Глава 8: Третий в комнате

Гермиона Грейнджер всегда гордилась своим умом. Не красивым лицом — его у нее никогда не было, если верить школьным недоброжелателям. Не магической силой — она знала, что уступает Гарри в боевой магии, а Рону — в интуитивных прорывах. Но ум — холодный, аналитический, способный раскладывать хаос на аккуратные логические цепочки — был ее территорией. Ее крепостью. Ее единственным безоговорочным преимуществом. Именно поэтому, когда она наконец сложила кусочки воедино, первой эмоцией была не ярость. И не страх. Было унижение. Унижение от того, что она, Гермиона Джин Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса за последние сто лет, эксперт Отдела Тайн, ходячая энциклопедия магических знаний — была слепа. Слепа, как новорожденный котенок. Слепа, как маггл, впервые попавший в Косой переулок. Все было перед ней с самого начала. А она не видела. Это началось с пустяка. С мелкой детали, которая зацепилась за край сознания и не желала отцепляться — как заноза, слишком маленькая, чтобы ее вытащить, но достаточно острая, чтобы напоминать о себе при каждом движении. Она просматривала расшифрованные фрагменты четвертого раздела — «Medicina Animae», Лекарство Души, — и наткнулась на странный символ. Он повторялся в каждом целительском заклинании, но не был частью заклинательной формулы. Он был... отдельно. Как подпись. Как водяной знак. Символ представлял собой три переплетенные нити, завязанные в узел. В архаичной рунологии такой узел назывался «Parcae Nodus» — Узел Парок. Три богини судьбы, которые прядут, отмеряют и обрезают нить жизни. Гермиона видела этот символ раньше. Где? Она пролистала свои записи. Первый раздел — «Initium Sanguinis», Начало Крови. Символа там не было. Второй раздел — «Praesidium Domus», Защита Дома. Тоже нет. Третий — «Bellum Sanguinis», Война Крови. Нет, нет, нет... Стоп. Она вернулась к первому разделу. К самой первой странице, которую они открыли. К той, которую она не просматривала детально — потому что тогда они еще не понимали, как работает Кодекс, и все их внимание уходило на то, чтобы просто выжить после каждого касания. Символ был там. Не на странице. На коже. На внутренней стороне обложки — выжженный так глубоко, что становился видимым только под определенным углом. Три переплетенные нити. Узел Парок. А под ним — микроскопическая надпись на архаичной латыни. Гермиона достала увеличительное стекло и склонилась над книгой, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. «Quod Parcae nectunt, nemo solvet.» «Что Парки связали, никто не развяжет». Она перевернула страницу. Еще одна надпись — на этот раз на полях второго раздела, почти невидимая, замаскированная под орнамент: «Duo corpora, una anima. Duo corda, unum fatum.» «Два тела, одна душа. Два сердца, одна судьба». Руки начали дрожать. Третий раздел. Та же надпись — но теперь длиннее, как будто автор Кодекса хотел, чтобы читатель складывал пазл постепенно: «Sanguis Nottorum non moritur. Sanguis Nottorum mutatur. Per vinculum, per ignem, per alterum cor.» «Кровь Ноттов не умирает. Кровь Ноттов меняется. Через связь, через огонь, через другое сердце». Четвертый раздел. Тот самый, целительский. Тот самый, который они открыли с таким трудом, через сострадание и признание. Гермиона нашла последнюю надпись, и когда она прочитала ее, мир остановился. «Ritus Parcarum perficitur cum duo fiunt unum. Non vi, non fraude, sed amore. Quod incepit dolens, finit volens. Hoc est pactum sanguinis aeternum.» «Ритуал Парок завершается, когда двое становятся одним. Не силой, не обманом, но любовью. Что началось в боли, заканчивается в согласии. Это вечный договор крови». Гермиона отшатнулась от стола. Нет. Нет, нет, нет. Она перечитала надпись. Потом еще раз. Потом еще — пока строки не начали расплываться перед глазами. Латынь не оставляла пространства для двусмысленности. Латынь была точна, как скальпель. Ритуал Парок. Двое становятся одним. Вечный договор крови. Это был не просто гримуар. Не просто сборник темных заклинаний. Codex Silens был брачным контрактом — ритуалом, который насильственно связывал две души, чтобы создать идеальную пару. Идеального партнера. Идеального... производителя потомства для продолжения рода Ноттов. Все, через что они прошли, — боль, ярость, сострадание, — было не случайностью. Это были этапы ритуала. Тщательно выверенные, рассчитанные поколениями темных магов стадии, через которые должны пройти две души, чтобы слиться в одну. А она... А она думала, что это была ее идея. Ее выбор. Ее свободная воля. Гермиона зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Пять минут она сидела неподвижно. Пять минут переваривала осознание — тяжелое, как ртуть, растекающееся по венам. Ее тошнило. Ее трясло. В голове билась одна мысль, повторяющаяся снова и снова, как заезженная пластинка: Он знал. Он должен был знать. Это его книга. Его семья. Его ритуал. Он знал. Когда она встала, ее ноги были ватными, а перед глазами плавали черные пятна. Она схватила свои записи, сгребла пергаменты в охапку и вышла из комнаты. Не побежала — пошла. Медленно. Размеренно. Так ходят люди, которые еще не решили: убить или умереть. Она нашла его в тренировочном зале. Он был один — отрабатывал заклинания на манекене в дальнем конце. Его движения были точными, почти механическими. Ступор. Экспеллиармус. Петрификус. Снова и снова, как будто он пытался утомить себя до беспамятства.       — Нотт. Он обернулся на звук ее голоса — и замер.       — Что случилось? Она не ответила. Просто подошла ближе — достаточно близко, чтобы видеть его лицо, его глаза, каждую микроскопическую деталь его выражения. И только когда расстояние между ними сократилось до нескольких футов, она бросила пергаменты ему под ноги.       — Прочитайте.       — Что это?       — Прочитайте. Он наклонился, поднял пергамент. Его глаза пробежали по строкам — сначала быстро, потом медленнее, потом замерли. Она видела, как меняется его лицо. Как уходит краска — та самая бледность, которую она уже научилась распознавать. Как расширяются зрачки.       — Это... — Его голос был хриплым. — Этого не может быть.       — Не может быть? — Она шагнула ближе. — Я думала то же самое. А потом перечитала еще раз. И еще. И знаете что? Очень даже может. В Кодексе, который ваш род составлял одиннадцать поколений, вшит брачный ритуал. И мы с вами, сами того не зная, прошли уже три четверти этапов.       — Я не знал.       — Конечно. — Ее голос сочился ядом. — Вы не знали. Так же, как не знали, что второй маг будет якорем. Так же, как не знали, что мы увидим воспоминания друг друга. Так же, как не знали...       — Я НЕ ЗНАЛ! — Он почти крикнул это. Почти — потому что Нотты не кричат. Их голос срывается, но не повышается. — Я клянусь вам! Я не знал!       — Ваша книга. Ваша семья. Ваш ритуал. — Она чеканила слова, как шаги. — Ваша мать. Он замер.       — При чем здесь...       — Ваша мать, Теодор. — Она впервые за весь разговор использовала его имя, и оно прозвучало не как обращение, а как обвинение. — Целители сказали, что она умерла от болезни. Но мы оба знаем, что это неправда. Она умерла, потому что была Провидицей. Потому что видела будущее. Потому что активировала этот ритуал, надеясь, что он спасет род от вымирания. — Она схватила еще один пергамент — тот, где были расшифрованы подписи под заклинаниями. — Все целительские заклинания в четвертом разделе подписаны ею. Амаранта Нотт. Ваша мать. Это она создала ритуал. Она зашила его в Кодекс. Она выбрала меня. Он молчал. Его лицо было белым, как гипс, и она видела, как в его глазах что-то рушится — стена, которую он строил всю жизнь, падала кирпич за кирпичом.       — Она была Провидицей, — прошептал он. — Я знал это. Но я не знал... я никогда не думал...       — А что вы вообще думали? — Она стояла прямо перед ним, дрожа от ярости. — Когда пришли в Министерство и попросили именно меня? Почему я? Почему не кто-то другой? Почему не профессиональный рунолог из Отдела Тайн? Почему не сам Кингсли?       — Я не знаю. — Он выглядел потерянным — впервые, абсолютно потерянным. — Мне просто... мне показалось правильным. Как будто что-то подсказывало...       — Что-то подсказывало. — Она горько усмехнулась. — Это не «что-то», Нотт. Это ритуал. Это магия крови. Она вела вас — так же, как вела меня. Мы оба были пешками в игре, которую начала ваша мать много лет назад. Повисла тишина. Тренировочный зал, такой же стерильный и безликий, как комната для допросов, давил на них со всех сторон.       — Что теперь? — спросил он наконец.       — Что теперь? — Она почти рассмеялась. — Теперь мы знаем правду. Теперь мы знаем, что каждое чувство, каждая мысль, каждая эмоция — все, через что мы прошли, — было спланировано. Срежиссировано. Мы не выбирали друг друга. Нас заставили.       — Это неправда. — Он шагнул к ней. — То, что было между нами...       — Ничего не было! — Она отшатнулась. — Вы понимаете? Ничего! Все это — иллюзия, созданная ритуалом! Вы чувствовали то, что должны были чувствовать по плану вашей матери! И я тоже!       — Вы так не думаете. — Он смотрел на нее с отчаянием. — Вы не можете так думать.       — Могу. Потому что это правда. — Ее голос сорвался. — Вчера в кофейне, сегодня в комнате с Кодексом — все это было фальшивкой. Я думала, что открываюсь вам по своей воле. Я думала, что выбираю довериться. А на самом деле я просто шла по рельсам, которые проложила ваша семья.       — Гермиона...       — Не называйте меня так. — Она отступила еще на шаг. — Это имя — для друзей. Для людей, которым я доверяю. Вы — не друг. Вы — человек, который использовал меня, даже если сам этого не осознавал.       — И что теперь? — повторил он. — Вы откажетесь от проекта? Уйдете?       — Я не знаю. — Она смотрела на него, на его разбитое лицо, на его дрожащие руки, и чувствовала, как внутри все переворачивается. Часть ее хотела обнять его — ту самую часть, которая, возможно, была создана ритуалом. Другая часть хотела ударить его. Третья — просто убежать и никогда не возвращаться.       — Мне нужно подумать.       — Я не знал. — Он повторил это снова, тихо и хрипло. — Клянусь вам. Я не знал.       — Может быть. — Она повернулась к выходу. — Но это ничего не меняет.       — Меняет. — Он преградил ей путь. Не агрессивно — скорее, отчаянно. — Даже если ритуал существует, даже если магия крови привела нас друг к другу... то, что я чувствую сейчас, — это реально.       — Вы не можете этого знать.       — Могу. — Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было столько всего — боль, страх, надежда, нежность, — что у нее перехватило горло. — Потому что прямо сейчас, зная правду, зная, что нами манипулировали, я все равно хочу быть здесь. С вами. И если бы мне дали выбор — любой выбор, свободный от магии, свободный от Кодекса, — я бы выбрал вас. Она молчала. Слова застряли где-то между сердцем и горлом.       — Вы не можете так говорить, — прошептала она наконец. — Вы не можете, потому что я не знаю, что из этого правда, а что — ритуал.       — Тогда подумайте. — Он отступил, давая ей пройти. — Подумайте и решите. Но знайте: я буду ждать. Сколько бы времени вам ни понадобилось. Она прошла мимо него — не коснувшись, не оглянувшись. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Теодор остался в зале один. Он стоял неподвижно, глядя на дверь, за которой только что исчезла Гермиона Грейнджер, и в его груди что-то болело — не как Круциатус, не как эхо чужой боли, а как его собственная, выстраданная, заслуженная агония. Он опустился на колени — прямо на каменный пол — и закрыл лицо руками.       — Мама, — прошептал он в темноту. — Что ты наделала? Но мать не ответила. Кодекс молчал. И где-то на другом конце Лондона Гермиона Грейнджер сидела в пустой квартире, глядя на стену, и пыталась понять, что из того, что она чувствует, принадлежит ей, а что — женщине, умершей пятнадцать лет назад.