страх был единственным, что у меня было. Единственной настоящей эмоцией».       — А сейчас?       — Сейчас я боюсь вас. — Он посмотрел на нее — не физическими глазами, а как-то иначе, изнутри их общего пространства. — Боюсь, что вы — единственный человек, который может меня понять. И одновременно — единственный, кто может меня уничтожить.       — Я не уничтожу вас.       — Откуда вы знаете?       — Потому что я тоже вас боюсь. — Она позволила своему страху всплыть на поверхность. — Я боюсь, что вы правы. Что вся моя жизнь была попыткой доказать что-то людям, которым плевать. Что я никогда не была по-настоящему счастлива — только занята. Боюсь, что вы видите меня лучше, чем я сама себя вижу.       — Это плохо?       — Это страшно. — Она помолчала. — Но еще это... облегчение. Как будто я наконец могу перестать притворяться.       — Я тоже. — Он сжал ее руку — и в реальном мире, и в этом странном пространстве между сном и явью. — Я устал притворяться.       — Тогда не притворяйтесь. Они сидели в тишине, держась за руки, и постепенно страх уходил. На его место приходило что-то другое — теплое, тихое, почти невесомое. Как свет. Как дыхание.       — О чем вы мечтали в детстве? — вдруг спросила Гермиона. — До того, как ваш отец... до всего этого?       — О чем мечтал?       — Да. Чего вы хотели? Кем хотели стать? Он долго молчал. Она уже решила, что он не ответит.       — Астрономом, — сказал он наконец.       — Правда?       — Да. — В его голосе появилась странная, почти детская нотка. — У нас в особняке была башня. Старая обсерватория, еще от прадеда. Когда отец уезжал по делам, я пробирался туда и смотрел на звезды. Часами. Там было... тихо. И спокойно. И не было страшно.       — Почему астрономом?       — Потому что звездам все равно, кто ты. Им все равно, чистая у тебя кровь или грязная, храбрый ты или трус. Они просто горят. Миллионы лет. И когда ты смотришь на них, твои проблемы становятся... маленькими.       — Это красиво, — сказала она.       — Я никогда никому этого не говорил. — Он посмотрел на нее. — Даже матери.       — Почему?       — Потому что это глупо. Сын Пожирателя Смерти, наследник темного рода — и мечтает о звездах. Отец убил бы меня, если бы узнал.       — Значит, ваш отец был глупцом. — Она сжала его руку в ответ. — Потому что это не глупо. Это... прекрасно.       — Вы правда так думаете?       — Да. И я думаю, что вы все еще можете мечтать. Никто не отнял у вас этого. Даже отец. Он смотрел на нее, и в его темных глазах было столько всего —удивление, надежда, страх, благодарность, — что у нее перехватило дыхание.       — А вы? — спросил он. — О чем мечтали вы?       — Я... — Она замялась. — Вы будете смеяться.       — Не буду.       — Я мечтала открыть книжный магазин. — Она улыбнулась смущенно. — Маленький. В каком-нибудь тихом районе Лондона. Чтобы там пахло кофе и старыми книгами. Чтобы люди приходили не просто покупать, а... говорить. О книгах. О жизни. Обо всем.       — Это очень по-вашему.       — Я знаю. Глупо, да?       — Нет. — Он покачал головой. — Это не глупо. Это... тепло. Как маяк. Она хотела что-то ответить — но в этот момент Кодекс открылся. Не со взрывом, как в прошлый раз. Не с гулом. Он просто открылся — мягко, почти ласково, — и страницы засветились теплым золотым светом. Целительский раздел. «Medicina Animae». Лекарство Души.       — Получилось, — прошептал Теодор.       — Да. Но они не спешили убирать руки. Не спешили разрывать контакт. Ее ладонь лежала под его ладонью, и это было... правильно. Естественно. Как будто так было всегда.       — Гермиона, — сказал он тихо. Впервые за все время он назвал ее по имени. Не «Грейнджер». Не «мисс Грейнджер». Просто — Гермиона.       — Что? — Ее голос тоже был тихим.       — Спасибо.       — За что?       — За то, что не отвернулись. За то, что увидели. — Он помолчал. — За то, что напомнили о том, что я могу мечтать. Она посмотрела на их переплетенные пальцы, на золотой свет, льющийся из книги, на его лицо — усталое, бледное, но больше не закрытое.       — Мы справимся, — сказала она. — С Кодексом. Со связью. Со всем.       — Я знаю. — Он чуть улыбнулся — не асимметричной усмешкой, а настоящей, теплой улыбкой, которую она видела впервые. — Пока вы со мной. Кодекс тихо гудел на столе, и золотой свет отражался в их глазах, и где-то глубоко внутри, на уровне, куда не дотягивалась магия, что-то менялось. Что-то важное. Что-то, чему еще не было названия. Но теперь у них было время его найти.