Ночь, которую запомнят

Ночь взорвалась криком. Кайл вынырнул из сна, как из ледяной воды — резко, без продыху, ещё не понимая, где он и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё звенело. Но это была не тишина. Это были крики. Он вскочил с койки, запутавшись в длинном одеяле, наемник едва не споткнулся. Рен спала рядом, свернувшись калачиком. Кайл схватил её за плечи, встряхнул так, что голова мотнулась. — Рен! Проснись! Она открыла глаза — мутные, спросонья, непонимающие. Он не ждал, пока она придёт в себя. Швырнул ей шубу, сам натянул штаны, накинул свою желтую рубашку, не застёгивая. Рен молчала, двигалась так же быстро, как он, привычка, въевшаяся под корку. — Что происходит? — спросила она, уже натягивая сапоги. — На нас напали. — отвечает Марфа, появившись в коридоре с барабанным гранатометом. — Где моя рука?! — не стеснялся повышать тон Кайл. — Где контейнер? — В сарае. Если доберешься, забирай. Марфа выбила дверь плечом, и мир разбился на осколки. Снег под ногами покрылся смертью. Не алым, густым, чёрным в свете пожаров, липким, как смола. Кровь заливала двор, текла в трещины мёрзлой земли, дымилась, смешиваясь с гарью и пеплом. Вой взметнулся над деревней, тонкий, нечеловеческий, и лопнул, как перетянутая струна. Пальцы Четвёртой, изящные, почти нежные, сжали череп. Хрустнуло. И когда она разжала руку, на снег упало то, что уже нельзя было назвать лицом. Киборг брезгливо смахнула с ладони остатки чьих-то мозгов. Гнев ослепил Марфу. Она нажала на спуск, и гранатомёт зарычал, выплёвывая смерть. Один снаряд, второй, третий. Но Четвёртая даже не пошевелилась. Тыльная сторона ладони встречала заряды, отбрасывала их в сторону, как игрушки. А потом ладони ее звонко сомкнулись. Хлопок. Простой, почти небрежный. Снег взорвался белой пеленой, и мир исчез. Марфа стреляла в молоко, в пустоту, в собственную ярость. Тень вылетела из снежной пелены — рваная, злая, быстрая. Лезвие свистнуло у самого виска, но Марфа успела уйти вниз, и клинок полоснул только воздух. Пятый пролетел мимо, на секунду задержав взгляд на её лице. И улыбнулся. Не злорадно. Не торжествующе. По-детски радостно, будто играл в салочки. А потом развернулся для нового удара. Френк выстрелил не целясь, дробь вошла киборгу в бок, развернула его, швырнула в сугроб. Марфа успела отползти. Пятый поднялся, оторвал от себя кусок помятой брони и улыбнулся снова. Теперь уже хищно. Френку лучше бежать. — Надо им помочь. — Голос Рен сорвался, и она шагнула к порогу, туда, где завывали выстрелы и крики. Кайл успел перехватить её за плечо в последний момент, пальцы впились в шубу, рванули назад. — Надо бежать! — не крик, скорее хрип, но в нём было столько стали, что Рен замерла. Он толкнул её к окну, к щели в ставнях, к снегу и темноте, которые могли их спасти. — Но… — Рен дрогнула, и она попыталась вырваться, но Кайл держал крепко. Дёрнул ещё раз, резко, так, что она чуть не упала, и в этом рывке было всё: и страх, и злость, и все что у него было. — Не сейчас. — Он почти вышвырнул её в окно, и сам прыгнул следом, в снег, в холод, в ночь. — Нужно в сарай. Ты знаешь где? — Да. — Рен уже поднималась, отряхиваясь, собираясь. — Отлично. — Кайл встал рядом, плечом к плечу. — Говори куда. И не отходи от меня. Рен бежала за ним, пробираясь между домиками, как тень, как призрак, как та, кто привык смотреть на смерть со стороны, а теперь вдруг оказался внутри неё. Дыхание сбивалось, но она ловила ритм, впиваясь в его руку, перескакивая через пороги, кивая туда, потом туда, потом ещё чуть левее, задавая направление их побегу. Сердце колотилось, пульс отдавал в уши, и это было непривычно. Раньше она смотрела на такие ночи с другого берега, через экран, через прицелы камер, через холодные, бездушные цифры. Теперь она была здесь. Там, где нет места двоичному коду, там где пахнет порохом, кровью, страхом, который не передать по радио. Она знала каждую стычку Кайла, знала, куда он повернёт, где уклонится, когда выстрелит. Она вела его голосом в наушнике. Но никогда Рен не бежала ногами по хрустящему снегу. Никогда ее лёгкие не сталкивались с обжигающим морозным воздухом. Ее сердце билось не в такт с её расчётами. И всё же она бежала. Не отставала. Не просила остановиться и передохнуть, даже когда в боку кололо от непривычки. В нескольких домах от них ад продолжался. Четвёртая работала методично, безжалостно, как мясник, который не слышит криков. Её пальцы рвали плоть, ломали кости, выдирали жизнь из тел, которые ещё минуту назад дышали. Кровь заливала её броню, смешивалась со слезами умирающих, но она не останавливалась. Женщины, мужчины, дети — все, кто оказывался перед ней, переставали быть людьми. Становись расходным материалом. Пятый гнался за Френком, как пёс за зайцем. Он скакал по крышам, петлял, уворачивался от выстрелов, и его улыбка становилась всё шире с каждым промахом старика. А когда дробовик щёлкнул пустотой, Пятый прыгнул. Блеск пожара скользнул по лезвию его предплечья и голова Френка отлетела прочь, оставляя тело, которое ещё секунду стояло, не веря, что жизнь уже ушла. Марфа ещё пыталась командовать, но строй рухнул. Люди бежали, падали, стреляли в пустоту, паника пожирала приказы, не давая им обрести форму. Четвёртая не бежала. Она шла. Методично, неумолимо, как сама смерть, которой вдруг стало плевать на все. Каждый её шаг отзывался хрустом, не снега, костей. Она не кричала, не рычала, не ускорялась. Просто двигалась вперёд, и там, где она проходила, жизнь кончалась. Марфа знала, никто не остановит эту тварь. Кроме неё. Она бросила пустой гранатомёт в снег, подхватила чей-то дробовик, ствол ещё тёплый, и вскинула к плечу. Голова. Та самая, бледная, с чёрными, прямыми волосами, слипшимися от кровавого моря, в которое ей пришлось нырнуть. Один точный выстрел. Всё, что нужно. Грохот. Лязг затвора. Четвёртая качнула головой, пуля ушла в снег, в пустоту, в никуда. Второй. Киборг подставила предплечье, и дробь сплющилась о броню, не оставив даже следа. Третий. Четвёртая перехватила ствол, направила в небо, и выстрел утонул в темноте. Марфа отпустила дробовик, кувыркнулась в снег, уходя от удара, который разнёс бы ей череп. Вскочила. Побежала. Не к людям, от неё. Киборг не побежала следом. Она пошла. Размеренно, тяжело, без суеты. Снег, пропитанный кровью, всхлипывал под ее ногами. Марфа стреляла на бегу, через плечо, не глядя, не целясь. Пули уходили в молоко, в пустоту, в ночь. Одна срикошетила от брони с противным визгом, вторая угасла в темноте. Четвёртая даже не замедлилась. Она просто шла. И с каждым шагом расстояние между ними сокращалось. Марфа задыхалась. Ноги проваливались в снег, лёгкие горели, но она бежала. К дому. К тем, кто ещё мог успеть. К тем, ради кого это всё имело смысл. Четвёртая догнала её у крыльца. Не рывком. Не броском. Просто оказалась рядом. Марфа развернулась, перехватила оружие, замахнулась. Четвёртая даже не взглянула на оружие. Её рука метнулась вперёд, быстрее, чем Марфа успела моргнуть. Пальцы сомкнулись на запястье. Хруст. Оружие упало в снег, и рука Марфы повисла плетью, сломанная, бесполезная. Она смотрела в голубые, ледяные глаза и не могла отвести взгляд. В них не было ни злобы, ни ненависти, ни торжества. Только пустота. Такая глубокая, что в ней тонуло всё. — Надо было их убить — прошептала Марфа. Четвёртая наклонила голову. Будто прислушивалась к чему-то, что не могла понять. Марфа закрыла глаза. И улыбнулась. Потому что это было единственное, что она могла сделать. Хруст. Тело Марфы рухнуло в снег, а Четвёртая уже шагала дальше. Туда, где ещё кричали живые. Ей было всё равно. — Ты нашел его? — холодный, отдающий вибрацией голос женщины передавался по локальной связи. — Пока нет, но я в активном поиске. — психопат улыбался, ведь он добрался до дома бедной Анны. Она слышала их с самого начала. Крики, выстрелы, хруст, всё это вползало под дверь, просачивалось сквозь щели, заставляло её сжиматься в комок у стены. Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Вечность. Когда шаги затихли за окном, она выдохнула. Решила, что кончилось. Что те, кто там, ушли. Что она не нужна им. Дверь распахнулась с треском. Пятый вошёл в дом Марфы неторопливо, как хозяин, возвращающийся после долгой прогулки. Руки за спиной, голова чуть набок, на губах лёгкая, почти мечтательная улыбка. Анна вжалась в стену, пальцы сами нашарили пистолет — тяжёлый, чужой, единственный, что успела схватить, когда начался ад. — Ты… — прошептала она. — Не подходи. Пятый не ответил. Шагнул ближе. Она выстрелила. Пуля ушла в стену, сантиметрах в двадцати от его головы. Пятый даже не моргнул. Только улыбка стала чуть шире. — Не подходи! — крикнула Анна. Ещё выстрел. Пятый качнулся в сторону, легко, небрежно, будто отмахивался от мухи. Пуля пробила оконную раму, и ветер ворвался в дом, зашевелил занавески. Пятый шагнул снова. Анна стреляла. Раз за разом, не целясь, не веря, что попадёт. Пули уходили в потолок, в пол, в стены, в пустоту. А Пятый уворачивался играючи, как танцор, как акробат, как тот, для кого этот танец был привычной забавой. Он уже почти подошёл, когда её палец нажал на спуск и раздался сухой, тоскливый щелчок. Последний патрон. — Один остался, — сказал Пятый. Голос тихий, почти ласковый. Анна смотрела на него. На его улыбку. На лезвия, которые ещё не вышли, но уже угадывались под броней. На глаза: карие, сонные, весёлые. Пятый наклонил голову, как любопытный пёс, и улыбнулся шире. Та самая улыбка, не злая, не торжествующая, а счастливая. Будто он получил подарок, о котором мечтал всю жизнь. Анна поняла. Не умом, телом. Каждой клеткой, каждой мышцей, каждым ударом сердца, которое колотилось где-то в груди. Она поднесла пистолет к виску. Пятый замер. Впервые за эту ночь. Не потому что испугался. Просто ему стало интересно. — Не надо… — прошептал он. Но в голосе не было мольбы. Было разочарование. Как у ребёнка, у которого отобрали игрушку. Анна выстрелила. Последний патрон вошёл в висок, прошёл насквозь, и она упала на пол, не издав ни звука. Киборг стоял над ней. Смотрел на кровь, которая растекалась по деревянным половицам, на её пустые, открытые глаза. И смеялся. Сначала тихо. Потом громче. А потом расхохотался истерично, не останавливаясь, запрокинув голову, и ветер, ворвавшийся в разбитое окно, подхватил его смех и унёс в ночь. Они добрались до сарая, когда за спиной догорала деревня. Кайл влетел внутрь первым, сбивая с ног какой-то ящик, не глядя, не останавливаясь. Ноги скользили по соломе, пропитанной кровью, руки шарили по стенам, по полкам, по всему, что попадалось под руку. Рен захлопнула дверь, привалилась к ней спиной, тяжело дыша. — Где? — прохрипел Кайл. — Где она? — Там, — Рен кивнула в угол, где на старой, потрёпанной мешковине лежала его рука. Чёрная. Матовая. Бесполезная без него. Кайл рванул к ней, схватил, прижал к обрубку. Руки дрожали — от холода, от адреналина, от того, что где-то там, за стенами, продолжали кричать люди, хрустеть кости. Контакты не совпадали, и он зарычал, дёрнул, чуть не сломал. — Не дёргайся, — Рен оттолкнула его, сама взяла руку, сама приложила к культе. Пальцы её дрожали, страх бил в голову. Она никогда не подключала имплант под чужими выстрелами, но она справилась. Щелчок. Ещё один. Четвёртый. Кайл пошевелил пальцами. Металлическими, чужими, почти живыми. Сжал в кулак. — Патроны. Они должны были забрать с их трупов патроны. Он бросился к ящикам, срывая крышки, разбрасывая опилки, тряпьё, всё, что мешало. Рен осталась у двери, прислушиваясь к ночи, которая затихала слишком быстро. Это было страшнее криков. А потом послышались всхлип. Тонкий, детский, отчаянный. Из-под перевёрнутой телеги, в самом углу, где солома была свежее, а тени гуще. Мальчишка сидел, обхватив колени, и его трясло. Сильно, не переставая, будто внутри заклинило какой-то важный механизм, отвечающий за страх. Лицо мокрое, губы дрожат, глаза две чёрные дыры, в которых не осталось ни света, ни надежды. Он смотрел на Рен, но не видел. Он был уже не здесь. — Бен? — Голос Рен прозвучал тихо, почти невесомо, будто она боялась спугнуть то хрупкое, что ещё осталось в этом залитом кровью мире. Она забыла о выстрелах, о криках, о смерти, которая дышала за дверью. Она просто шла на звук, на тихий детский плач, который был страшнее любого взрыва. Мальчик не ответил. Он сидел в углу, сжавшись в комок, и смотрел в никуда пустыми, красными глазами. Дыхание сбивается, скрывая за собой обузданную историку. Рен опустилась на корточки, осторожно, почти невесомо взяла его за руку — холодную, дрожащую, чужую. — Посмотри на меня, — сказала она. И он послушался. В его глазах, огромных, мокрых, не было надежды. Мальчик не надеялся выбраться. — Пойдем с нами. — Рен. Кайл позвал её негромко, но жёстко. Он не смотрел на Бена, не замечал чужой трагедии, не видел ничего, кроме выхода. — Рен! Она вздрогнула. Вынырнула из полумрака, где прятался мальчик, и посмотрела на него. На Кайла. На лицо, с которого сползла привычная лёгкая улыбка. Она видела его таким однажды. В день, когда они познакомились. — Выстрелы стихают, — сказал он, не объясняя, что это значит. Она поняла сама. Людей почти не осталось. Кайл шагнул к контейнеру, схватился за крышку. На секунду замер. Потом открыл. Синее свечение ударило в потолок, залило углы, выхватило из темноты его лицо — усталое, сосредоточенное, чужое. Рен не видела его глаз, только свет, который плясал на металлических пластинах, на шрамах, на жёлтой рубашке, которую он стянул через голову одним движением. Он закутал груз так, чтобы ткань скрыла всё, что не должно быть увидено. — Что ты делаешь? — спросила Рен. Бен сжимал её руку, прятался за её спиной, и она чувствовала, как он дрожит. — Надеюсь, ты успела отладить их корабли, — сказал Кайл, не отвечая. — Беги к ним. Поднимайся в небо. Я догоню. Он протянул ей жёлтый свёрток — бережно, почти нежно, будто передавал не груз, а что-то живое, хрупкое, важное. Рен взяла. Не спросила, что внутри. Не успела. Кайл уже отвернулся, шагнул к выходу, и его тень, длинная, одинокая, скользнула по стене, исчезая в проёме. Она осталась стоять, прижимая к груди тёплую, пахнущую порошком Анны и порохом ткань, и смотрела туда, где только что был Кайл. Бен молчал, тихо вытирал следы, ведь он мальчик. Где-то за стеной снова прогремели выстрелы. — Бежим, — сказала Рен, и они побежали. Обернувшись один раз. Всего один. Она смотрела в спину Кайла, который бежал туда, где горело небо, где крики срывались на хрип, где смерть собирала урожай. Грустно. Тоскливо. Будто в последний раз. А он не думал об этом. Он не позволял себе думать. Наемник же собирался вернуться. Крепко сжимая пустой контейнер, Кайл бежал по снегу, пропитанному кровью, по грязи, по осколкам чужой жизни. Не оглядывался. Не сбавлял шага. Он верил. Или просто отказывался принимать очевидное. Рёв запертых в горящем загоне шерстокопов приближался с каждым шагом Кайла. Грохот, треск разбитых брёвен, звуки смерти — всё это сопровождало наёмника на пути к эпицентру этого безумия. — Билли! — Сем толкнул впавшего в ступор брата, вырывая его из захвата. Но сам угодил в ту же ловушку. Длинные, неестественно тонкие пальцы обхватили его голову. Чей-то маниакальный смех раздался так близко, что заглушил даже вой пламени. Сем дёрнулся, но хватка стала железной. Хруст. Не громкий. Не резкий. А какой-то влажный, вязкий, как если бы кто-то продавил спелый фрукт. Из ушей хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Глаза Сема расширились, зрачки закатились, но рот продолжал беззвучно открываться и закрываться, как у рыбы, выброшенной на берег. Он не умер сразу. Пальцы всё ещё сжимали череп, выдавливая из трещин тонкие струйки розоватой жидкости. Тело брата билось в агонии — мелко, судорожно, бессмысленно. Ноги царапали грязь, оставляя в ней длинные борозды. Кайл слышал, как лопаются сосуды в глазах Сема. Слышал, как хлюпает что-то внутри, когда тварь чуть поворачивает голову парня, сначала влево, слишком далеко, потом вправо, ещё дальше. Смех не прекращался. А потом тишина. Даже шерстокопы замолчали. Даже огонь словно притих, будто сама стихия отвернулась от того, что происходило внизу. Пальцы разжались. Тело Сема упало не как живое, оно шлёпнулось оземь тяжёлым, мокрым мешком, в котором что-то перекатывалось внутри с тошнотворным чавканьем. Голова была неестественно сплющена с боков. Одно ухо отсутствовало, оторванное вместе с клоком кожи. Второе свисало на ниточке сухожилия. Изо рта Сема вытекла последняя капля крови. Его пальцы ещё слабо подрагивали, когда тварь шагнула через него, прямо на Кайла. Наёмник попятился, но наткнулся на что-то холодное, твёрдое. — Эй! А это не наш парень? — голос раздался прямо над ухом, вкрадчивый, ленивый, с ноткой хищного веселья. Кайл обернулся. Пятый уже занёс руку, и меж его костяшек бесшумно выскользнул клинок — узкий, грязный, пахнущий старым железом и чужой кровью. Наёмник даже не успел испугаться. Тело сработало быстрее мозга: протез взметнулся навстречу лезвию, металл заскулил по металлу, высекая сноп искр. Удар ушёл в сторону, распоров воздух у самого горла. Кайл не стал ждать второго. Он рванул с места, не думая, не дыша, не видя ничего, кроме размытого пятна выхода впереди. Сапоги чавкали по грязи, лёгкие горели, в ушах всё ещё стоял тот самый хруст — влажный, тошнотворный, бесконечный. А за спиной засмеялись. Негромко. Смакуя. — Догнать, — обрубила смех Четвёртая. Голос у неё был сухой, как пепел, и такой же беспощадный. — Слушаюсь, — выдохнул Пятый. Психопат сорвался с места, бесшумно, плавно, как нож, входящий в масло. Кайл мчался вперёд, чувствуя затылком приближающуюся смерть. Погони не было слышно — и это пугало сильнее любых криков. Лишь иногда где-то сбоку, совсем рядом, проскальзывала тень. Слишком быстрая. Слишком голодная. Лезвия Пятого блестели в свете пожара — короткие, острые, голодные. Он летел по крышам, как тень, как зверь, как сама смерть, которой вдруг стало скучно ждать. Каждый прыжок сокращал расстояние, каждый миг приближал конец. Кайл не видел его, но чувствовал. Взгляд на шее холодный, липкий, нечеловеческий. Он знал, кто-то уже занёс руку для удара. Кто-то уже улыбается. Пара метров. Последний рывок. Пятый прыгнул — стремительный, смертельный, неумолимый. Таким же прыжком он снял голову Френку. Таким же должен был закончить и этого. Секунда. Кайл ушёл в сторону, не думая, не планируя, не успевая испугаться. Тело среагировало раньше, чем мозг понял, что происходит. Пятый пролетел мимо, врезался в сугроб, взбив снежную пыль. Лезвие на его предплечье всё ещё блестело, голодное, не насытившееся. Кайл стоял, тяжело дыша, и смотрел на тёмную фигуру, которая уже поднималась, отряхивалась, улыбалась. Инстинкты. Они спасали его там, где разум был бессилен. Часто это выходило ему боком, слишком быстро, слишком резко, слишком непредсказуемо. Но не сейчас. Сейчас они подарили ему ещё один вдох. — Ахах, неплохо для мешка с мясом. Голос Пятого сочился весельем, как гной из открытой раны. Лезвия вышли отовсюду: из суставов, из предплечий, из позвоночника, из тех мест, где броня смыкалась неплотно, пропуская наружу смерть. Он стоял, ощетинившись, как ёж, как безумный часовщик, который встроил лезвия в каждое движение. Ему было интересно. Что ещё этот наёмник покажет? Как долго протянет? Как красиво умрёт? — А может, не надо? — спросил Кайл. Ответом был выпад. Кайл ушёл с линии атаки, не глядя, не думая, просто чувствуя, куда придёт удар, но Пятый был быстрее. Град уколов, взмахов, смертельных касаний обрушился на него, как лавина. Протез вставал на пути лезвий, принимал удары, которые должны были распороть грудь. Контейнер превратился в щит, отбрасывая клинки, которые целились в голову. Кайл пятился, уворачивался, парировал. Не атаковал. Просто не умирал. Пятый улыбался. Шире. Безумнее. Ему нравилась эта игра. Кайлу это не нравилось. Совсем. Психопат напирал — зло, весело, неудержимо. Каждый выпад, каждый взмах, всё это давило, не давало вздохнуть, не оставляло пространства для манёвра. Кайл едва успевал защищаться. Протез ходил ходуном, контейнер превратился в сплошные вмятины, лёгкие горели от напряжения. Нужно срочно разрывать дистанцию. Уклон в сторону, лезвие просвистело у виска. Нырок под рукой киборга, клинок полоснул по спине, разорвав кожу. И протез уже сжимал чужую шею. Крепко. Мёртво. Секунда — всё, что у него было. Подсечка. Пятый взлетел над землёй и рухнул в снег, взбив белую, ледяную крупу. Кайл не стал добивать. Не оглянулся. Просто побежал туда, куда глядели глаза. Пока эта тварь бежит за ним, у Рен есть время, чтобы поднять этот корабль в небо. Сзади, сквозь вой ветра, донеслось: — Ахахах! Давай! Пятый улыбался разбитыми зубами. Ночь только разгонялась. — Рен? Как там у тебя дела? Кайл пытался сохранить голос ровным, но адреналин и усталость просачивались наружу, делали дыхание рваным, а слова слишком быстрыми. — Я готова взлетать, — голос Рен звучал напряжённо, но твёрдо. — Ждём только тебя. — Не ждите. Взлетайте. Он бежал, оглядываясь на каждый шорох, на каждый скрип снега за спиной. Тень Пятого всё ещё мелькала где-то на периферии. — Что?! — Делай, как я сказал. — Голос Кайла стал жёстким, как приказ. Он не просил. Он требовал. — Кто тебе давал право командовать?! — голос Рен сорвался. — Я не брошу тебя! — Я оторвусь от них, потом ты заберешь меня. — Кайл, я знаю, когда ты врешь. — Пожалуйста… Это слово сломало ее пополам. Он не геройствовал. Не играл в благородство. Он просто знал, если они побегут вместе их поймают обоих. Пока они гонятся за ним, она сможет улететь. Рен чуть не упала. Не от усталости, от того, что поняла. Он прав. Другого пути не было. Только один из них. Слезы полились сами собой. Она замерла на секунду, не хотела верить в то, что это должно случится. Бен сжимал ее руку сильнее, будто удерживая ее в этом мире. — Взлетай, — донеслось из рации. Уже тише. Уже почти без надежды. Она закрыла глаза. Потянула рычаг, двигатели заревели. Кайл остался один в этой кровавой деревне. Наедине с этими… Оглушительный хлопок. Четвёртая снесла чей-то дом своей тушей — стена сложилась, как карточный домик, бревна разлетелись щепками, а Кайла отбросило в снег, как тряпичную куклу. Он кувыркнулся, неудачно, плечо встретилось с землёй под неестественным углом — хруст, и рука повисла плетью, протез заскрежетал, заискрил, отказываясь слушаться. — Что ты с ним играешь? — Четвёртая смотрела на напарника с холодным укором. — У нас есть приказ. — Ох, какая женщина, — прохрипел Кайл, глядя, как её элегантный, текучий корпус приближается к нему. Медленно. Неумолимо. Как сама смерть, которой вдруг стало плевать на маскировку. Он попытался подняться. Нога не слушалась. Снег под ним быстро темнел, пропитываясь кровью. Осколки дерева впились в его плоть. Чужая, сильная рука схватила его за лицо. Пальцы легли на скулы, на челюсть, на виски, сжались, и мир сузился до боли и темноты. Перед глазами сразу всплыли образы тех, кому уже довелось это испытать. Тот парень в снегу. Сем. Их лица, которые перестали быть человеческими. Кайл задергался, испуганно замычал, не от боли, от ужаса. Он готов был умереть, но не так. Не этой смертью. Не раздавленным черепом, не расплющенным лицом, не месивом из костей и крови на снегу. Адреналин заставил его цепляться за жизнь. Слепо, отчаянно, без надежды. Он вцепился в её пальцы, пытаясь разжать эту железную хватку. Протез скрежетал, искрил, но работал. С трудом, на пределе, он начал отгибать её пальцы один за другим. Четвёртая удивлённо вскинула бровь. Она не ожидала, что мешок с мясом может показать что-то интересное. — Сопротивляешься… Она подбросила его в воздух, как тряпичную куклу, и ударила в живот так, что кровь хлынула изо рта тёмным, густым потоком. Кайл согнулся пополам, упал. Лёгкие горели, внутри что-то хрустнуло, разорвалось. Органам точно конец. — Нет-нет, ты его сломала! — Пятый подбежал, упал рядом на четвереньки, заглядывая в лицо Кайлу с безумным, восторженным интересом. — Продолжай! Ты должен встать! У тебя есть шанс победить! Только не сдавайся! Кайл поднялся. Не потому что поверил Пятому. А потому что внутри, где-то очень глубоко, всё ещё тлело что-то. Злость? Обида? Желание просто сделать больно тому, кто сделал больно ему. Он попытался напасть. Удар в корпус. Четвёртая даже не пошевелилась. Ещё один. Она качнулась, но только чтобы поймать его кулак в свою ладонь, лишь для того, чтобы брезгливо ее отбросить. — Всё? — спросила она скучающе. Кайл не ответил. У него не было слов. Не было сил. Только бесконечное, тупое упрямство. — Да пошла ты. Слова вышли хриплыми, рваными, но он их сказал. И Четвёртая, кажется, даже не обиделась. Только склонила голову, наблюдая, как Пятый скользнул лезвием по ахиллу, коротко, точно, почти нежно. Связка лопнула с влажным, тошнотворным хрустом. Кайл упал на колени, впиваясь пальцами в снег, но не закричал. Только выдохнул сквозь зубы, и этот выдох был очень тяжелым. Четвёртая подарила ему удар в лицо. Кулак впечатался в скулу. Тело Кайла оторвалось от земли, перевернулось в воздухе, оставляя за собой шлейф из капель крови и осколков зубов. Он врезался в сугроб, проехался спиной по снежному покрывалу. Кожа на лице лопнула, расходясь извилистым узором. Стальной череп проломился, но не сломался. Импланты выдержали. А вот мышцы, сосуды, нервы — нет. Лицо превратилось в кровавую маску, но Кайл всё ещё дышал. Он лежал на спине, глядя в чёрное, беззвёздное небо, и думал о том, что, наверное, это был не самый умный ответ. Пятый подошёл, наклонился над ним, лизнул лезвие, пахнущее чужой кровью. — Кайл? Ты здесь? Кайл?! Голос Рен пробивался сквозь шум помех, как свет сквозь трещину в стене. Дрожащий, испуганный, но живой. Она звала его. Будто в последний раз. Он улыбнулся. Криво, разбитыми губами, которые почти не слушались. Потому что это был её голос. Последний звук, который он услышит. Не крики умирающих. Не смех Пятого. Не хруст костей. А её голос. «Прощай, Рени», — прошептал он темноте и закрыл глаза. Улыбка осталась на разбитых губах, застыв, как клятва, которую он не смог произнести вслух.