Глава 9: Комната для одного актера

Ловушка захлопнулась внезапно. Когда Эбби, увлеченный собственным монологом, зашел в старый кабинет химии, двери за его спиной заблокировались тяжелым засовом. Оливер, тяжело дыша и дрожа от ненависти, вместе с парой крепких парней из старших классов навалились на него. Эбби даже не сопротивлялся. Он позволял им крутить себе руки и привязывать их к тяжелому дубовому стулу толстыми конопляными веревками. Его тело было обмякшим, как у тряпичной куклы, а на лице блуждала всё та же безмятежная улыбка. — Ну же, Оливер, затягивай туже! — подбадривал он задиру, пока тот возился с узлами. — Ты ведь так любишь всё контролировать. Представь, что это твои несбывшиеся мечты о нормальной семье — завязывай их в узел и делай вид, что они никуда не денутся! — Заткнись! Просто заткнись! — выкрикнул Оливер, отскакивая от стула. Мисс Грейс стояла в дверях, глядя на привязанного Эбби через стекло. — Оставьте его одного, — приказала она. — Тишина и одиночество — лучшие лекарства для тех, кто потерял связь с реальностью. Когда он поймет, что его шутки никто не слушает, он придет в себя. Или сломается окончательно. Двери закрылись, ключ повернулся в скважине. В кабинете воцарилась стерильная, тяжелая тишина. Через небольшое смотровое окно в двери учителя и ученики по очереди подсматривали внутрь, ожидая увидеть слезы, ярость или мольбы о пощаде. Но Эбби сидел неподвижно. Минуту, две, пять... А затем его плечи начали мелко подрагивать. — Ха... — тихий звук вырвался из его горла. — Ха-ха... Ха-ха-ха! Это началось как сухой кашель, но быстро переросло в полноценную истерику. Эбби запрокинул голову, и его смех, гулкий и надрывный, начал рикошетить от кафельных стен кабинета. Он смеялся так сильно, что стул под ним начал подпрыгивать. — Ой, не могу! — закричал он в пустоту кабинета, хотя знал, что за дверью стоят люди. — Вы слышали это? Слышали?! Пустота только что рассказала мне отличный анекдот! Спрашивает она, значит, у Мисс Циркуль: «Почему вы такая острая?», а та отвечает: «Потому что меня в детстве вместо колыбельной заставляли слушать скрежет точильного камня!». Ха-ха-ха! Боже, это гениально! Он замолчал так же резко, как и начал. Наклонил голову вправо, будто прислушиваясь к кому-то невидимому, кто сидел на соседней парте. — Что ты говоришь? — прошептал он, и его голос в тишине прозвучал жутко. — Нет, я не согласен. Мисс Грейс не похожа на сушеную воблу. Вобла хотя бы была когда-то живой и плавала, а Грейс родилась прямо в этом коричневом пиджаке. Она — часть интерьера. Тише, тише... она же подслушивает. Он снова посмотрел прямо в смотровое окно, встретившись взглядом с кем-то из учеников. Его глаза были широко распахнуты, в них не было ни капли раскаяния — только бесконечный калейдоскоп безумия. — Эй, вы там! — крикнул он, обращаясь к двери. — А вы знали, что если долго сидеть в запертой комнате, то можно услышать, как бумага на ваших партах начинает шептаться? Она обсуждает ваши двойки. Она говорит, что Оливер плачет в подушку, когда думает об Алисе. А еще она говорит, что я — единственный, кто здесь по-настоящему свободен, потому что мои веревки — настоящие, а ваши — из ваших собственных страхов! Он снова начал смеяться, раскачиваясь на стуле так сильно, что тот едва не перевернулся. — Давайте! Наблюдайте за мной! Я — ваш главный аттракцион! Сегодня в программе: «Эбби и его воображаемые друзья обсуждают деградацию системы образования». Кто хочет первый задать вопрос? Ты, пустота? О, отличный вопрос! Почему Грейс думает, что стены могут удержать того, у кого нет стен в голове? Ха-ха-ха! За дверью Лана закрыла уши руками и отвернулась. Она поняла, что «прийти в себя» в их понимании Эбби уже никогда не сможет. Он не просто сошел с ума — он обустроил там себе уютный дом и теперь приглашал всех остальных в гости. Ночь опустилась на школу, превращая знакомые коридоры в лабиринт из черного картона. В кабинете химии по-прежнему горела одна-единственная лампа, раскачиваясь под потолком и бросая на стены уродливые, дерганые тени. Эбби сидел в центре светового пятна, плотно примотанный к стулу. Веревки уже врезались в кожу, но он воспринимал их как дружеские объятия. Время для него перестало быть прямой линией — оно свернулось в клубок, как спящая змея. — Тише, тише, — прошептал он, обращаясь к штативу для пробирок. — Не скрипи так громко, Грейс может подумать, что у нас тут дискотека. А она не любит танцевать, у неё вместо ритма в сердце тикает старый будильник, который вечно опаздывает. Он замолчал, прислушиваясь к шороху за дверью. Там, в темноте коридора, дежурили Оливер и Эдвард. Им было приказано не спускать с него глаз, но страх просачивался сквозь щели в двери, как ядовитый газ. — Эй, мальчики! — внезапно выкрикнул Эбби, и его смех, надтреснутый и хриплый, разрезал тишину. — Вы всё еще там? Оливер, я знаю, что ты прислонился ухом к замочной скважине. Берегись, а то мои мысли выскочат отсюда и покусают твой крошечный мозг! Знаешь, анекдот дня: заперли безумца в клетке, а он сидит и радуется. Его спрашивают: «Чего ты смеешься?», а он отвечает: «Так я же внутри, а весь мир — снаружи, за решеткой!». Ха-ха-ха! Вы — в клетке, Оливер! Вы! Он начал раскачиваться на стуле, заставляя ножки стучать по полу: тук-тук, тук-тук. — Тук-тук! Кто там? Это твоя совесть, Оливер! А, нет, извини, я обознался, у тебя её никогда не было. Это просто сквозняк в твоей пустой черепушке. Эбби внезапно затих и уставился в темный угол кабинета, где стоял человеческий скелет-пособие. Его взгляд стал осмысленным и пугающе нежным. — А ты что скажешь, дружище? — Эбби кивнул скелету. — Видишь, как они стараются? Связали меня, заперли... Они думают, что если заставить тело замолчать, то и песня прекратится. Но песня-то в стенах, в трещинах на потолке, в этом розовом киселе, который они называют образованием. Слышишь, как Алиса дышит за стеной? Она не спит. Она боится, что если она закроет глаза, я приду к ней во сне и раскрашу её кошмары в ярко-желтый цвет. За дверью послышался приглушенный мат Оливера и звук отодвигаемого стула. — Он реально поехал, — донесся шепот Эдварда. — Он сам с собой спорит уже два часа. — Я не спорю! — выкрикнул Эбби, запрокидывая голову и глядя на мигающую лампу. — Мы договариваемся об условиях капитуляции здравого смысла! Слушайте внимательно: завтра утром солнце не взойдет, потому что я забыл его нарисовать! Будет только серая бумага и запах хлорки! Ха-ха-ха! Он снова забился в истерическом смехе, который перешел в икоту. Из глаз потекли слезы, но улыбка не сошла с его лица. — Ой, мамочки... — простонал он сквозь смех. — Как же это смешно... Сидеть на стуле и чувствовать себя богом, потому что тебе больше нечего терять. Грейс думает, что я здесь один. Но здесь так тесно от всех тех слов, которые я не успел сказать Мисс Циркуль про её прическу! Грейс! Слышишь?! Твоя школа — это просто очень длинный некролог, который ты пишешь каждый день! Он внезапно замолк, его голова упала на грудь. В тишине кабинета было слышно только его прерывистое дыхание и тиканье настенных часов. А потом, едва слышно, он начал напевать колыбельную, в которой вместо слов были только названия химических элементов и оскорбления в адрес директора. В этот момент замок на двери тихо щелкнул. Кто-то решил войти, не дожидаясь утра. Дверь медленно отворилась, пропуская в кабинет узкую полоску тусклого света из коридора. Эбби перестал напевать и медленно поднял голову, щурясь от смены освещения. На пороге стояла Алиса. В ночной тишине её присутствие казалось ещё более подавляющим: высокая, угловатая фигура почти касалась притолоки, а когти тихо постукивали по косяку.