Шестой

Она отшатнулась от штурвала, будто тот обжёг руки. Откинулась в кресле, зажмурилась, но веки не спасали. Там, внутри, уже горели картинки. Слишком яркие. Слишком живые. Первая вспышка ударила под дых, выжигая глаза изнутри. База «Рубежа». Зал совещаний — голубой, стерильный, вылизанный до блеска, как операционная перед сложной операцией. Свет резал глаза, падал на полированные столы, на строгие лица, на чёрную форму, которую она носила тогда, ещё не зная, что снимет её навсегда. А посреди всего этого он. Светлые, короткие волосы торчат ёжиком, шрам на виске, и улыбка. Лёгкая, почти нахальная, будто он знал что-то, чего не знали они все. «Кто этот кретин?» — её собственный голос прозвучал в голове так отчётливо, будто она сказала это вслух. Где-то рядом кто-то усмехнулся. «Лучший мужчина в твоей жизни» Тогда эта фраза казалась ей нелепой. Слишком пафосной. Слишком театральной для человека, который только что переступил порог и ещё ничего не доказал. Теперь она готова была с ней согласиться. Вторая вспышка накрыла мягче, но от того не легче. Ленивец. Их старый, ржавый, вечно чихающий корабль, который пах бензином и их общей усталостью. Она сидела за пультом, вбивая координаты, считая секунды до прибытия на Европу. Он валялся на диване, свесив ноги, закинув руки за голову, и пил эту гадость. Чёрную, горькую, синтетическую жижу, которую он называл кофе. Кружка старая, с отбитым краем, та самая, из которой он пил всегда. «Ты когда-нибудь перестанешь пить эту дрянь?» — спросила она, даже не обернувшись. В голосе привычное раздражение, за которым пряталось беспокойство, которое Рен никогда не признавала. Он не открыл глаз. Только усмехнулся той своей лёгкой, почти нахальной усмешкой, от которой хотелось то ли ударить, то ли обнять. «Когда перестану просыпаться», — ответил он. Рен схватилась за голову, сжала виски, будто пыталась выдавить эти картинки из себя. Не получалось. Они жгли изнутри, рвали на части, заставляли сердце биться так, что она слышала этот стук в ушах, в горле, в каждой треснувшей клетке. Слёзы хлынули громко. С истерикой, с хрипом, с короткими, рваными выдохами, которые не складывались в дыхание. Она зарыдала — звонко, страшно, по-настоящему. Не скрывая. Не стыдясь. Плечи тряслись, голова моталась из стороны в сторону, пальцы впились в волосы, дёрнули, и стало больно, но эта боль была слишком слабой, чтобы перекрыть ту, что разрывала грудь изнутри. — Рен… Бен подошёл, обхватил её плечо. Пальцы маленькие, дрожащие, вцепились в ткань комбинезона, не больно, но крепко, будто боялся, что она исчезнет. Он чувствовал её дрожь крупную, беспощадную, которая сотрясала всё тело, и не знал, как успокоить, как успокоиться самому. Он плакал. Разрывался на части, как и она. Каждый всхлип вырывался из груди с хрипом, с болью, с чем-то детским, беззащитным, что нельзя было спрятать. И всё, что ему было под силу, просто обнять. Разделить эту боль. Не убрать, не заглушить, а просто быть рядом. — Я… Я… Он не договорил. Слова путались, натыкались друг на друга, тонули в слезах, которые текли по щекам, капали на её грудь, на руки, которые безвольно лежали на коленях. — Не нужно… — повернулась к нему Рен. Голос сел, охрип, но в нём, где-то на самом дне, ещё теплилось что-то. Не надежда, нет, просто остатки той, кто была сильной, до того, как мир рухнул. Она прижала его к себе. Крепко. Слишком крепко. Позволила и себе, и ему сцепиться в этом отчаянном, молчаливом объятии, где не было слов, не было обещаний, только боль, текущая через край. Она гладила его по волосам — чёрным, колючим, пахнущим дымом и кровью. Водила ладонью по макушке, по затылку, по щеке, будто это могло помочь. Будто тепло её рук могло выжечь этот ледяной, липкий ужас, который разлился внутри. Они сидели так, не замечая времени, не слыша гула двигателей, не видя мигающего света аварийных ламп. Только вдвоём. Только боль, которая не кончалась. А в проёме, ведущем в коридор, зажглась и погасла лампа. И в этом неверном, дрожащем свете появилась она. Девочка стояла на пороге — маленькая, хрупкая, чужая. Жёлтая рубашка, свисала с плеч, путалась в тонких пальцах, доходила почти до колен. Она прижимала край ткани к груди, будто боялась, что её отнимут. Или будто это было единственное тёплое, что у неё осталось в этом холодном, ржавом мире. Короткие, рыжие, искусственные волосы падали на лицо, на плечи, на бежевую, почти телесную кожу, которая гладко, почти незаметно переходила в серые, матовые панели на руках, на ногах, на боках. Она не была человеком, но была слишком похожа на него. Глаза у неё были странными. Слишком человеческими для андроида. Голубые, яркие, живые, но без зрачков. Две светящиеся пустоты, в которых отражались двое, сжавшихся в комок в кресле пилота. Она смотрела на них. Голова чуть набок, будто пыталась понять, что это за странные люди, почему они плачут, почему их тела сотрясает дрожь. В её взгляде не было страха. Не было боли. Не было ничего, кроме тихого, бесконечного любопытства. Она не знала, что такое потеря. Не знала, что такое любовь. Не знала, что такое смерть. Девочка ступала медленно, почти не слышно босые ножки касались холодного, ржавого пола, и звук этот был слишком тихим для шагов, слишком лёгким для того, кто только что появился из темноты. Андроид приближалась осторожно, будто боялась спугнуть, будто знала, что здесь, в этой рубке, сейчас не место громким звукам. Рен подняла голову. Красные, залитые слезами глаза встретились с голубой, светящейся пустотой. Девочка вздрогнула. Мелко, по-живому, по-настоящему. Её плечи напряглись, пальцы вцепились в жёлтую рубашку сильнее, и она сделала шаг назад, маленький, неуверенный, почти незаметный. Испугалась? Разве дроиды так умеют? Во всяком случае, раньше не умели. Маленькие ножки унесли ее прочь, оставляя Бена и Рен в недоумении. — Ч-что это только что было? — на миг девушка забыла о своих слезах. Луна: лаборатория под замком. Яркий, слепящий мутные глаза Кайла свет въедался в сетчатку, заставляя зрачки сужаться. — Живой. — спокойный голос взрослой дамы в халате разбивался об нестихаемый звон в ушах наемника. — Вы перестарались. — сухо критиковал киборг. Третий из Агемы. Он был широким, коренастым, приземистым, массивным, как танк. Броня из грубых широких пластин, тёмно-серая, местами обгоревшая, в копоти и подпалинах. Нижнюю челюсть и нос заменял встроенный противогаз с двумя фильтрами. Кожа вокруг болезненно белая, обожжённая, стянутая. Лысый. Глаза ярко-зелёные, живые, но пустые. Ни ненависти, ни злобы. В предплечьях открытые форсунки для напалма. Он всегда шёл медленно, неотвратимо, неся за собой огонь, который стирает всё, оставляет свою опаленную метку на тек, с кем он сталкивался. — Тебя там не было. — прошипел киборг сквозь натянутую улыбку, обращая на себя взгляд зеленых глаз. — Оно и видно. Вам было приказано доставить его и груз. А приехал изувеченный инвалид и пустой контейнер. Король в бешенстве, молитесь, чтобы он не разобрал вас на запчасти. — Ты бы справился лучше. — сорвалось с губ Пятого с явным ироничным подтекстом. Дверь позади разъехалась с шипением, не давая ссоре разгореться, заставляя киборгов замереть, вытянуться, приклонить колено. Четвёртая опустилась первой, плавно, без единого лишнего движения. Пятый после, нехотя, с едва заметным скрипом зубов. Их головы склонились перед правителем, который вошёл в блок реанимации, и по одному его шагу, по тяжёлому, прерывистому дыханию можно было понять, он не в настроении. Кайл не видел его. Только мутное, расплывчатое пятно над собой. Тень, которая заслонила свет. Но слышал. Как шипел респиратор — мерно, угрожающе, как змея перед броском. Как скрипели сочленения хромового тела, когда Король наклонялся. Как где-то вдалеке, за переборкой, гудели генераторы, наполняя блок, синеватым светом. — Мерзость. Старческая рука, холодная, металлическая, несгибаемая, схватила его за подбородок, повернула лицо к свету. Пальцы, покрытые хромом, впились в разбитую кожу, и Кайл не мог ни вздохнуть, ни дёрнуться. Только смотрел в потолок мутными, заплывшими глазами, пока Король изучал то кровавое месиво, в которое превратилось его лицо. Разорванное лицо, сломанная челюсть, выбитые зубы, запёкшаяся кровь, которая уже успела примёрзнуть к щеке. — Он может говорить? — голос Короля был ровным, почти спокойным, но в этой ровности чувствовалось напряжение, которое могло разрядиться только смертью. Или приказом. — Нет, ваше величество, — ответила доктор. Голос её дрожал едва заметно, но Кайл, даже в этом полубредовом состоянии, уловил эту дрожь. Она боялась. Все боялись. Даже те, кто стоял на коленях. Королю это не понравилось. Он отпустил подбородок, выпрямился, и его тень снова стала просто пятном, расплывчатым, далёким. Но напряжение не ушло. Оно зависло в воздухе. Единственный след, единственная ниточка, которая вела к тем, кто украл его собственность, теперь была у них в замке, проклятый контейнер, который мог привести их к цели, теперь лежал где-то на складе за ненадобностью, а тот кто мог что-то знать, скорее был похож на отбивную, чем на человека. — Не дайте этому ублюдку умереть. Голос Короля был ровным, почти спокойным, но в этой ровности чувствовалось напряжение, которое могло разрядиться только смертью. — Ваше величество, простите, — доктор запнулась, её пальцы, сжимающие планшет, побелели. — У него обширные повреждения органов брюшной полости. Шейные позвонки смещены, спиной мозг поврежден. Парень даже дышать сам не может. Его тело никогда не будет прежним. — Тогда сделай ему новое. Коротко. Холодно. Без вариантов. Доктор подняла глаза, осмелившись посмотреть на того, перед кем все склоняли головы. В её взгляде мелькнуло что-то. Удивление? непонимание? Но только на секунду. — Вы хотите… сделать Шестого? Король не ответил. Только смотрел на неподвижное тело на столе — разбитое, сломанное, почти пустое. На лицо, которое превратилось в кровавую маску. Тот, кто впечатлил его своей живучестью, заслужил шанс стать полезным для короля. — Да, — сказал он. Голос глухой, приглушённый респиратором, но в нём не было сомнения. — Он сам вернет ее мне. Он развернулся и пошёл к выходу, его шаги, тяжёлые, мерные, неотвратимые разносились по блоку реанимации, отражались от стерильно-белых стен. Дверь разъехалась перед ним, пропуская в темноту, и сомкнулась за спиной с тихим, окончательным шипением. Доктор осталась стоять над столом, глядя на тело, которое только что приговорили к чему-то худшему, чем смерть. Она не знала, что чувствует. Страх? Уважение? Жалость? Но приказ есть приказ. — Готовьте операционную, — сказала она ассистентам. — Мы начинаем.