Небо цвета старой крови

Абис. Вечер. Они пришли, когда небо над Абисом стало цвета старой крови. Не рассвет. Не тихий час. Они пришли в тот момент, когда протестующие перестали быть толпой и стали угрозой. Когда первые коктейли Молотова полетели в витрины. Когда чья-то рука сжала булыжник, а чей-то голос закричал: «Хватит!». Тогда король отдал приказ. Город перед бурей: Абис никогда не был красивым. Он родился уродом и так и не выучился притворяться. Чёрные высотки торчали из вечернего смога, как рёбра дохлого зверя. Тысячи ячеек и в каждой когда-то теплилась жизнь. Маленькая. Нищая. Беспросветная. Люди рождались здесь, работали здесь, умирали здесь, так ни разу и не увидев настоящего неба. Только серую пелену, только кислотный дождь, только редкие проблески звёзд, которые они принимали за отсветы рекламных экранов. Улицы были узкими, как вены. Асфальт потрескался, пророс ржавыми трубами и чьими-то забытыми телами. Вдоль обочин горы мусора. Пластик, стекло, органика. Всё смешалось в единую, гниющую массу, от которой даже бездомные собаки отворачивались. Фонари не работали. Точнее, работали, но через один: тусклые, болезненные пятна света, которые выхватывали из темноты то облупившуюся стену, то чей-то силуэт, съёжившийся у подъезда. Вывески магазинов погасли, хозяева спешно заколачивали витрины фанерой, опускали роллеты, прятались в подсобках. В воздухе пахло гарью, дешёвым синтетическим табаком и тем сладковато-гнилостным амбрэ, которое Абис называл своим дыханием. Сегодня это дыхание стало тяжёлым. Злым. Оно клубилось над площадью, смешиваясь с выхлопами старых двигателей и запахом пота тысяч разгорячённых тел. К семи вечера центральная площадь напоминала осиное гнездо. Тысячи. Может, две. Может, пять. Их было так много, что серая бетонная чаша, которую власти называли «Площадью Единства», едва вмещала всех. Люди вышли из своих нор: из подвалов, из обшарпанных высоток, из трущоб, что лепились к промышленной зоне. Вышли не с плакатами. Вышли с пустыми руками и полными ненависти глазами. Мужчины в промасленных куртках, женщины в застиранных платках, старики, которые помнили ещё те времена, когда Абис кормил всю колонию. Подростки в толстовках с натянутыми капюшонами, им было плевать на политику, им надоело медленно умирать в смоге. Дети. Маленькие, испуганные, прижатые к материнским юбкам. Они не понимали, зачем все кричат. Они просто чувствовали, что происходит что-то страшное. И плакали. Но их крики тонули в общем гуле. «Еды!» «Долой налоги!» «Король — мясник!» Крики нарастали, сливались в один протяжный, звериный рёв. Стёкла в окнах первых этажей дребезжали. Где-то загорелась машина, чья-то, не важно чья. Просто машина, которую опрокинули и подожгли. Пламя лизало небо, бросало оранжевые тени на разгорячённые лица, на вывески закрытых магазинов, на облупившуюся статую какого-то давно мёртвого чиновника в центре площади. Толпа качнулась вперёд. Кто-то бросил бутылку. Она разбилась о полицейский щит — тощий, жалкий полимерный лист местной охраны. Их было слишком мало. Они не могли остановить этот поток. Они даже не пытались. Просто пятились, сбивались в кучу, вызывали подкрепление. Подкрепление пришло. Но не то, на которое они надеялись. Они: Летающие колесницы спустились с черного, как стая хищников, почуявших кровь. Их было шесть. Чёрных. Бронированных. Без опознавательных знаков ни номеров, ни нашивок, ничего, что можно было бы привязать к конкретной военной части. Даже фары не горели, они двигались в темноте, как тени, как порождение кошмара, который Абис видел в бреду уже много лет. Двигатели гудели на низкой, едва уловимой ноте. Звук, от которого закладывало уши, звук, который давил на психику сильнее любого сирены. Они остановились по периметру площади, перекрывая все выходы. Четыре транспорта образовали кордон на главных артериях. Два остались в резерве, заглушив моторы, готовые в любой момент сорваться с места. Десантные рампы ударили об асфальт с металлическим лязгом, который перекрыл на секунду даже гул толпы. Из чрева машин хлынули солдаты. «Рубеж». Не полиция. Не местные гарнизоны. Не наёмники с ближайшей станции. Элитные части Корпуса. Те, кого отправляют, когда нужно не успокоить, а уничтожить. Когда слова «порядок» и «тишина» становятся синонимами «смерти». Они выходили быстро, слаженно, как единый механизм. Сотня. Может, больше. Серые бронежилеты, облегающие могучие торсы, чёрные шлемы с узкими прорезями для глаз, щелевидные, как у средневековых рыцарей, но с встроенными системами наведения и тепловизорами. На плечах треснувший белый щит, окружённый золотым венком. Символ, который когда-то означал защиту родины. Теперь он означал только одно: «беги» Они выстроились в цепь. В три ряда. Первая линия — щиты. Вторая — стрелки. Третья — гранатометчики. Всё по уставу. Всё по протоколу. Без суеты, без криков. Только лязг затворов, только щелчки предохранителей, переведённых в боевое положение, только тяжёлое, спокойное дыхание людей, которые делали это сотни раз. Командир вышел вперёд. Высокий. Массивный. Его броня отличалась от остальных — нашивки на рукавах, красная полоса на шлеме. Он снял перчатку, поднял руку. Жест. Железные пальцы сжались. — По закону о чрезвычайном положении, — голос командира гремел через внешние динамики, перекрывая гул толпы, — Данное собрание признаётся незаконным. Всем гражданам предлагается разойтись в течение тридцати секунд. Никто не двинулся. Кто-то выкрикнул: «Пошли вы!» Кто-то кинул камень. Он звякнул о бронежилет одного из солдат, отскочил, упал на асфальт. Командир опустил руку. — Огонь на поражение. Бойня Первая очередь прошила толпу как нож масло. Это не было похоже на кино. Не было красивых очередей, не было героических падений. Был звук. Резкий, сухой, трескучий. «Шквалы» старались, разгоняли пули до безумия электромагнитными катушками. Был свет. Вспышки выстрелов освещали площадь как молнии. И была кровь. Много крови. Люди падали. Не кричали, не успевали. Просто оседали на асфальт, хватаясь за разорванные животы, за перебитые ноги, за лица, которых больше не существовало. Кто-то пытался ползти, пальцы скребли по бетону, оставляя кровавые полосы. Солдаты проходили мимо, добивая раненых одним выстрелом в затылок. Асфальт мгновенно потемнел, заблестел в свете горящей машины. Кровь текла в сточные канавы, смешиваясь с грязью и мусором. Запах меди расползался по площади, перебивая даже вонь смога. Кто-то побежал. Куда? Неважно. Просто подальше от этого ада. Солдаты стреляли вдогонку. Короткими очередями. Прицельно. Без жалости. Спины ломались. Головы дёргались вперёд, как у марионеток, у которых обрезали нити. Тела падали и оставались лежать, потому что бежать дальше было некуда. Толпа, минуту назад казавшаяся монолитной, рассыпалась. Люди топтали друг друга, чтобы спастись. Матери бросали детей. Мужчины отталкивали женщин. Страх единственное, что осталось в их глазах. Липкий, животный, всепоглощающий страх. Они давили своих, переступали через упавших, наступали на лица. Кто-то кричал: «Не стреляйте!», кто-то молился, кто-то просто выл — низко, протяжно, по-звериному. А солдаты шли вперёд. Не бежали. Шли. Каждый шаг в такт сердцу. Каждая очередь, как удар молота. Их броня блестела в свете пожаров, их шлемы не отражали ничего, кроме холодного, механического безразличия. Там, где выстрел мог повредить государственное имущество, солдаты действовали аккуратно. Коротко. Один удар под рёбра, в сердце. Второй в горло, чтобы не кричал. Тела стаскивали в кучи, забрасывали брезентом, грузили в санитарные транспорты. Всё быстро. Всё по протоколу. Один солдат, молодой, судя по тому, как он нервно оглядывался, задержался у тела женщины. Она прижимала к груди ребёнка. Мёртвого. Или просто оглушённого, не разобрать. Солдат поднял пистолет. Выстрелил. Женщина дёрнулась и затихла. Солдат перешагнул через неё. Пошёл дальше. Город после: К девяти вечера площадь превратилась в кладбище. Тела лежали штабелями. Кто-то ещё дышал, хрипел, тянул окровавленные руки к небу. Солдаты проходили мимо. Иногда добивали. Один выстрел в голову. Всё. Тишина. Улицы опустели. Утро: В официальных новостях утром сказали: «Беспорядки на Абисе пресечены. Ситуация стабилизирована. Выражаем благодарность подразделениям «Рубежа» за профессионализм и оперативность. Гражданам рекомендуется воздержаться от несанкционированных собраний». Цифр не назвали. Имен тоже. Никто не спросил, сколько детей спало в ту ночь без братьев. Сколько матерей не дождались сыновей. Сколько отцов ушли за продуктами и вернулись в пластиковых мешках. Абис залечивал раны. Затихал. Запоминал. По улицам с утра бродили люди. Молчаливые. Серые. Они смотрели на кровавые разводы на асфальте, на выбитые двери, на пустые витрины. Они смотрели и запоминали. Потому что такие вещи не забываются. Потому что рано или поздно счёт предъявят. И тогда никто не спрячется за золотым венком. — И я еще и террористка… — разговаривает с радио старуха, снимая со лба блондинчика компресс. Марфа сидит на краю его лежанки, тяжёлая, грузная, но руки все такие же легкие. Кайл трясётся под ворохом одеял, зубы стучат, даже когда он спит. Хотя, вряд ли, это можно назвать сном. Он просто лежал с закрытыми глазами. — Не пытайся, — говорит Марфа, накрывая его лоб свежим, прохладным компрессом. — Всё равно не уснёшь. С таким ознобом. Кайл не отвечает. Горло дерет, каждое слово, как проглотить наждак. Он только открывает глаза: мутные, медовые, с красными прожилками у края радужки. Смотрит в потолок. Там тени от печи пляшут, как призраки. Марфа вздыхает. Поправляет одеяло, подтыкает края, трогает его лоб тыльной стороной ладони. — Жар спадает. Это хорошо. Пить будешь? Кайл мотает головой. От одного слова «пить» его подташнивает. Чай. Один и тот же травяной чай. Тёплый, горьковатый, с привкусом мёда. Марфа поит им всех, как будто это панацея. Кайл ненавидит этот чай. Хочет кофе. Чёрный, горький, синтетический, тот, который Рен называет «гадостью». Но здесь нет кофе. Здесь только травы, только этот бесконечный, успокаивающий, тошнотворный отвар. — Надоел, — сипит он, едва шевеля губами. — Чай. — Выберешься отсюда, будешь пить что хочешь — без злобы отвечает Марфа. — А пока пей, что дают. В дверь скребутся. Кайл не поворачивает головы и так знает, кто. Шаги лёгкие, но неровные, иногда с заминкой. Рен держится за живот, даже когда идёт. Сейчас она появляется в длинной, черной шубе, в пышном капюшоне обволакивающим смуглое личико с покрасневшими на снегу щечками. Рен стоит на пороге с кружкой в руках, пар валит столбом. Тот самый чай. Кайл смотрит на кружку, потом на Рен. Она выглядит так, будто её пропустили через мясорубку и собрали заново. Бледная, под глазами круги, губы сухие. Но идёт прямо. Держит спину. Не жалуется. — Наконец-то, — говорит Марфа, поднимаясь. — Посиди с ним, у меня и без него дел хватает. Рен кивает. Скидывает с себя тяжелую шубу. Марфа выходит, притворяет дверь. Кайл смотрит на Рен. Она садится на лавку, ставит кружку на колени. — Не буду я это пить, — хрипит Кайл. — Надоело. — Будешь, — отвечает Рен. — Тебя никто не спрашивает. — Рен, не будь такой жесткой… — осипший голос режет ухо. — Я же могу умереть. — Боже, ты просто простыл. А это просто чай. Пей. Он пьёт. Только потому что Рен так сказала. И потому что она смотрит на него так, что спорить бесполезно. Глоток. Тёплый, горький, мятный. Кайл морщится, но не кашляет. — Ты ходишь, — замечает он, чтобы что-то сказать, лишь бы отложить эту чертову кружку. — Приходится. Марфа сказала, иначе будут спайки. — Рен отводит взгляд, заглядывает в кружку, потом возвращает. Говорит тише, будто доверяет тайну. — Здесь больше ста человек. Вся деревня. Дома, хозяйство, даже местные животные. И все называют её мамой. — Марфу? — Угу. Кайл усмехается. Выходит криво, похоже на кашель. — Они ей дети не по крови, скоре уж по статусу. Рен вскидывает бровь. Ждёт. — Её банда, — Кайл делает паузу, переводит дух, каждое слово даётся с трудом, но он продолжает, потому что Рен слушает, а молчать при ней он не умеет. — Раньше активно выступали против власти. Не просто бунты — подрывы, диверсии. Здание суда, военный госпиталь, отель «Айсберг». Её людей ловили, вешали, расстреливали. А тех, кто остался… они сбились здесь. В глуши. Никто о ней давно не слышал. Ну, кроме нас до не давнего времени. Рен молчит. Переваривает. Потом медленно кивает. — Откуда ты об этом знаешь? — непривычно наивным, по детски любопытным прозвучал ее голос. — Рен… — сквозь боль пробивались слова через его горло. — Не задавай глупых вопросов. Тебе это не идет. Она замерла. Секунду. Другую. Смотрела на него, на его потрескавшиеся губы, на мешки под глазами, на то, как он кутается в одеяло, будто в последнюю защиту. И вдруг её лицо перекосило. Не от боли в животе. От злости. — Ты… — прошипела она. Кайл не успел понять, что происходит. Рен размахнулась, не сильно, по больничному слабо, но достаточно, чтобы шлёпнуть его по плечу. Ладонь шлепнула по худому, горячему телу, звук получился глухой, почти смешной. Но Кайл вздрогнул. Весь. Как ударенный током. Дёрнулся, сбил одеяло, закашлялся, схватился за горло, задышал часто-часто, как загнанный зверь. — Ты… — повторил он, вытаращив на неё мутные глаза. — Ты меня ударила? — Ты идиот, — сказала Рен. Спокойно. Уже без злости. Только усталость. — Больной идиот, который вздумал меня учить. Марфа продавливала снег своими затертыми, кожаными сапогами с меховой обивкой, согревающей миниатюрные стопы. Буря отбрасывала ее назад, будто прогоняла, отправляла в кровать, прочь от этой суровой ночи. Но обязанности откладывать было нельзя. Тем более Сем уже ждал ее. Весь промерз. Теплая шуба из плотной, серой шерсти не спасала от пронзающего душу ветра. Переминаясь с ноги на ногу, мальчишка считал секунды до прибытия матери, ведь именно у нее были ключи от амбара. Марфа наконец дошла. Сем выдохнул, пар ударил в лицо, обогрел застывший на ресницах иней. — Замерз? — спросила она, доставая из-за пазухи связку ключей. — А ты как думаешь? — огрызнулся он, не от обиды, скорее по привычке. Марфа не ответила. Всунула ключ в замок, повернула. Амбарная дверь со скрипом поползла в сторону, выпуская клубы тёплого, пахнущего прелью и живым дыханием воздуха. В темноте, проминая под собой засохшую траву, ворочались пухлые, пушистые создания размером с земную овцу. Черные, серые, с вытянутой мордочкой, хоботком и длинными, причудливыми ушами. Шерстокопы. Коренное население этой планеты, что радостно хрумкает в свой хобот, в ожидании ужина. — Не стой, — бросила Марфа, шагая внутрь. — Тащи. Они занесли вязанки сухих веток, ломких, с тонкими, как спицы, прутьями. Такие здесь росли на склонах, в трещинах между камнями. Не трава, не дерево, что-то среднее. Зимой ветки засыхали, становясь единственным кормом. Сем принялся разбрасывать их по земляному полу, швыряя с раздражением. Шерстокопы потянулись хоботами, подхватывая прутья, отправляя в безгубые рты. В темноте поблескивали маленькие глаза, спокойные, почти глупые. — Им хоть бы что, — буркнул Сем. — Лишь бы жевать. — Нам бы так, — Марфа насыпала ветки в дальнем углу, где стояла старая самка с приплюснутым от времени хоботом. — Жизнь проще была бы. — Угу. Живёшь, жрёшь, дохнешь. Красота. — Жизнь без забот. Сем не ответил. Швырнул очередную вязанку, ветки рассыпались веером. Шерстокоп подхватил одну, но тут же бросил, потянулся к другой, посочнее. — Думаешь, они выживут? — спросил Сем тише. — Кто? — Марфа подняла голову. — Гости. Марфа помолчала. Почесала самку за ухом, та довольно заурчала, хобот потянулся к её руке, проверяя, нет ли ветки. — Мужик от простуды не умрет, — сказала она наконец. — Злой, как черт, хоть и лыбу давит. А вот дама его… — Что? — Слабая, — Марфа отвернулась. — Не хватит духа с «Рубежом» бодаться. Сем замолчал. Даже перестал кидать ветки. Просто стоял, глядя, как шерстокопы жуют, перетирают сухие прутья, чавкают, глотают. — А если ты ошибаешься? — А когда я ошибалась? — ответила Марфа. Поправила шубу, запахнулась плотнее. — К тому же, много ты знаешь людей, кто перешел дорогу королю и остался в живых? — Ты. — Исключение, только подтверждающее правило. Сем кивнул. Наклонился, подобрал рассыпанные ветки, начал раскладывать ровнее. Не швырял больше. Аккуратно. Почти заботливо. Животные жевали. В темноте амбара было тепло и почти уютно. За стенами выла метель, но здесь, среди толстых стен и сытых скотины, она казалась далёкой, почти чужой. Марфа закончила, отряхнула руки. — Пошли, — сказала она. — Им хватит. Сем вышел первым. Марфа следом, задвинув засов, проверив замок. Ветер ударил в лицо, сразу выстудив тепло, согнанное было в груди. — Мам, — Сем остановился, не оборачиваясь. — М? — Когда они оклемаются… что потом? Марфа подошла, встала рядом. Посмотрела на небо, чёрное, без звёзд, только снежная круговерть. — «Потом» не наша забота, — сказала она. — Но тогда зачем им помогать, если мы не собираемся их принять? Майк погиб, помогая им. Неужели все просто так? Они должны отплатить нам. — Сем. За ними идет «Рубеж». Вам с Френком повезло в живых остаться. Как только блондинчик встанет на ноги, мы выпроводим их подальше с этой богом забытой планеты. — Но… — Не спорь. Поверь, так будет лучше. Сем кивнул. И они пошли к дому, две фигуры, сгорбленные, закутанные, почти сливающиеся с метелью.