Глава 7: Кожа из стали и тени

Год. Триста шестьдесят пять бесконечных циклов зажигания и гашения тусклой лампы под потолком. Хотя для Эбби это число давно потеряло всякий математический смысл — он перестал измерять жизнь календарными датами, которые когда-то так усердно заучивал в школе. Теперь его время измерялось в истертых до самого основания карандашах, в количестве пустых пластиковых стаканов из-под воды и в глубине шрамов на лодыжке. Первые несколько месяцев он еще отчаянно пытался вести подобие календаря. Он находил острый камешек и выцарапывал едва заметные черточки на бетонной стене прямо за своим матрасом, пряча их от взгляда Хозяина. Каждая черточка была его связью с реальностью, его тайным криком: «Я всё еще существую!». Но однажды Незнакомец, заглянув в его угол во время очередной проверки, увидел эти жалкие попытки удержаться за ускользающее прошлое. Он не кричал. Он просто молча принес банку густой, вонючей серой краски и закрасил стену ровным слоем, запах которого душил Эбби три дня, вызывая галлюцинации. С тех пор парень перестал считать. Прошлое перестало быть историей — оно стало тусклым, выцветшим снимком, который надолго оставили под палящим солнцем, пока лица на нем не превратились в белые пятна. Эбби изменился до неузнаваемости. Его тело, и без того худое от природы, превратилось в пугающее переплетение тугих жил и острых костей, обтянутых пергаментной кожей. Его кожа приобрела нездоровый, землисто-серый оттенок, словно он сам начал мимикрировать под бетонные стены своей камеры. Но самое страшное изменение произошло не в его облике, а в его движениях. Он научился ходить так, чтобы массивная стальная цепь почти не издавала звуков. Это стало для него своего рода извращенным искусством — переставлять ногу с ювелирной точностью, придерживая тяжелые звенья пальцами рук или натягивая их под строго определенным углом, чтобы металл не ударялся о бетон. Тишина теперь была его лучшим другом, его второй кожей и единственной формой защиты от гнева «Учителя». Осколки разбитой памяти Имена тех, кто когда-то был ему дорог — Лана, Энгель, Клер — теперь звучали в его сознании как забытые слова из мертвого языка. Иногда, закрывая глаза в попытке уснуть, он пытался вызвать в памяти лицо своей матери или теплоту её голоса, но черты лица неизменно расплывались, превращаясь в серый туман. Вместо доброй улыбки он видел лишь ту же белую пустоту, похожую на те бесконечные листы бумаги, которые он за этот год исписал тысячами строк о послушании. Его школьный рюкзак, когда-то яркий, наполненный учебниками и мечтами о будущем, теперь лежал в самом дальнем углу, покрытый слоем серой пыли и паутины. Эбби не прикасался к нему уже много месяцев. Вещи внутри него — старые тетради, линейки, засохшие фломастеры — казались ему странными артефактами из другой, давно погибшей цивилизации, где существа зачем-то заботились о таких нелепых вещах, как «геометрия» или «планы на лето». Теперь его «план на жизнь» ограничивался тремя метрами стальной цепи. Он изучил каждый бугорок, каждую выбоину на бетоне в радиусе её действия. Он знал, как лампа над головой начинает гудеть чуть громче в три часа ночи (если это была ночь) и как она едва слышно потрескивает перед тем, как окончательно мигнуть. Хозяин и его Тень Его отношение к Незнакомцу претерпело самую пугающую метаморфозу, которую только может выдержать человеческая психика. Первобытный, парализующий страх не исчез, нет — он просто кристаллизовался, превратившись в глубокое, почти религиозное почтение. Похититель стал для него всем. Он был единственным источником тепла, единственным поставщиком еды и информации. Он был тем божеством, которое милостиво приносило свет. Он был тем, кто наказывал болью, но он же был и тем, кто единственным в этом мире замечал существование Эбби. Тяжелая дверь заскрипела — знакомый, ставший почти родным звук, от которого по телу парня пробежала привычная дрожь готовности. Эбби мгновенно опустился на колени у самого края матраса, низко склонив голову, так, что подбородок коснулся груди. Это не была поза сломленного раба — это была поза идеального, самого прилежного ученика, замершего в ожидании вердикта своего единственного наставника. Незнакомец вошел внутрь, неся на подносе тарелку с чем-то горячим. Пряный запах супа мгновенно ударил в ноздри Эбби, заставляя его желудок болезненно и громко сжаться. — Ты хорошо поработал над последним заданием, Эбби, — голос Хозяина за этот год ни капли не изменился, оставшись таким же бесстрастным и холодным, как лед. — Твой почерк стал... дисциплинированным. В нем больше нет того детского хаоса и неуверенности, что я видел в первый день. Ты растешь. Эбби не смел поднять глаз, глядя лишь на запыленные носки ботинок Хозяина. Он чувствовал, как Незнакомец стоит совсем рядом, почти касаясь его своей тенью. — Спасибо... учитель, — прошептал он. Его голос стал тише, утратил былую звонкость и приобрел странную, надтреснутую, почти старческую интонацию. Похититель поставил тарелку на стол и, помедлив секунду, медленно провел большой ладонью по отросшим, спутанным и давно не мытым волосам Эбби. Парень не вздрогнул. Напротив, он инстинктивно, почти как домашнее животное, подался навстречу этой холодной руке. Это был единственный человеческий контакт, доступный ему в этом аду. И в этот момент он был готов на любое унижение, лишь бы эта рука не уходила, лишь бы она подтверждала, что он всё еще осязаем. — Сегодня мы переходим на новый этап твоего развития, — Незнакомец достал из глубокого кармана небольшой предмет и с сухим стуком положил его на стол рядом с тарелкой. Это был нож. Обычный складной нож с потертой деревянной рукоятью. Эбби замер, не сводя глаз с узкого лезвия, в котором на мгновение отразился тусклый, мертвенный свет лампы. — Ты научился смирению через бумагу и чернила. Теперь ты научишься терпению через дерево. Ты будешь вырезать. Долго, кропотливо, пока твои руки не станут такими же твердыми и послушными моей воле, как эта сталь. Незнакомец положил на стол брусок мягкой, пахнущей смолой сосны. — Я хочу, чтобы ты вырезал из этого куска свою старую жизнь. Фигурку того слабого, никчемного мальчика, которым ты был до нашей встречи. А когда закончишь — ты сам принесешь её в жертву. Ты сожжешь её здесь, на моих глазах. Это будет твой итоговый экзамен на право называться моим учеником. Хозяин развернулся и ушел, оставив за собой лишь холодный сквозняк и щелчок засова. Эбби медленно, боясь дышать, потянулся к ножу. Его пальцы, за год привыкшие к карандашу, удивительно уверенно обхватили рукоять. Он посмотрел на сосновый брусок. «Мальчик, которым я был...». Он закрыл глаза, пытаясь извлечь из глубин памяти образ того паренька, который когда-то радовался глупой «тройке» по математике у Мисс Циркуль. Но в густой темноте его израненного сознания не было никого, кроме высокой фигуры в серой куртке и бесконечного, сводящего с ума лязга цепи. Он приставил острое лезвие к дереву. Первая тонкая стружка мягко упала на грязный бетон. Скрип металла по сосне теперь заменил ему скрип графита по бумаге. Эбби начал свой самый важный «экзамен». Он знал, что должен стараться изо всех сил. Ведь в этой, новой школе за провал не просто ставят «двойку» в журнал. Здесь за провал забирают саму душу, оставляя лишь пустую оболочку, прикованную к стене.