Искусство

Маленькая фигура в жёлтой рубашке застыла у кресла пилота, как статуя, как часовой, которого никто не ставил. Голубые светящиеся глаза смотрели на панель управления, на россыпь мигающих лампочек, на бегущие строки данных, на мерцание экранов. Они не моргали. Они просто смотрели, впитывая этот новый мир, где вместо криков и крови был ровный, успокаивающий свет. Рен больше не держала её на руках. Смысл исчез, ведь андроид не убегала, не пряталась, не боялась. Она просто сидела, поджав босые ноги, касаясь пальцами холодного металлического пола, и изучала. Ей было достаточно этого света. Этого гула двигателей. Этого тихого, почти живого дыхания корабля. Бен ворочался в соседнем кресле, сжавшись в комок, натянув капюшон на глаза. Его плечи вздрагивали во сне — погоня, смерть, кровь всё ещё догоняли его там, за закрытыми веками. Он сжимал край куртки, бормотал что-то неразборчивое и никак не мог найти покой. Рен сидела прямо, вжавшись спиной в кресло пилота, ладонь подпирала голову. Она боролась. С каждой секундой, с каждым ударом сердца сопротивлялась усталости, что наваливалась на плечи тяжёлым, мокрым одеялом. Но веки становились свинцовыми. Дыхание замедлялось. Голова клонилась вперёд, на грудь, где всё ещё билось сердце, разбитое и уставшее. Она проиграла. Тело взяло своё. Тихо, без спора, просто отключило сознание, оставляя корабль на попечение тех, кто ещё мог видеть. И тогда андроид подняла голову. Голубые, светящиеся глаза скользнули по спящей Рен, по дёргающемуся во сне Бену. На миг в их пустоте мелькнуло что-то. Не понимание, нет, но отголосок. Любопытство. Она встала. Бесшумно, как тень, как призрак, как существо, которое учится быть человеком. Подошла к креслу Рен, остановилась рядом, глядя на её лицо: усталое, бледное, со следами слёз на щеках. Рука андроида, холодная, неестественно гладкая, коснулась плеча Рен. Легко. Почти невесомо. — Эй, — прошептала она. Слов она пока знала мало, так что это все, что ей сейчас под силу. Ответа не последовала. Девочка повернулась к мальчику, он тоже молчал, лишь вздрагивал, будто кто-то в этом мире грез причинял ему боль. Голубые огоньки направились в сторону двери. Сидеть она тут больше не собиралась. Скрип железной двери, топот маленьких ножек, ничего не смогло разбудить этих людей. Она шла по коридорам, словно изучая чужой, незнакомый сон. Босые ноги касались холодного металла, бесшумно, почти невесомо. Жёлтая рубашка, слишком большая, свисала с плеч, волочилась по полу, касалась ржавых панелей и проводов. Она не знала, куда идёт. Девочка просто шла. Времени было много. Бесконечно много. Целая вечность, пока Рен спит, пока мальчик видит кошмары, пока корабль летит сквозь пустоту, и она использовала каждую секунду. Отсек с припасами встретил её запахом консервов и пыли. Ряды жестяных банок, полупустые ящики, потёртые этикетки с цифрами, которых она не понимала. Её пальцы скользили по холодным поверхностям, касались металла, пластика, стекла. Ничего интересного. Просто еда. Просто вещи. Просто то, без чего люди не смогли бы выжить. Она ушла дальше. Оружейная оказалась пустой. Почти. Полки зияли голыми пролётами, несколько кронштейнов, несколько пустых креплений, где когда-то висело оружие. В углу валялся одинокий патрон. Она подняла его, повертела в пальцах, посмотрела на свет. Блестящий, холодный, тяжёлый. Потом положила обратно. Каюты. Их было несколько. Бесхозные, мёртвые, с койками без белья, с пустыми тумбочками, с запертыми шкафами. Она заглядывала в каждую, задерживалась на пороге, всматривалась в полумрак. Ничего. Ни людей, ни вещей, ни голосов. Только эхо от её собственных шагов. Ничего интересного для обычного человека. Но для неё целый мир. Каждая трещина в стене рассказывала историю. Каждая царапина на полу была картой. Каждый запах был новым словом в языке, которого она ещё не выучила. Она касалась пальцами стен, изучала их текстуру, запоминала, где металл холоднее, где теплее, где под краской скрывалась ржавчина, что не давала ей ровно ложиться на покрытие. Андроид заглянула в иллюминатор. Там была темнота. Бесконечная, пустая, звёздная. Она смотрела в неё долго, не моргая, пытаясь понять, что там, за этим стеклом. Её отражение смотрело на неё бледное лицо, светящиеся глаза, огненно рыжие волосы. Она отвернулась и пошла дальше. Потому что здесь было ещё столько всего. Столько дверей, столько коридоров, столько углов, за которыми прятались ответы на вопросы, которых она ещё не умела задавать. В другом конце вселенной, за одной из закрытых дверей подземного комплекса, продолжали работать нейрохирурги. Они не задавали вопросов. Они просто делали свою работу молча, методично, с той холодной отрешённостью, которая приходит после тысяч часов, проведённых над операционным столом. Часы работы пролетели незаметно, как один долгий вдох. Следы чужой крови впитались в одноразовый хирургический халат. Тёмные, почти чёрные пятна на бледно-зелёной ткани. Она стягивала его с плеч медленно, с тяжёлым вздохом, который вырвался из груди вместе с усталостью, копившейся годами. Виктория Аякс. Её лицо было покрыто сетью глубоких морщин, как трещины на старой карте. Седые волосы, некогда тёмные, теперь отливали серебром, собранные в тугой, строгий пучок на затылке. Серые глаза, внимательные, привыкшие видеть то, чего другие не замечают. В них только усталость и та тихая, почти спокойная решимость, которая приходит с годами, когда ты уже видел всё. Она сняла перчатки, одну за другой, аккуратно, с привычным жестом, отработанным до автоматизма. Бросила их в контейнер для биологических отходов. Поправила воротник медицинской рубашки, и только тогда позволила себе выдохнуть. Не один десяток лет она работала в этом дворце. Она видела, как менялись коридоры, как приходили и уходили советники, как росла власть Короля. Но сама она оставалась неизменной, той, кто держит в руках скальпель и решает, кому жить, а кому умереть. Она была первой, кто совершил реконструкцию. Тридцать лет назад к ней на стол попал молодой монарх — изувеченный, почти мёртвый, с телом, которое нельзя было спасти. Но она это смогла. Сделала из человека машину. И с тех самых пор она поддерживала его тело в рабочем состоянии. Чинила. Обновляла. Заменяла детали, которые изнашивались быстрее, чем он успевал их использовать. Её руки помнили каждую операцию. Каждый шов. Каждую каплю крови, которую она пролила, чтобы Король мог дышать. Она отбросила халат в корзину и провела ладонями по лицу, разглаживая складки усталости. Молодой парень, ассистент, сидел за столом, готовясь записывать. Его пальцы застыли над клавиатурой, взгляд на ней. — Доктор Аякс, что записать в протоколе операции? Она посмотрела на него. На его молодое лицо, ещё не тронутое тенями, еще не знающее какого это нести ответственность за чужую жизнь. — Пиши, — сказала она. Голос был сухим, как старый пергамент. — Операция: заместительная стволовая нейропластика. Первый этап: Выполнена краниотомия с доступом к задней черепной ямке. Вторым этапом произведена изоляция и мобилизация ствола мозга. Третий этап: резекция нативного ствола мозга. Четвертый: установка имплантата. Кровопотеря 310 мл. — Записал. — Отлично. Наша работа на сегодня закончена ребята. Все свободны. Дальше им займется Вектор. Команда опытных специалистов покинула операционную. В жуткой комнате на какое-то мгновение осталась лишь Виктория. Женщина переживала одни и те же чувства, когда к агеме добавлялся новый номер. Буря сомнения одолевала ее всякий раз, когда ей приходилось смотреть на чью-то голову подключенной к платформе жизни обеспечения. Аякс пыталась найти оправдания для себя, зачем она всем этим занималась. Чтобы спасать жизни? Чьи? Убийц что отнимут эту жизнь десятки, а то и сотни раз. Нет. Дело было явно не в этом. — Эй, карга старая, опять заснула за своим столом? — старый, худой, горбатый старик с пышной, не ухоженной бородой и блестящей лысиной ворвался в этот стиральный мир в своем изгаженном в масле рабочем костюме. — Вектор. Старый пьяница, делай давай свою работу. — огрызалась женщина. — Хах. Ладно, посмотрим на то, что вы тут наворотили. — морщинистые пальцы аккуратно приподняли голову наемника, лишь бы не сорвать одну из многочисленных трубок, что шли к его затылку, подающих синтетический аналог крови, насыщенный кислородом, лишь бы его мозг не сдох. Развернув голову к себе затылком, тот с любопытством разглядывал шедший вдоль затылочной кости имплант. — Ммм, титановый корпус, кремний германиевый процессор, оптоволокно в углеродной оплетке. Работа мастера. — довольно хихикал старик. — Смешно, что ты сам себя хвалишь. — язвила Виктория. — Сам себя не похвалишь, никто не похвалит. — Вектор положил голову на платформу, туда где она и лежала до этого. Взгляд старика метнулся к лежащему на площадке позади корпусу, что должен будет служить ему новым телом. Броня Кайла представляла собой лёгкий модульный экзоскелет, интегрированный с нервной системой носителя. Конструкция состояла из тонких, но прочных сегментированных пластин композитной брони, соединённых облегчёнными сервоприводами и прецизионными шарнирами, прикрытыми кевларовыми вставками, что не ограничивали подвижность и защищали от осколков. Грудная секция. Компактная угловатая кираса с аккуратными накладными элементами. Через плечо проходил узкий тактический ремень. На поясе размещалась система подсумков и жёстких контейнеров с лёгкими клапанами и механическими фиксаторами. Плечи прикрывали небольшие обтекаемые наплечники. Правая рука выделялась на фоне всей брони. Её не стали менять. Она осталась прежней, матово-чёрной, с тусклым серебристым отливом, единственной деталью, которая помнила ту жизнь, что была до. Та же форма, те же сочленения, те же три ствола, спрятанные под тыльной стороной предплечья. Единственное, что осталось от него настоящего. Левая рука была частью нового тела — пластинчатая броня с тонкими сегментами на предплечье, лёгким локтевым узлом и гибкой перчаткой с металлическими накладками на пальцах и костяшках. Ноги были оснащены аналогичной системой: лёгкие бедренные щитки, компактные коленные сервоприводы и удлинённые голенные пластины, переходящие в бронированные ботинки. Все сочленения обеспечивали высокую подвижность без лишней массы. Со спины броня выглядела цельной и эргономичной, тонкая задняя пластина защищала позвоночный столб и энергоблок, плавно переходя в наплечники. Поверхность покрыта ровным матовым тёмно-серым покрытием с чёткими линиями, вырисовывающими угловатый узор. Общий вид технологичный, функциональный и совершенно новый, без единой царапины, будто только что сошёл с производственной линии. Лёгкая броня, сочетающая достаточную защиту с максимальной мобильностью. И одна чёрная рука, которая не вписывалась, не подчинялась, не становилась частью этого совершенства. Она просто была напоминанием. — Не понимаю, зачем нужно было сохранять эту рухлядь, — Виктория взглядом указала на чёрную руку, торчащую из плеча нового тела Кайла. Чужеродная. Неправильная. Единственная деталь, которая не вписывалась в идеальную геометрию остальной брони. Вектор шагнул ближе. Его пальцы, тонкие и длинные, как у хирурга, но покрытые мозолями инженера, скользнули по гладким линиям механизма. В этом жесте было что-то почти нежное, так художник касается только что законченной скульптуры, так отец поправляет волосы спящему ребёнку. — Это мы с тобой рухлядь, — сказал он с воодушевлением, которое не могли погасить годы работы в этом дворце. — А это авторский почерк. Он провёл пальцем вдоль предплечья, от запястья к локтю, повторяя изгиб сочленений. — Посмотри, какое соблюдение анатомии. Каждая линия, каждый угол всё подчинено движению. Смотри, как пальцы сгибаются ни одного лишнего миллиметра, ни одного кривого зазора. Такое не каждый мастер сможет создать. Виктория усмехнулась. Коротко, сухо, без тепла. — И ты в том числе? Вектор поднял на неё глаза. В них мелькнула тень обиды, но он тут же спрятал её за улыбкой. — Я создаю не для красоты, Виктория. — Он повернулся к телу Кайла, словно показывая ей свою работу. — Мои конструкции эффективные. Вот, посмотри. Он указал на грудную секцию, на тонкие пластины, лежащие под углом друг к другу. — Его броня тонкая, как у Пятого. Резкие линии. Пластины стоят внахлёст, под углом, чтобы осколки и пули рикошетили, вместо того чтобы впиваться в металл. Каждая деталь просчитана. Каждый миллиметр работает. Это тебе не в человеке копаться, где почти всегда всё одинаковое. Там природа уже всё сделала за тебя. А тут думать надо. Он замолчал, провёл пальцем по краю наплечника, проверяя стык. И добавил тише: — Это искусство, Виктория. Не просто железо. Аякс посмотрела на него, на его горящие глаза, на пальцы, которые не могли перестать трогать броню, будто боялись, что она исчезнет. Она рассмеялась. Громко, с хрипотцой, запрокинув голову. В этом смехе не было злости, только усталое удивление перед тем, как по-разному можно любить своё дело. — Хах! — выдохнула она, качая головой. — Ты серьёзно считаешь это искусством? Вектор улыбнулся. Той улыбкой, которая появляется у человека, когда он знает что-то, чего не знают другие. — А ты считаешь, что вырезать чужой мозг и вставлять вместо него железку искусство? Виктория замерла. Посмотрела на свои руки. На пальцы, которые держали скальпель тридцать лет. Она не ответила. Просто выдохнула и пошла к выходу, оставляя Вектора наедине с его творением. А он остался. Стоял перед телом Кайла, касался пальцами чёрной руки, которую не тронула реконструкция, и тихо, почти беззвучно, говорил: — Приступим.