Шахматы

Пробуждение было мягким. Сначала — тепло. Чужие пальцы скользят по его спине, осторожно отдирая присохшую марлю. Кайл не открывает глаза. Дыхание ровное, мышцы расслаблены, он ещё не до конца здесь, на границе сна и яви. Но тело уже знает: это не больно. Даже почти приятно. Пальцы работают молча. Снимают старую повязку, откладывают в сторону. Потом — холод. Гель ложится на обнажённую кожу густым, вязким слоем, и Кайл шипит сквозь зубы, но не двигается. Ладонь замирает на секунду, даёт ему привыкнуть. Потом продолжает. Растирает, вдавливает, распределяет ровным слоем. Без лишних движений. Без слов. Он чувствует запах её шампуня, полынь и что-то синтетическое, дешёвое, но родное. И тепло её дыхания где-то у лопатки. — Ты притворяешься, — говорит она тихо. Не вопрос. Утверждение. — Ага, — выдыхает Кайл в подушку, не разжимая губ. — В следующий раз ты пойдешь. — Нет. Ты получаешь по голове, а я считаю деньги. Забыл? Она накрывает спину свежей марлей, прижимает края. Пальцы задерживаются на позвонках чуть дольше, чем нужно для повязки. Кайл замечает это. Не комментирует. — Рени, — мычит он. — Рен, — поправляет она. — Я тебя терплю, но всему есть предел. — Рени, — повторяет он нарочно, и чувствует, как её пальцы на секунду замирают. Потом она убирает руки. — Вставай давай. Кайл открывает глаза. Он лежит на животе на старом раскладном диване, том, что помнит его спину уже два года. Вокруг «Ленивец», его любимый корабль. Такой же уютный и такой же медленный. Свет в жилом модуле приглушённый, из-за проблем с электроникой, здесь не все лампы работали, а некоторых даже и не было. Где-то гудит двигатель. Он поворачивает голову. Столик рядом завален: пустой шприц, упаковка от марли, грязные, кровавые бинты. И кружка. Синяя, большая, с трещиной на ручке и маленьким звездолетом на стенке. Из неё идёт пар. Рен сидит в кресле, подобрав колени и уложив на них ноутбук. Она уже не смотрит на него, проверяет транзакции, щёлкает по клавиатуре. Кайл смотрит на неё. Смуглая кожа. Каштановые волосы — густые, тяжёлые, не доходят до плеч. Несколько прядей выбились, падают на лицо, она не убирает их, привыкла, не замечает. Лицо узкое, спокойное, под глазами — тени. Такие же, как у него под рёбрами. Темные, почти черные глаза бегали по экрану, пока медовые радужки Кайла смотрят, как она просто сидит, вжавшись в кресло, в старом потёртом свитере с высоким воротником, и смотрит на цифры. Наемник отводит взгляд. — Деньги пришли? — спрашивает он, не садясь. — Пришли. — Много? — Достаточно, чтобы следующие две недели не работать. Он тянется к кружке, делает глоток. Горчит. Синтетика, но горячая. И пахнет почти как настоящий. — Две недели?! Она стоила два миллиона зерков. Мы что эти две недели в лунном замке жить будем? — Минус восемьсот на ремонт корабля, и пять сотен реконструктору на ремонт твоего тела и новую руку. Итого миллион триста расходов, плюс налог бюро охотников в десять процентов, а это еще две сотни. В итоге осталось пол миллиона. — Пять сотен за реконструктора? Рик совсем обнаглел? — горячий кофе заполнял горло, пуская тепло к сердцу. — Нет, у Рика это стоит две сотни, но в прошлый раз он сказал, что если мы не вернем ему долг, то он тебя больше не пустит. — Эх, старый брюзга. — блондин положил кружку на место. Ноги затекли, так что пора было их размять. Кайл сел, морщась от того, как потянуло свежую повязку на спине. Ноги затекли правая почти онемела, левая горела огнём, будто по ней иголками прошлись. Он свесил их с дивана, потоптался босыми ступнями по холодному полу, чувствуя, как кровь постепенно возвращается, разнося по телу тяжелую, ноющую боль. — Полмиллиона, — повторил он, разминая шею. — Звучит как приговор. Ещё пара таких заказов, и мы сможем себе позволить нормальный кофе. — Или новый двигатель, — Рен даже не повернулась. — Твой «Ленивец» на последнем издыхании. Левый ускоритель чихает так, что в следующий раз мы застрянем в какой-нибудь глуши. — Он не чихает, он дышит. Хрипло, с надрывом, но дышит. — Кайл встал, пошатываясь. Спина болела, но гель делал своё дело, боль была глухой, далёкой, будто не его. — Как старый пёс, который знает, что сегодня не умрёт. — Старый пёс, который нас однажды похоронит. — Оптимистка. Он прошёлся по отсеку, касаясь пальцами стен. Ржавый металл, кое-где заклеенный изолентой, кое-где просто дырявый. Провода свисали с потолка пучками, некоторые искрили слабыми синими вспышками. Рен говорила, что это «клоповник». Кайл называл это «атмосферой». Остановился у маленького иллюминатора. За ним пустота. Ни звёзд, ни планет, только чернота и редкие пылинки, подсвеченные аварийными огнями. Они висели в нейтральной полосе, на границе между Абисом и ничем. — Куда теперь? — спросил он, не оборачиваясь. — На Европу. — В бюро охотников? Отлично, куплю себе новую руку, а то хожу, как инвалид. — Кайл отвернулся от иллюминатора, проходясь ладонью по макушке, массируя кожу головы. — Так ты и есть инвалид. — Рен все же оторвала глаза, не в силах скрыть ехидную улыбку. — Моральный. — Больно. — наемник не стеснялся проявлять свой, как он считал, дворовый богом актерский талант. Вскинул брови, глаза на мокром месте, черт, даже голос дрожал. — Безумно больно. — Ой, молчи. — маска серьезности едва не треснула, выпустив в мир мягкую улыбку, что спряталась за свисающими локонами. — Дурак. — Да, дурак. Зато мне весело. Кайл уж слишком расслабился. Забыл, что у него вся спина содрана, и плюхнулся на диванчик, о чем тут же пожалел. Жгучая боль пронзила все тело, пробивая до самого позвоночника, вырываясь ядовитым шипением из уст наемника. — Ахахахах. Рен не сдержалась. Впервые за долгое время, может быть, за всю эту чёртову неделю маска серьёзности сползла с её лица. Она откинулась в кресле, прикрыв рот ладонью, но смех всё равно прорывался сквозь пальцы — тихий, хриплый, почти детский. Кайл лежал, не двигаясь, боясь вздохнуть. Скосил глаза в её сторону. — Тебе… — выдохнул он, — весело? — Очень, — прошептала она, вытирая выступившие слёзы. — Ты бы видел своё лицо. Девушка встала, непринужденно топала по холодному металлу в теплых, вязанных носках, прямо к дивану. Сев с краю, она велела ему повернуться спиной, дать ей проверить повязку. Как и ожидалась она скомкана, но ничего, ее шустрые пальцы по его ране. — Ты испачкал диван. — Да. — Ты идиот. — Это я уже слышал. — облегченный выдох прозвучал из его уст, когда новая порция геля втиралась ее пальцами. — Ты самый бестолковый напарник в мире. — Как ты только меня терпишь? Она помолчала. Пальцы замерли на его пояснице, там, где кожа была целой и гель уже не нужен. — Привыкла, — сказала она наконец. — К идиотам? Я думал, ты нас не переносишь. — С тобой пришлось смириться. Она устало выдохнула. Поправила повязку последний раз, натянула край марли, пригладила. Потом встала, прошлёпала к камбузу, достала вторую кружку. Такую же старую, с отбитым краем, из которой пила только она. Чайник давно вскипел. Она заварила чай синтетический, с привкусом металла, но горячий. Молча заполнила его пустую кружку и села на свое кресло, вновь поставив на колени ноутбук. — Пей, — сказала, не глядя на него. — И не ной. Кайл приподнялся на локте, взял кружку. Глотнул. Обжёгся, но не показал вида. — Рени. — М? — Что ты сидишь в своем компьютере? — У меня работа. — Работа подождёт. У нас полмиллиона на счету, мы богатые люди. — Полмиллиона это не богатство, это нищета с приставкой «почти». — Вот и я о том. Потом наработаешься. Он поставил кружку, встал с дивана, осторожно, спина всё ещё ныла. Прошёлся по отсеку, добрался до старого ящика в углу, порылся в нём и вытащил потрёпанную коробку. — Помнишь это? — спросил он, показывая ей. Рен подняла глаза. На секунду её пальцы замерли над клавиатурой. — Шахматы? Ты их ещё не выкинул? — Это раритет. — Кайл сдул пыль с коробки, поставил на столик и включил. В воздухе замерцали синие и красные фигуры, половина глючила, но играть можно. — Давай, пока я жив, пока мы богаты. Одна партия. — Ты всегда проигрываешь. — А ты всегда выигрываешь. Ну и что? Рен посмотрела на него долгим взглядом. Потом вздохнула, закрыла ноутбук и перебралась на диван, подбирая под себя ноги. — Одна партия. Попросишь реванш, в жизни больше не сыграю. — Идёт. Кайл сел рядом, подвинул столик поближе к ним. Синие фигуры — его, красные — её. — Это нечестно, — сказала Рен. — Красные всегда ходят первыми. — Жизнь нечестна, Рени. — Рен. Тебе когда-нибудь это надоест? — Не-а. Она сделала ход — быстрый, уверенный. Кайл — свой, чуть медленнее, будто он действительно надеялся выиграть. — Ты не думаешь, — заметила она. — Думаю. Просто не так быстро, как ты. — Зубы не заговаривай. — Да зачем? Будто мне это поможет? — ехидно улыбался парень, прекрасно зная, что ей нравится, когда ее хвалят. Еще бы, а кому это может не нравится. Рен не ответила. Только вздохнула — без усталости, почти привычно. Они играли молча, только фигуры потрескивали в воздухе, перестраиваясь после каждого хода. Где-то гудел двигатель. За иллюминатором по-прежнему была пустота. — Знаешь, — сказал Кайл, передвигая ферзя, — А ведь неплохо получилось. — Что именно? — Сидим. Играем. Деньги есть. Корабль не развалился. Старые друзья играют в шахматы. — Ты проигрываешь. — Это мелочи. Рен сделала ход — её ладья съела его ферзя. — Ты невыносим, — сказала она. — Знаю. Она снова вздохнула. Но на этот раз почти улыбнувшись. Кайл заметил. Не сказал ничего. Просто передвинул следующую фигуру. А «Ленивец» всё летел сквозь темноту, унося их от Абиса — к Европе, к новым заказам и, может быть, к чему-то, чему ещё не придумали названия.