Глава 4. «Теория завтраков»

Алекс не спал всю ночь. Не потому, что боялся — а потому, что каждые полчаса открывал книгу и проверял, не исчезли ли строчки. Не написал ли кто-то другой (всевышний редактор, судьба, уставший читатель) поверх его слов: «А потом Дориан умер по-настоящему». Нет. Книга жила своей жизнью. В четыре утра на сто седьмой странице появилась запись: «Дориан лежал на продавленном диване и слушал, как тикают часы. Тиканье было живым, не как в книгах, где время замирает перед смертью. Оно просто шло. И это было прекрасно». Алекс улыбнулся, закрыл книгу и пошёл ставить чайник. К девяти утра он нажарил целую гору блинов. Тонких, кружевных, с дырочками — бабушкин рецепт, который он не использовал лет десять. Часть подгорела, часть слиплась, но три штуки получились почти идеальными. Рядом поставил банку сгущёнки, масло и пригоршню замороженной клубники, которую разморозил в микроволновке. За дверью в комнату за книжным было тихо. Алекс постучал. Ничего. Постучал сильнее. — Дориан? Там блины. Если ты не откроешь, я съем всё сам и буду страдать от совести. Щёлкнул замок. Дориан стоял на пороге — непричёсанный, в одной рубашке (вчерашней, мятой), без плаща. Он выглядел... человечным. Уставшим. На щеке отпечаталась полоса от подушки, которой в комнате не было. — Я не спал, — сказал Дориан, трёт глаза. — Я... боялся, что если засну, проснусь в каноне. На семьдесят второй странице. С ножом в спине. — А мы уже на сто седьмой, — Алекс взял его за руку и буквально отвёл к столику в подсобке. — Садись. Ешь. Дориан сел. Взял блины пальцами — не вилкой, небрежно, как ребёнок. Откусил. Замер. — Тёплые, — сказал он с каким-то благоговением. — И сладкие. И пахнут... детством? — Ну, у меня детство было так себе, но блины бабушка делала отличные, — Алекс пододвинул сгущёнку. — Макай. Дориан макнул. Теперь на его лице было выражение абсолютного счастья. Смесь облегчения, удивления и жадности — той самой, с которой живые хватаются за жизнь. — Ты вчера сказал, что тебя всегда выбирали, чтобы убить, — начал Алекс осторожно, наливая себе чай. — А были авторы, которые пытались дать тебе шанс? Дориан прожевал, отпил из кружки (чай, три ложки сахара — открытие этого утра), потом ответил: — Один. Девушка. Писала меня для конкурса любовных романов. Дописала до шестьдесят восьмой страницы, я там уже почти поцеловал главную героиню. А потом её парень сказал, что «истории о выживании никому не нужны», и она переписала финал. — Он помолчал. — Я утонул в фонтане. Красиво, с лебедями. Романтично. — Жесть, — выдохнул Алекс. — Это была не жесть. Это была смерть номер двести девятнадцать. Алекс поставил чашку. Посмотрел на Дориана внимательно — теперь, при дневном свете, без плаща и полумрака. Обычный парень. Лет двадцати пяти? Тридцати? Высокий лоб, тёмные брови вразлёт, родинка над губой. Только глаза — всё те же, старое бурбонное золото — выдавали, что ему не двадцать пять, а триста семьдесят четыре жизни. — Слушай, — Алекс решился. — Ты говорил, что я теперь твой автор. Что я должен тебя писать. Но я не умею придумывать сюжеты. Я умею только читать чужие. — Тогда не придумывай, — Дориан доел последний блин и облизнул пальцы. — Просто живи со мной. А книга сама напишется. — Жить с тобой? — Алекс поперхнулся чаем. — Ну, не в прямом смысле... — Дориан вдруг смутился. Впервые. Щёки чуть порозовели — кажется, в каноне такого румянца у него никогда не было. — Хотя... у тебя есть комната, у меня нет ничего. Мы уже практически соседи. — Соседи, которые едят блины в полдесятого утра в подсобке книжного магазина, — уточнил Алекс. — Звучит как начало хорошего романа. Алекс застонал, закрыл лицо руками. Сквозь пальцы пробормотал: — Ты даже не представляешь, как это странно. Я — интроверт. Я боюсь темноты, единорога и разговоров с незнакомцами. А ты — мой собственный персонаж, который вдруг стал живым и ест мои блины. — Могу уйти, — Дориан сказал это тихо, без драмы. — Если ты не хочешь. Найду другого автора. Или просто растворюсь. Знаешь, персонажи умеют — если никто не пишет, мы исчезаем. Без боли. Просто... перестаём быть. — Не смей, — выдохнул Алекс так резко, что сам испугался. — Не смей даже думать об этом. Я не для того писал на семьдесят третьей странице, чтобы ты испарился как утренний туман. Дориан улыбнулся. Тепло, без насмешки. — Тогда придумай мне работу, — сказал он. — Потому что без работы я буду сидеть в твоей комнате, пить твой чай и сходить с ума от безделья. А в следующей главе, когда мы поругаемся из-за немытой посуды, ты захочешь меня убить. И у тебя получится. Потому что ты — автор. Алекс задумался. В голову пришла дурацкая идея. Он озвучил: — Ты умеешь продавать книги? — Я — книга, — фыркнул Дориан. — Я умею быть книгой. — Отлично. Будешь работать в магазине. Стажировка с сегодняшнего дня. Зарплата — блины и кров над головой. Дориан притворно вздохнул: — Свободного графика нет? — Свободный график у мёртвых персонажей. А ты теперь живой. Живи. Они посмотрели друг на друга. Неловкая пауза затянулась на пять секунд, десять. Алекс отвел взгляд первым — и уставился в книгу, которая внезапно раскрылась на середине. Новый абзац: «Алекс вдруг понял, что боится не темноты. Он боится, что Дориан исчезнет. И этот страх гораздо больше, чем любой ночник в мире единорогов». — Ты это видишь? — спросил Алекс, тыча пальцем в страницу. Дориан наклонился, прочитал и хмыкнул. — Книга пишет сама себя. Я говорил. — Он поднял глаза. — Ты правда боишься, что я исчезну? Алекс кивнул. Смотреть в сторону было глупо — книга всё равно всё расскажет. — Тогда не исчезай, — тихо сказал он. — И мой посуду. Дориан рассмеялся — громко, раскатисто, так, что задребезжали чашки. — Договорились, — сказал он, вставая и собирая тарелки. — Но сначала — экскурсия по магазину. Хочу знать, какие книжки ты продаёшь. И где лежит твой ночник. — Ночник тебя не касается! — Касается. Я теперь твой сосед, коллега и, кажется, соавтор. Дориан ушёл мыть посуду, насвистывая мелодию, которой не существовало. Алекс остался сидеть, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, опасное. Он открыл книгу на новой странице. Пусто. Но он знал — ненадолго. Он взял ручку и написал: «Дориан сегодня впервые в жизни помыл посуду. У него получилось не очень — пена была везде, кроме тарелок. Но Алекс почему-то улыбался». Строчки засветились, замерцали и остались на бумаге золотыми. Из кухни донеслось: — Алекс! У тебя губка пахнет лимоном! Это специально? — Нет, это жизнь! — Тогда я её принимаю! Алекс спрятал лицо в ладонях и прошептал в ладони: — Что я творю. Но ручку не выпустил. Конец четвёртой главы.