Глава 6: Ритм пустоты

Время в подвале не текло — оно сочилось, как густая, зловонная черная патока, заливающая каждое мгновение его существования. Эбби очень быстро потерял счет часам, а затем и дням. Без солнечного света, который раньше золотил его комнату по утрам, без привычного шума городской улицы и, самое главное, без голосов друзей, его внутренние биологические часы дали сокрушительный сбой. Он проваливался в тяжелый, липкий сон, когда истощенное тело отказывалось бодрствовать, и приходил в себя, когда тьма вокруг становилась слишком осязаемой и тяжелой, чтобы продолжать держать глаза закрытыми. Единственным незыблемым ориентиром в этом бесконечном, монотонном «сейчас» оставался Незнакомец. Его приходы были единственным событием, которое разделяло бездонную вечность на хоть какие-то измеримые отрезки. Каждый раз, когда за дверью слышался тяжелый, натужный скрежет засова, сердце Эбби совершало болезненный кувырок, подпрыгивая к самому горлу и мешая дышать. Это был пугающий парадокс: он до судорог, до тошноты боялся этого человека, но в то же время каждой клеточкой своего существа жаждал его появления. Потому что тишина была еще страшнее. Тишина в этом подвале была не просто отсутствием звуков. Она была живой. Она шелестела в углах, словно невидимые насекомые, она давила на барабанные перепонки с силой многотонного пресса, она заставляла Эбби слышать собственный пульс как удары огромного, ржавого молота о наковальню. В какой-то момент, не выдержав этого давления, он поймал себя на том, что лихорадочно шепотом называет имена, боясь забыть, как они звучат: — Лана... Энгель... Клер... Бабл... — звуки срывались с его потрескавшихся губ, и собственный голос казался ему чужим, каркающим и совершенно неуместным в этой могильной тишине. Он тут же в ужасе зажимал себе рот ладонями, чувствуя, как по щекам катится холодный пот. Он помнил угрозу. «Два дня без воды. Пожалуйста, только не это». Жажда была его тенью — сухим, колючим и злым чувством в гортани, от которого хотелось раздирать горло ногтями. Урок дисциплины На исходе, как ему казалось, первой недели — хотя это могли быть и третьи сутки — железная дверь распахнулась с особенно резким, лязгающим звуком. Лампа под потолком, до этого едва тлевшая, внезапно вспыхнула на полную мощность, заставляя Эбби зажмуриться до резкой боли в глазах. Когда он, наконец, смог приоткрыть веки, Незнакомец уже стоял у сколоченного из досок стола. На этот раз он принес не только скудную еду и стакан воды, но и стопку идеально белой, пугающе чистой бумаги и острую точилку. — Ты был достаточно тихим, Эбби. Почти незаметным, как и подобает хорошей тени, — произнес Незнакомец, и в его ровном, лишенном интонаций тоне парню послышалась леденящая тень одобрения, от которой захотелось закричать. — Пришло время проверить твою усидчивость и готовность к истинному обучению. Он медленно выложил на стол карандаш и пододвинул бумагу к самому краю, туда, где свет от лампы падал наиболее жестко. — Твоё первое серьезное задание. До моего следующего визита ты должен заполнить эти листы. Полностью. С обеих сторон. Каждую строчку, Эбби. Парень, дрожа от пронизывающего подвального холода и навалившейся слабости, на четвереньках подполз к столу, насколько позволяла длина стальной цепи. Она натянулась со звоном, впиваясь в покрасневшую, опухшую лодыжку, кожа на которой уже начала гноиться и саднить под тяжелым кольцом. Он заглянул в тетрадь и увидел первую фразу, написанную идеальным, каллиграфическим почерком Похитителя: «Я — чистый лист. Мое имя — ничто. Мое единственное право — послушание». — Пиши это, Эбби. Снова и снова. До тех пор, пока эти слова не станут твоим единственным дыханием. Если я увижу хоть одну помарку, хоть один неровный штрих или дрогнувшую букву — мы немедленно вернемся к телесным наказаниям. Незнакомец вышел, оставив свет включенным. Для Эбби это был величайший дар — свет! Он жадно схватил карандаш, но пальцы, отвыкшие от мелкой моторики и сведенные холодом, едва слушались, превратившись в негнущиеся деревянные палочки. Механическое безумие Первые десять страниц дались ему с нечеловеческим трудом. Он писал, и горькие слезы бессилия капали прямо на бумагу, заставляя серый графит расплываться в некрасивые пятна. Эбби тут же в ужасе замирал, лихорадочно стирая влагу рукавом своей испачканной формы, боясь, что Похититель вернется прямо сейчас и увидит его «неудачу». «Я — чистый лист...» — выводил он снова и снова. В его сознании, измученном изоляцией, начал всплывать образ Мисс Циркуль. Она тоже требовала безупречности. Она тоже ненавидела тех, кто совершает ошибки. Эбби начал думать, что этот подвал — это не случайность, а логическое, высшее завершение его школьного образования. Может быть, «Гнилой шов» был порталом в это место, где учеба никогда не заканчивается? К середине второго дня — или это была лишь третья бесконечная ночь? — Эбби перестал плакать. Его движения стали механическими, лишенными воли. Скрип грифеля по шероховатой бумаге стал единственным звуком, который он производил. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Его разум начал играть с ним в жестокие игры. Ему казалось, что если он напишет фразу идеально ровно сто раз подряд, то бетонная стена перед ним дрогнет и превратится в дверь школьного коридора, за которой его ждет Лана. Если напишет тысячу раз — Энгель протянет ему руку и вытянет из этого кошмара. Но бумага оставалась бумагой, а цепь — цепью. Слова постепенно начали терять свой первоначальный смысл. Буквы вытягивались, превращаясь в причудливые узоры, в тонких черных насекомых, ползающих по бесконечному белому полю. «Я... чистый... лист...». В какой-то момент он поймал себя на ужасающей мысли: он действительно забывает, как звучит его фамилия. Он начинал сомневаться в цвете стен своей спальни. Он забывал вкус завтраков, которые оставляла мама. Когда рука затекла настолько, что пальцы просто заклинило в одной позиции, Эбби без сил уронил голову на стол, прямо на исписанные, еще пахнущие графитом листы. Ему приснился сон: он стоит у доски в классе математики, но вместо уравнений на черном дереве выцарапаны его собственные признания в послушании. Мисс Циркуль стоит рядом и одобрительно кивает, а её лезвие ритмично постукивает по полу, превращаясь в звук открывающегося засова. Эбби вздрогнул и проснулся. Свет всё еще резал глаза. Листы были заполнены до самого края мелким, убористым почерком. Его пальцы были черными, въевшаяся серая пыль забилась под ногти. Он посмотрел на свою работу — тысячи строк, похожих на ряды колючей проволоки, за которыми была погребена его душа. Он выполнил задание. Он был самым прилежным учеником в мире. Но внутри него, в той самой глубине, где раньше жил страх и надежда, начало умирать то, что когда-то называлось «Эбби». Оставался только лист. Белый. Пустой. Готовый к тому, чтобы на нем написали новую, окончательную и страшную историю.