Глава 12: Бенефис в пустом зале

Огромные двойные двери актового зала распахнулись с таким грохотом, будто за ними скрывался не один подросток, а целая армия хаоса. Эбби вошел внутрь, пританцовывая под музыку, которую слышал только он. Зал был пуст, но для него каждый стул был занят невидимым зрителем. — Добро пожаловать на финал! — выкрикнул он, взбегая на сцену. — Сегодня в программе: «Великое сожжение журналов» и «Похороны скуки»! Он подлетел к роялю, стоявшему в углу сцены, и с силой ударил по клавишам, извлекая диссонирующий, болезненный аккорд. — Оливер, ты слышишь этот звук? — прошептал он, хотя задиры рядом не было. — Это плачет твоя последняя извилина, пытаясь понять, как я выпутался из твоих веревок. А ты, Алиса? Ты чувствуешь, как твоя комната «Дельта» начинает казаться клеткой, потому что настоящий монстр теперь гуляет на свободе? Он схватил со стойки стопку старых сценариев для школьных постановок и начал подбрасывать их в воздух, создавая бумажный снегопад. — Все ваши роли — фальшивка! — Эбби смеялся, кружась среди разлетающихся листов. — Вы играете в учителей, вы играете в крутых парней, вы играете в страх. Но посмотрите на меня! Я вывихнул себе суставы, чтобы просто показать вам, насколько слаба ваша хватка. Я — опечатка, которую невозможно стереть, потому что я вырвал страницу! В дверях зала показалась Мисс Циркуль. Она была одна. Её лезвие блестело в свете софитов, а дыхание было прерывистым. Она больше не кричала. Она просто шла к сцене, решив, что это шоу должно закончиться здесь и сейчас. — О, Мисс! — Эбби отвесил ей шутовской поклон, балансируя на самом краю авансцены. — Вы пришли за автографом? Или хотите узнать рецепт моей новой гибкости? Секрет прост: нужно просто осознать, что кости — это тоже всего лишь правила, а правила созданы для того, чтобы их ломать! Он внезапно замер, и его лицо снова стало пугающе серьезным. — Знаете, Мисс Циркуль, а ведь вы мне нравитесь больше всех. Вы хотя бы честны в своей жажде крови. Вы не прячетесь за уставами, как Грейс. Вы — просто большая, злая точилка для карандашей. Но сегодня... сегодня я — алмаз, об который вы только затупите свое острие. Циркуль прыгнула. Это был её лучший бросок, стремительный и беспощадный. Но Эбби, вместо того чтобы увернуться, внезапно упал на колени и проскользил по гладкому дереву сцены прямо ей между ног, хохоча во всё горло. — Мимо! Снова мимо! — кричал он, вскакивая за её спиной. — У вашей логики слишком большой радиус разворота! Попробуйте еще раз, или я начну рассказывать анекдоты про вашу коллекцию циркулей, от которых даже у скелета в кабинете химии покраснеют кости! В этот момент Эбби заметил в тени за кулисами Лану. Она смотрела на него с ужасом и... восхищением. Он подмигнул ей, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло что-то человеческое. — Лана! — крикнул он. — Смотри внимательно! Сейчас я покажу тебе, как горит история этой тюрьмы! Он схватил тяжелую занавесь и с силой дернул её, обрывая крепления. Огромное красное полотно начало медленно падать, накрывая Мисс Циркуль, словно погребальный саван. Эбби выпутался из-под складок упавшего занавеса быстрее, чем Мисс Циркуль успела сообразить, что произошло. Пока учительница барахталась в красном бархате, он плавным движением, почти скользя, вернулся к роялю. Его пальцы, всё еще сохранившие ту пугающую гибкость, которую он продемонстрировал, выскользнув из веревок, зависли над клавишами. Первый аккорд не был диссонирующим. Напротив, он был настолько чистым и глубоким, что гул в коридорах школы мгновенно стих. Эбби начал играть. Это не была хаотичная долбежка безумца — это была музыка, сотканная из самого тонкого шелка и самой острой стали. Мелодия лилась, как жидкое серебро, заполняя каждый угол зала, просачиваясь сквозь щели в дверях и проникая в самые дальние кабинеты. Одна за другой двери зала начали открываться. Первыми вошли ученики, те самые, что еще утром издевались над ним или прятали глаза от страха. Они шли на звук, как завороженные, забыв про учебники и правила. Оливер, чей мир был разрушен «фокусом» Эбби с веревками, вошел медленно, его лицо было бледным, а во взгляде читалось полное поражение. Затем появилась Мисс Грейс. Она остановилась в проходе, прижав руку к груди. Эта музыка была не тем, что она ожидала услышать от «системной ошибки». Это был звук чего-то, что нельзя было запереть в кабинете химии или связать конопляной веревкой. Даже Мисс Циркуль, выбравшись из-под занавеса, замерла. Она подняла свое лезвие, но так и не опустила его. Музыка, казалось, парализовала её жажду крови, превращая ярость в тяжелое, густое оцепенение. — Садитесь, садитесь! — пропел Эбби, не прерывая игры. Его руки летали над клавишами с такой скоростью, что казались размытыми тенями. — Мест хватит всем! Сегодня вход по билетам, которые вы сами себе выписали своим страхом! Зал постепенно заполнялся. Ученики молча рассаживались по местам, глядя на сцену. Алиса зашла последней и села в самом дальнем ряду, скрытая тенью, но её глаза неотрывно следили за фигурой у рояля. — Слышите это? — Эбби резко перешел на минорные, надрывные ноты, от которых у Ланы в первом ряду пошли мурашки. — Это звук ваших невысказанных обид. Это хруст бумаги, на которой вы пишете свои скучные жизни. А вот это, — он ударил по клавишам верхнего регистра, создавая звук, похожий на звон разбитого хрусталя, — это звук моего освобождения! Он играл о том, как смеяться в лицо пустоте, когда тебя заперли в комнате для одного актера. О том, как издеваться над тишиной, когда она пытается тебя поглотить. О том, что Мисс Грейс — это просто старая тень, а школа — некролог, написанный на полях тетради. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как пылинки бьются о софиты. Музыка Эбби была прекрасной и одновременно невыносимо жуткой, потому что в каждом аккорде слышалось его окончательное, бесповоротное безумие. — Ну как вам мой реквием по здравому смыслу? — Эбби внезапно оборвал мелодию на самой высокой ноте и посмотрел в зал. Его улыбка была шире, чем когда-либо. — Теперь, когда мы все в сборе, может, обсудим, почему вы все так боитесь тишины, что вам пришлось связать меня, чтобы просто не слышать собственного дыхания? Он встал из-за рояля, и сотни глаз проводили его движение. Он больше не был жертвой. Он был дирижером этого цирка, и сейчас он готовился взмахнуть палочкой для последнего акта. Эбби стоял перед притихшим залом, и в отсветах софитов его фигура казалась почти прозрачной. Пока сотни глаз были прикованы к его лицу, его пальцы, всё еще гибкие и послушные после ночного освобождения из веревок, незаметно скользнули за край тяжелого бархата упавшего занавеса. Там, во тьме кулис, его ждал фитиль — тонкая нить, которую он заранее проложил по всему периметру этого храма знаний.