Бабах

Ветер стих, небо поднялось, и деревня, засыпанная по самую крышу, казалась не мёртвой, а просто спящей. Занесённые тропинки, сугробы у дверей, обледеневшие ветки — всё это в утреннем свете выглядело почти беззаботно. Если не знать, что в дальней комнате дома Марфы лежит тело. Рен вышла на улицу, когда солнце только начало подсвечивать верхушки местных деревьев. Накинула шубу прямо на ночную рубашку, сунула ноги в чужие, разношенные сапоги. Рен ходила, потому что надо и потому что скучно. Медленно, придерживая живот, но без палок. Боль уже не была острой, скорее тупой, ноющей, привычной. Она обошла дом, вышла на тропинку, ведущую к амбару. Снег скрипел под сапогами, мерно, успокаивающе. Где-то вдалеке урчали шерстекопы, где-то лопаты впивались в снег, деревенские откапывали хозяйство после метели. Жизнь продолжалась. Даже когда кто-то умирал. Рен свернула к складу. Она не искала ничего конкретного. Просто шла, смотрела, запоминала. Это место, эту деревню, этих людей. Она не знала, сколько здесь пробудет. Может, неделю. Может, месяц. Может, до весны. Но ей нужно было знать, где что лежит, куда ведут тропинки, кто где живёт. Привычка, въевшаяся в подкорку. И тут она увидела Бена. Он выскочил из-за угла дома Марфы, оглянулся по сторонам и быстрым, почти бесшумным шагом направился к складу. Лицо его было серьёзным, сосредоточенным, но глаза… глаза сияли. Тот самый блеск, который бывает у детей, когда они затеяли что-то запретное и вкусное. Рен замерла. Прислушалась. Бен оглянулся ещё раз, дёрнул дверь склада и скользнул внутрь. Девушка подождала немного. Потом, стараясь ступать бесшумно, подошла к двери. Не открыла, прижалась ухом, слушая как взволнованно гремит пустыми ящиками. Внутри было темно. Тусклый свет пробивался сквозь щели в стенах, выхватывая из полумрака груду ящиков, старый, разобранный двигатель, бочки с чем-то тяжёлым. И Бена. Он сидел на корточках в углу, положив на колени чёрный, матово-блестящий предмет. Рен узнала его сразу. Имплант. Мальчишка вертел её в руках, осторожно, почти благоговейно. Проводил пальцами по сочленениям, трогал контакты на обрубке, пытался согнуть металлические пальцы. Те не слушались. Только издавали жалобный, тоскливый скрежет. — Не получится, — сказала Рен, открывая дверь. Бен подпрыгнул. Рука выпала из его ладоней, брякнувшись о землю. Мальчишка замер, глядя на Рен огромными, испуганными глазами. — Я… это… — начал он. — Стащил, — закончила Рен. — Я вижу. Она вошла, притворила дверь. Света стало ещё меньше. — Я не ворую, — обиженно сказал Бен. — Я просто… посмотреть. Только маме не рассказывай. — Рассказать тебе о ней? Бен кивнул. Рен посмотрела на руку. Она лежала на полу, пальцы растопырены, контакты поблёскивали в полумраке. Рен подняла её, стряхнула пыль. Металл был холодным, тяжёлым, знакомым. Она знала эту тяжесть. Она сама подключала эту руку к нервным каналам Кайла несколько недель назад. — Садись, — сказала она, кивнув на ящик. Бен послушно сел. Рен устроилась напротив, положив руку на колени. — Видишь эти контакты? — она провела пальцем по маленьким, блестящим штырькам на обрубке. — Четыре штуки, — сказал Бен. — Четыре, — подтвердила Рен. — Нервные каналы. Они соединяют руку с нервной системой, через передатчик, который торчит из плеча моего друга. Ну, я думаю, ты уже видел. — Это как? — Передатчик. Маленький чип в голове Кайла, который передает сигнал от мозга к руке. Бен нахмурился, пытаясь представить. — И она слушается? — Должна, — сказала Рен. — Если всё правильно подключено. Если не сломана. — А если сломана? — Тогда перестаёт слушаться. — И всё? Не взрывается? Рен усмехнулась. Коротко, беззвучно. — Не взрывается. Бен замолчал, переваривая. Потом спросил: — Но Сем говорил, что его рука взрывается. — Ну, она может выстрелить так, что будет похоже на взрыв, но не более. Это давольно старая модель, пусть и доработанная. — А ты их чинить умеешь? — Умею, — сказала Рен. — Я много чего умею с ними делать. Подключать. Настраивать. — А выстрелить можешь? — детский азарт заиграл в голосе юного Бена. — Могу. — ехидно улыбнулась Рен, подхватив настроение мальчишки. — Можно? — робко спрашивал Бен, боясь получить отказ. — Хах, нужно. — сказала она и полезла за пояс. Бен напрягся, но Рен достала не оружие, маленькую, плоскую отвёртку. Складную, замызганную, из тех, что вечно валяются в ящиках у таких же любителей техники, как она сама. — Это чё? — разочарованно протянул Бен. — Отвертка, — Рен вставила кончик в щель на тыльной стороне предплечья, — Ключ к нашему развлечению. Металл жалобно скрипнул. Рен надавила, пластина с глухим щелчком отошла в сторону. Из-под неё выглянуло чёрное, маслянистое нутро. Бен ахнул. Забыл про страх. Пододвинулся ближе, чуть ли не носом влез. — Видишь. — Рен провела кончиком отвертки вдоль трех стволов, что складывались в пирамидку, проворачиваясь после каждого выстрела. — Три дула, три выстрела. Здесь отодвигается затвор, вставляется новый снаряд. — И потом бах? — Хах, потом не просто «бах». Потом БАБАХ. От врага мало что останется. Готов? — Что? Нет. Не здесь, мама услышит. — Поздно. — Не надо! — перепугался Бен, он уже успел представить, как сильно его будет ругать мать. Рен подняла руку, нацелив раскрытую ладонь в пустую стену склада. Подальше от ящиков. Подальше от мальчишки. Дула смотрели вперёд, как три чёрных глаза. — Смотри, — сказала она. — Сейчас будет БАБАХ. Бен вжался в стену, но глаз не закрыл. Даже не моргнул. Смотрел в эти чёрные дыры и ждал. Рен сжала пальцы, имитируя нажатие. Щелчок. Глухой. Сухой. Смешной. Тишина. Бен выдохнул, шумно, облегчённо. И тут же обиженно надул губы: — Где БАБАХ? — Патронов нет, — Рен опустила руку. Стволы уже спрятаны, пластина закрыта. Она смотрела на него с ехидной усмешкой. — Испугался? — Нет. Я не трус. — Ахах, ага. Конечно. — Я не трус! — возмущено толкался мальчик, лишь больше забавляя Рен. — Хорошо-хорошо, как скажешь, хех. Пойдем. Твоя мама тебя, наверное, обыскалась. К вечеру небо снова затянуло, легкие хлопья снега падали на крыши домов. Рен сидела на крыльце, глядя, как сумерки стирают очертания домов. Шутка с Беном давно выветрилась, осталась только та тихая, тянущая пустота, которая всегда наступает, когда веселье заканчивается. Где-то за амбаром стучали топоры, мужики сколачивали носилки. Женщины собирали у Марфы, развешивали чёрные тряпицы. Деревня готовилась прощаться. Рен поднялась, запахнула шубу и пошла к кладбищу. Не потому, что была нужна там. Просто незачем было оставаться в доме. Тени от ламп, расставленных по периметру кладбища, ложились на снег длинными, дрожащими полосами. Место было маленьким, десяток холмиков, покосившиеся кресты, оградки, которые никто не чинил. Всё это в сумерках выглядело не страшно, скорее устало. Как будто само кладбище устало хоронить. Деревня собралась вся. Кто-то стоял у ограды, кто-то теснился за спинами тех, кто был повыше. Дети не шалили, даже самые маленькие притихли, прижавшись к матерям. Снег под ногами уже истоптали, осквернили грязью своих сапогов. Марфа вышла вперёд, когда тела Майкла уже положили на самодельные носилки, укутав в белую, грубую ткань. Земля замёрзшая. Лопаты нехотя впивались в нее, копать могилу было тяжело. Марфа не плакала. Стояла прямая, в своей серой шубе, руки сцепила перед собой. Глаза красные, но не от слез. — Майкл был хорошим человеком, — сказала она, и голос её не дрогнул. — Я помню, как он пришел к нам. Никому не нужный контрабандист, раненный, измученный. Здесь он нашел кров и в итоге остался с нами, стал частью нашей семьи. Майк не боялся рисковать собой, ради любого из своих братьев и сестер, всегда выручал, никогда не бросал. Таких мы не забываем. Сегодня мы проводим его в лучший мир, а завтра вернемся к своей работе. Она замолчала. Ветер дёрнул полы её шубы, но она не запахнулась. — Мы здесь все кого-то потеряли. Майкл потерял брата. Отца. Мать. Но он не озлобился. И я прошу вас, запомните его таким, какой он был. Не мёртвым. А тем, кто улыбался. Она шагнула назад, кивнула. Двое мужчин, Френк и ещё кто-то из соседей, взялись за края носилок, опустили тело в мёрзлую землю. Кто-то всхлипнул. Кто-то опустил голову, боясь показать слезы. Сем стоял в стороне, сжав челюсть так, что желваки заходили ходуном. Он не смотрел на могилу. Смотрел куда-то в снег. Рен стояла в отдалении, у покосившейся берёзы. Шуба надвинута на плечи, капюшон не накинут, снег падал на волосы, таял, стекал за воротник, но она не замечала. Она смотрела на Марфу. На её прямую спину, на сцепленные пальцы, на лицо, которое не треснуло даже здесь. И думала о том, что эта своеобразная семья начинает ей нравиться. Вся эта атмосфера сплоченности за эти пару дней оказали на нее влияние. Получив крупицу того, о чем раньше ей было неизвестно, ей захотелось остаться. Плевать на эти десять миллионов, на этот контейнер. Захотелось оставить всю эту жизнь наемников, просто разводить шерстекопов в этой бескрайней зиме. Тихо, спокойно. Она перевела взгляд на Сема. Он стоял, вжав голову в плечи, и его трясло, не от холода. Рен знала этот взгляд. Сама смотрела таким же, когда хоронила тех, кого не смогла спасти. Тогда ей было столько же, сколько Сему. И казалось, что мир кончился. Но это не так. Он просто стал другим. Беззвучным. Майкла опустили. Земля посыпалась сверху комьями, мёрзлой крошкой, снегом. Кто-то бросил цветок, сухую ветку, перевязанную тряпицей. Кто-то просто постоял, положил руку на край могилы, прошептал что-то. Люди начали расходиться. Медленно, неохотно, будто боялись, что с уходом толпы Майкл умрёт окончательно. Марфа осталась. Сем остался. Френк рядом, положив руку на плечо брата. Ещё несколько человек те, кто был ближе всех. Рен не двинулась с места. Она смотрела на могилу, на тающий снег, который ложился на свежую землю. И думала о том, что когда-то стояла над другой могилой. Там не было снега. Был дождь, что стекал по ее щекам. Она постояла ещё немного, потом развернулась и пошла к дому. Шаги хрустели по снегу — ровно, мерно. Назад не оглядывалась. Просто шла, слушая, как затихают голоса, как скрипят носилки, которые уносили обратно в сарай. Как Сем выдохнул наконец, и этот выдох был похож на всхлип. Рен вошла в дом, скинула шубу, села на лавку у печи. Анна возилась с чайником, бросила на неё быстрый взгляд, но ничего не спросила. Только пододвинула кружку. Девушка взяла её, сжала в ладонях. Не пила. Смотрела в огонь. Печь дышала жаром, угли мерцали, время тянулось вязко, как смола. В конце концов тело больше не могло сопротивляться усталости, она и не заметила, как быстро оказалась в своей койке. Уснула быстро, легко и беззаботно. Ночь в доме Марфы не желала кончаться. Рен спала на своей койке — ровно, глубоко, с тем особым, почти детским спокойствием, которое бывает у людей, когда организм берёт своё и просто отключается, чтобы выжить. Она дышала с лёгким присвистом, и этот звук, тихий и мерный, въедался в тишину, как единственно правильный ритм. Кайл слушал её дыхание и чувствовал, как оно понемногу успокаивает. Рядом с ней было легче. Даже когда она спала. Сам он не спал. Только дремал урывками, проваливался в липкий, тяжёлый бред, выныривал из него, хватая ртом воздух, и снова падал в темноту, где не было ни снов, ни облегчения. Озноб, который тряс его прошлые сутки, наконец отпустил. Но температура никуда не делась. Она жгла изнутри, выжигала остатки сил, заставляла пот сочиться по вискам, стекать по шее, забираться под лопатки, где копился противный, липкий холод. Простыня под ним давно промокла насквозь. Он лежал на ней, как на мокрой тряпке, и чувствовал, как каждая складка врезается в спину, напоминая о том, что тело всего лишь мешок с костями, который отказывается слушаться. Он попробовал повернуться на бок, не помогло. Попробовал лечь на живот, стало только хуже. Тогда он просто вытянулся на спине, уставился в потолок, где тени от печи плясали в такт его пульсу, и понял, что больше не может. Вода. Нужна вода. Хотя бы пригоршня, чтобы ополоснуть лицо. Хотя бы глоток, чтобы смочить пересохшее горло. Или, если повезёт, целое ведро, чтобы вылить на себя и наконец-то перестать чувствовать этот проклятый жар. Он сел на койке. Мир качнулся, поплыл, рассыпался на мелкие, злые осколки, но он не дал себе упасть, привычка, въевшаяся в подкорку. Пальцы вцепились в край койки, побелели на сгибах. Он посидел так несколько секунд, прислушиваясь к себе: сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, но это было терпимо. Он мог идти. Он встал. Ноги дрожали, пол под босыми ступнями казался ледяным или это ему только казалось? Он не знал. Он просто переставлял ноги, держась за стены, за косяки, за всё, что попадалось под руку. Ведро с водой он видел днём в сенях, Марфа поила оттуда шерстокопов. Он шёл на звук собственного хриплого дыхания, пол пол ногами, что обычно жалобно скрипел даже от шагов юной Анны, молчал под стопами Кайла, что по привычке ступал легко, не издавая громких звуков. Голоса он услышал, когда уже почти дошёл до цели. Они доносились из-за приоткрытой двери дальней комнаты, той самой, где Марфа обычно сидела по вечерам, перебирая травы. Говорили тихо, почти шёпотом, но в ночной тишине, которая сгустилась вокруг, каждое слово звучало отчётливо. Кайл остановился. Не потому что испугался. Не потому что занервничал. Просто опытный наёмник не лезет туда, где его не ждут, пока не поймёт, что к чему. Он прижался спиной к стене, прислушался. — …перенести, — говорила Анна. Голос её был напряжённым, срывающимся. — Майк играл важную роль. — Знаю, — голос Марфы был ровным, как лезвие ножа. Ни тени сомнения, ни тени страха. — Но это не повод всё отменять. — Марфа, мы не готовы. У нас нет замены. — Найдем. Мы не можем откладывать, такая возможность может и не выпасть больше. Придется рискнуть. Кайл слушал. В голове, сквозь жар и слабость, медленно складывалась картина. План. Сроки. Замена. Ничего конкретного, только обрывки. Но достаточно, чтобы понять: Марфа не просто бабка с травами. Она что-то затеяла. И Майкл в этом участвовал. — Лучше упустить возможность, чем потерять все. — Не упустим, — отрезала Марфа. — Всё пойдёт по плану. Тишина. Кайл стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как холодная штукатурка впивается в спину. На мгновение, он забыл о болезни. Теперь его заботило лишь то, что он слышал. Кайл двинулся назад. Тихо, крадучись, стараясь не скрипеть половицами. Ведро с водой он так и не взял. Идти в сени, мимо двери, за которой они шептались, было бы глупо, даже для него. Он лёг на койку, натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза. Рен сопела рядом. Не проснулась. Кайл лежал и смотрел в потолок. Тени от печи всё так же плясали на балках, теперь они казались ему не просто пятнами, а напоминанием. О том, что тишина это не всегда безопасность. И что даже в такой, на первый взгляд уютной, деревне может найтись скелет в шкафу. До самого утра он так и не сможет уснуть.