Часть 2. Рядом

Каждое утро начиналось с удара. Буквально — палкой по спине, если замешкался. «Слабо. Ещё раз. Недостаточно». Учителя сменяли друг друга, но тон не менялся. Зуко падал, поднимался, снова падал. То же было и на других занятиях, только там уже били линейкой. Он чувствовал себя просто отвратно, но хуже всего было, когда учителя из раза в раз ставили в пример Азулу. И так было понятно, что он хуже, но неужели всем и каждому надо об этом напомнить? Но упорство и труд давало свои плоды. После того вечера Зуко чувствовал, как тело запоминает движения до автоматизма. А огонь слушался даже лучше, чем раньше. Уже не было ясно — гордиться ему этим или бояться, но отступить он уже не мог. Шанс полного провала невозможен. Отец даже похвалил его. Коротко, холодно, бросив на ходу: «Наконец-то толк». Этого хватило, чтобы в груди потеплело. Даже такие незначительные слова давали надежду и каплю любви. Но пришла Азула и на следующей тренировке показала результат в два раза лучше. Всегда после подобного появлялась некоторая ненависть к собственной сестре и презрение уже к самому себе. За такие результаты. За эту никчемность и слабость. Правда ко всему этому успел прибавиться и страх. Теперь в голове постоянно всплывали слова Азулы: «Отец тебя сожжёт». А перед глазами всплывала Бусинка. Картина возвращалась в самые неподходящие моменты: на тренировке, за едой, среди бела дня. Он вздрагивал, сжимал кулаки, делал вид, что поправляет рукав. Никто не замечал. Или делал вид, что не замечает. Порой он ощущал что-то странное в своих чувствах и до этого. Но не так как сейчас. После того, как он увидел, на что способны «уроки» отца, уже не ясно, чего стоило ожидать.

***

Пушок жил у него уже две недели. Честно, это было удивительно. Зуко до сих пор не верил, что его не обнаружили. Каждый день, возвращаясь в комнату, он первым делом бежал к тайнику, за старой коробкой из-под чернил. Каждый раз на секунду замирал, боясь, что внутри пусто. Но Пушок был там. Возился в листве и травке, которую он смог нарвать, и доверчиво прижимался своей мордочкой к его пальцам, словно согревая мир вокруг. Или может ему просто казалось? Обычно Зуко выпускал его только поздним вечером и ночью. Сначала боязливо, прислушиваясь к каждому шороху. Потом смелее, выработав некий ритуал проверенный временем. Он выносил щенка за пазухой на тайные прогулки в сад, туда, где густые кусты жасмина скрывали их от чужих глаз. Пару раз Зуко заставали слуги, но он успевал спрятать кошковолчонка за собой. Единственным решением, найденным мальчиком, было просто надеть маску принца и отрезать ледяным тоном: — Я сам решаю, когда и где мне гулять. Если вас что-то не устраивает, можете обратиться к моему отцу. Слуги опускали глаза и уходили. Никто не пошёл к Озаю. После дневных тренировок Зуко иногда выпускал Пушка буквально на несколько минут. Щенок делал пару кругов по комнате, а потом неизменно возвращался и скрёбся об колени, просясь обратно. Он не привык к свободе. Он привык к нему.

***

Однажды утром Зуко проснулся не от шума и не от чужого присутствия. Тишина в его комнате стояла всегда. Или может просто холод одиночества в холодных стенах не давал пробиться свету? Но в этот раз всё было по другому. Щенок сидел рядом с подушкой, терпеливый и серьёзный. Не лаял, не лез, просто ждал. Глаза-бусинки блестели в утреннем свете, хвост едва заметно подрагивал. И как только Зуко пошевелился, Пушка словно прорвало. Он набросился на него с мокрыми поцелуями в щёку, в нос, в угол рта. — Фу, Пушок, — буркнул Зуко хмуро, отпихивая негодника подальше и помахал в укор пальцем, но без злости. — Ну так же нельзя. Щенок спрыгнул и принялся носиться по комнате. Зуко сел и протер лицо от слюней. Сон сняло как рукой. Взгляд зацепился за место на полу, и он вздохнул. На тёмных каменных плитах расплывалась маленькая лужица: Пушок снова не утерпел. Это случалось уже не в первый раз. Он молча застелил кровать и вышел в коридор. Слуга, которого он перехватил по пути, удивлённо вытаращился на него. Зуко внутренне поморщился. Он не любил просить слуг, но сейчас мог позволить себе это без лишних рисков. Несколько дней назад он при всех объявил, что будет драить полы в наказание за неподобающее поведение. Никто не стал спорить. Теперь тряпка и ведро не вызывали подозрений — всё выглядело как часть добровольной кары. — Мне нужны тряпка и ведро с мыльной водой. — В-ваше высочество, я могу сам… — Принеси. Слуга принёс. Зуко закрыл дверь, задвинул Пушка подальше на кровать и опустился на колени. Он макнул тряпку, отжал, провёл по камню. Мыльная вода расползалась тёмным пятном на черной поверхности. Ещё одно движение. Ещё. И вдруг он замер. Тряпка застыла в руке. Взгляд ушёл в никуда. Он смотрел прямо перед собой, но не различал ни каменных плит, ни ведра, ни собственных пальцев, сжимающих мокрую ткань. Зуко резко вздрогнул, будто его окликнули. Посмотрел на тряпку в руке, на лужу под собой. Выдохнул и тихо, чуть растерянно прошептал: — Показалось. Он выпрямился, собираясь встать и тут услышал шаги. Бойкие и лёгкие, узнаваемые с первого удара каблуков. Азула. Он бросил тряпку обратно в ведро, рванул к кровати, сунул Пушка под одеяло, накрыл с головой. Щенок возмущённо пискнул, но быстро затих. Зуко метнулся обратно, схватил тряпку, сев на колени, как и до этого. Дверь отворилась без стука. Азула вошла плавно, как кошка, и окинула комнату взглядом, неспешным и цепким. — Зузу, — протянула она с лёгкой улыбкой — Какая трогательная картина. Осваиваешь ремесло уборщицы? Не хочешь попроситься в конюшни? Говорят, там всегда не хватает рук. И запах тебе будет привычнее. Зуко сжал тряпку так, что вода потекла между пальцами и закапала на каменный пол. Рядом с ним расплылась лужа. Азула опустила взгляд на неё, потом снова подняла на братца. Его реакция жутко позабавила её. Бесить братца бывает так весело. И решив не прекращать свою забаву, она продолжила: — Ох, похоже, я ошиблась. Ты даже этого толком сделать не можешь, — последовала долгая пауза. — Но… — Азула улыбнулась, и в улыбке этой не было ничего тёплого. — Уверена, в будущем всё изменится. Азула уже вышла, но на пороге замерла на секунду. Её взгляд скользнул по кровати — туда, где под одеялом чуть шевельнулось что-то маленькое. Уголки губ дрогнули. — Удачи с уборкой, Зузу. Дверь закрылась. Остался неприятный осадок. Порой она говорила слишком непонятно. Не ясно, говорила Азула о том, что всё станет лучше, и он встанет с колен, или же тонко намекнула, что его место ниже слуги? — Всё нормально, — сказал мальчик тихо. И сам удивился — это была почти правда.

***

Ночи были самым тяжелым временем суток. Выгуливать пушка оказалось страшно и тяжело. Зуко жутко бесил собственный страх и неуверенность. Но делать было нечего. Многие чувства не перекрыть только простым желанием под названием «хочу» Тяжко было и по другой причине. Теперь его регулярно посещали кошмары. Они были разного характера. Какие-то с Бусинкой, другие же с отцом. Некоторые с Пушком. А бывало и с ним самим. В такие ночи хотелось просто исключить возможность сна из своей жизни. Избавиться от этой издёвки.

***

Слёзы скатывались по щекам прямо во сне. Он задыхался. Пушок испугался, завозился среди одеяла и шустро перебрался с нагретого места рядом с ногами поближе к лицу мальчика. Щенок начал пугливо лизать его лицо — щёки, подбородок, закрытые веки. Странная надежда, что очередное вылизывание повеселит или просто приведёт хозяина в хорошее состояние. Иногда скрёб лапками по плечу, пытаясь достучаться. Но ничего не помогало. По комнате раздался пронзительный крик. Зуко сам не понял, что кричал именно он. Собственный голос, сорвавшийся на визг, прозвучал чужим и пугающим. Крик оборвался, а комнату заполнил неприятный звон. Он поднес трясущуюся руку ко рту. Ладонь дрожала, пальцы не слушались. Он тяжело дышал, пытаясь поймать воздух, но лёгкие отказывались подчиняться. Комната казалась огромной и чужой. Тени в углах шевелились, словно живые. И этот холод — тот самый, внутренний, который не согреть даже огнём. — Не надо, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста. Нет. Я… Он зажмурился, стиснул веки, но темнота никуда не делась. В груди стало слишком тяжело. И тут на коленях появилась приятная тёплая тяжесть. Пушистик переминался с ноги на ногу и начал тыкать своей мордочкой ему в живот. Зуко открыл глаза и посмотрел вниз. Маленький чёрный комочек, не отступая, продолжал тыкаться. Он смотрел на Зуко золотистыми глазами, в которых не было ни страха, ни осуждения. Только какая-то странная, почти человеческая тревога. Вот разве так должно быть? Животное утешает человека лучше. Просто утешает. А люди… — Пушок, — сипло прохрипел Зуко, и голос его сорвался. Зуко протянул руки и взял Пушка. Прижал к себе — неистово, отчаянно, так, будто щенок мог исчезнуть, растаять в воздухе, если ослабить хватку. Крепко-крепко, как только мог себе позволить обнять его и не навредить. Пушок не вырывался. Он только ткнулся мокрым носом в шею Зуко и замурлыкал. Низко, раскатисто, как маленький живой моторчик, который заводится внутри и постепенно прогревает всё тело изнутри. — Я здесь, — прошептал Зуко в пушистую макушку, чувствуя, как дрожь начинает отпускать — Я здесь. Ты не один. И пусть эти слова были сказаны не ему, мальчик смог найти в них утешение и для себя. Он сидел так долго, не в силах разжать рук. Пушок мурлыкал и иногда лизал его подбородок, ключицы. Это было неловко, по-звериному бесцеремонно, но так заботливо. Сердце таяло от такого тепла. От осознания, что ты важен. Нужен. Он же... нужен? Зуко погладил его по спине, провёл пальцами по мягкой шерсти. Пушок довольно замурлыкал поудобнее устраиваясь у него на руках и прижимаясь поближе в поисках тепла. — Спасибо, — прошептал Зуко. Он замолчал. Посмотрел на тени в углах — они больше не казались такими угрожающими. Вздохнул глубоко, первый раз за всю эту бесконечную ночь. Той ночью, не выдержав удушающих стен комнаты, Зуко выбрался наружу. Зуко выдохнул. Пушок ткнулся носом ему под подбородок–то ли успокаивая, то ли напоминая, что он здесь. Принц прижал его крепче и зашагал дальше, к спасительной темноте сада. На небе красовались тысячи звёзд. Они рассыпались по черноте щедро, как горсть драгоценностей — непривычно много для глаза, привыкшего к свету дворцовых коридоров. Ветер был приятно-тёплым, почти ласковым. Но Пушок всё равно жался к нему, ища знакомое тепло и утешающий запах своего человека. Зуко опустился на траву, прислонился спиной к стволу старого дерева и закрыл глаза. В груди вдруг стало спокойно. Не было мыслей о кошмарах. Не было самих кошмаров. Не всплывали перед глазами слова отца, не звенел насмешливый голос Азулы. Только тишина. Тёплая, живая, полная звёздного света и дыхания щенка у его груди. Словно весь мир отошёл на второй план. Только он и Пушок. Зуко провёл пальцами по пушистой спинке, чувствуя, как щенок довольно мурлычет и сильнее прижимается к нему. Сердце билось ровно. Дышать стало легче. Воздух больше не казался ядом, а стены дворца–нависшей петлёй. Звёзды постепенно смещались, ветер чуть посвежел, и Пушок начал посапывать, убаюканный теплом и покоем. Перед уходом Зуко поднял взгляд к небу. Долго смотрел, как мерцают далёкие огни, и вдруг поймал себя на странной, почти забытой мысли: «Жить — не так уж и плохо» Он не знал, надолго ли это чувство. Не знал, что принесёт завтрашний день. Но сейчас, в эту минуту, в тишине сада, под тысячами звёзд, с доверчиво сопящим щенком на руках — ему показалось, что в этой жизни всё-таки есть что-то хорошее. Но увы, жизнь непостоянна.