Часть 3. Прошу

Прошёл почти год. Пушок вырос. Из крошечного комочка, который умещался на двух ладонях, он превратился в животное размером до колена. Теперь прятать его стало труднее, но Зуко справлялся. Он расширил тайник, начал красть больше еды, изучил все ходы и выходы из кухни. Дни тянулись однообразно. Тренировки, ужин в полном молчании, вечерние прогулки с Пушком в саду под звёздами, когда дворец затихал. Но спокойствие, как всегда, было обманчивым. В один из дней Азула ждала у выхода из зала, прислонившись к стене с видом кошки, которая наигралась с мышью и теперь решает, съесть её или оставить на потом. — Зуко, — сказала она, и в голосе её не было обычной насмешки. Только холодная, деловая уверенность, от которой у него свело живот. — Чего тебе? — буркнул он, проходя мимо. — У меня для тебя новость, — она взяла его под руку, как любящая сестра, и повела по коридору. Слуги расступались, кланялись, никто не слушал. Зуко попытался вырвать руку. — Не трогай меня! — Ах, Зузу, не будь таким неблагодарным — она не отпустила. — Я же о тебе забочусь. Хочу предупредить, пока не поздно. Она остановилась, и Зуко пришлось остановиться тоже. Её лицо оказалось слишком близко — без улыбки, без приторной ласки. — Я просто считаю, что брат должен знать, когда его маленькие секреты перестают быть секретами. Зуко замер. Внутри всё оборвалось — сердце ухнуло в пятки, кровь отлила от лица. Он смотрел на неё, пытаясь понять, шутит ли она. Искал в её глазах привычный блеск насмешки. Не нашёл. — Ты врёшь, — выдавил он. Голос прозвучал сипло и неуверенно. — Зачем мне врать? — Азула наклонила голову, словно задумалась. — Хотя-я. Я люблю врать. Это весело. Но сейчас – нет. Она сделала паузу, провела пальцем по его плечу, будто стряхивая невидимую пыль. — Сегодня вечером военный совет. Отец в хорошем настроении. А завтра, Зузу… — она покачала головой с притворной жалостью. — Завтра он может задуматься о том, какие сюрпризы живут в его дворце. Зуко молчал. Челюсть свело так, что он не мог разжать зубы. В голове гудело, сердце колотилось где-то в горле. Она улыбнулась — той ледяной улыбкой, которая никогда не касалась глаз. — Желаю хорошо провести ночь. Надеюсь она будет спокойной. Спокойной. Он знал этот голос. Эту улыбку. Эти слова, которые ничего не значат, но он уже слышал в них приговор. Азула развернулась и ушла. Её шаги звенели по коридору долго, слишком долго, будто специально. Зуко стоял, глядя ей вслед. Ноги не слушались. Всё вокруг резко стало таким тихим. Им так сильно начал овладевать страх, что он снова не успеет. Застанет тот же ужас. Он уже знал, что это будет больнее, чем в первый раз. Отмерев, Зуко понесся по коридору, едва не сбивая с ног подвернувшегося слугу. Принцы не бегают по коридорам. Но разве это важно? Важна ли репутация, когда от пары насмешек и позора зависит жизнь? Жизнь животного. Друга. Семьи.

***

В комнате, слегка подрагивающими руками, он вытащил Пушка из тайника. Тот был жив. Цел. Смотрел на него золотистыми глазами и вилял хвостом. Мир вновь окрасился красками. Зуко с отчаянием обнял Пушка, прижал к груди так сильно, как только мог, не причиняя боли. Пушистая мягкая шерсть, как обычно, придавала спокойствия. Это тепло, которое он получал, было незаменимым. Тепло, которое слишком пленяло, завлекая с собой. Он увяз в этом тепле и спокойствии. Но его собственные мысли в этот момент ужасали. Ужасала одна простая мысль. Отпустить Пушка. Или вовсе прогнать… Зуко отстранился, заглянул в золотистые глаза. Щенок смотрел на него с доверием, с той искренней верой, которая не требует доказательств. Он верил, что они вместе. Что Зуко — его семья. Что ничего плохого не случится, потому что его человек рядом. Грудную клетку сдавило так, что стало трудно дышать. Сердце заныло — глухо, тяжело, будто кто-то сжимал его в кулаке. Зуко хотел закрыть глаза, отвернуться, не видеть этого взгляда. Но не мог. Он всматривался в эти золотистые глаза, запоминая каждую искру, каждое моргание, каждый отблеск света. Потому что знал: скоро этого взгляда рядом не будет. В горле встал удушающий комок. Даже простой вдох давался с трудом. Леденило душу осознание, что ему вновь придётся остаться одному. Среди холода дворцовых стен, без какого-либо тепла и уголка спокойствия. Страшно. Страшно быть одному. Он уже оставался один. Не в первый раз. Но впервые приходится по собственной воле. И это ломало иначе. Хуже. Больнее. Он не хотел. Он никогда этого не хотел. Но другого выхода не было. Просто не мог позволить Пушку погибнуть. Не хотел вновь стать причиной чьей-то гибели. Он предаст доверие того, кто верит ему безоговорочно. Прогонит. Оттолкнёт. Сделает вид, что не нуждается в этом тепле. Но это будет ложь. И самая большая боль — не в том, что он останется один. А в том, что он сам выбрал эту боль. Ради Пушка. Ради того, чтобы маленькое золотистоглазое чудо продолжало жить. Он ещё раз прижал щенка к груди. Так отчаянно, что хотелось выть.

***

Он ждал ночи, но ждать пришлось недолго — тренировка выпала на поздний вечер, и темнота наступила быстро. Хоть в этом Азула оказалась полезной. Сказала вовремя. Не раньше, не позже. Он торопливо укутал себя и Пушка в одеяло. Выскользнул из комнаты, крадучись прошёл по коридорам, замирая на каждом шагу. Вздрагивал от каждого скрипа, каждый шорох заставлял деревенеть от напряжения. Служанку одарил взглядом, от которого она отшатнулась и исчезла, не проронив ни слова. В саду его встретили звёзды. Много звёзд, рассыпанных по черноте, как горсть драгоценностей. И лёгкий прохладный ветер, который неожиданно принёс с собой странное спокойствие. Зуко даже замер на секунду, глядя вверх. Пушок высунул нос из-под одеяла, принюхался. Но спокойствие длилось недолго. Зуко полез в кусты, к проходу, который обнаружил ещё маленьким. Он старался уберечь Пушка, прикрыть его от колючих веток. Одеяло было лёгким, почти бесполезным, но он всё равно натянул его на щенка, ведя за собой. Самого же его беспощадно царапали ветки кустарника. Проход нашёлся. Тот самый, о котором во дворце не знал никто. Зуко остановился. Шорохи стихли. В тишине отчётливо слышались сверчки — они отбивали ровный, успокаивающий ритм. Слышалось его собственное дыхание тяжёлое и сбитое. То, как Пушок прижимался к его боку, стараясь согреть. Но дрожал Зуко не от холода. И даже это короткое спокойствие не убирало нервозность. Зуко потянулся к Пушку, обнял его, прижал к себе. Провёл рукой по спине — медленно, нежно, будто гладил что-то бесконечно хрупкое. Пушок положил мордочку ему на плечо и замер. — Я люблю тебя... — прошептал Зуко. Тихо. Отчаянно. Как перед пропастью. Сделал глубокий вдох, собираясь с силами. И отстранил Пушка от себя. — Тебе пора. Он подтолкнул его к проходу. Пушок удивлённо обернулся — в золотистых глазах застыло непонимание. Почему? Зачем? Мы же только что… — Не смотри на меня так, — Зуко нахмурился, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я просто хочу, чтобы ты… жил. Он сглотнул. Горло сдавило. — Твоя жизнь дороже моего тепла. Я не хочу быть виноватым в твоей смерти. Не хочу терять. Не так. Мысль мелькнула горькая и глупая — он говорит всё это кошковолку. Который не понимает человеческой речи. А потом он одёрнул себя. Это не просто кошковолк. Это Пушок. Член его семьи. Тот, кто понимал его без слов. Лучше, чем кто-либо в этом холодном, мёртвом дворце. Пушок шагнул к нему обратно. Ткнулся носом в колено, потянулся к нему, будто хотел обнять, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Зуко выпрямился. Лицо его стало жёстким. — Убирайся! — голос сорвался на хрип — тот самый, которого он сам от себя не ожидал. Он снова толкнул Пушка к проходу. — Чего я непонятного сказал?! Пушок испуганно отшатнулся, прижал уши и поджал хвост — впервые за всё время. Он не понимал, почему тот, кто всегда был мягким и дарил ему такое тепло, вдруг стал чужим. Они смотрели друг на друга. Зуко — с ненавистью, которую на самом деле чувствовал только к себе. Пушок — с болью, которую не мог выговорить. Руки Зуко дрожали. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Всё тело одеревенело, сердце гулко стучало по рёбрам, выламывая грудную клетку изнутри. Пушок грустно опустил голову. Медленно, нехотя, он поплёлся к проходу. У самого края он обернулся. Снова посмотрел на Зуко. В последний раз. Зуко сглотнул. Горло сдавило так, что нельзя было выдохнуть. Но он выдавил из себя — тихо, хрипло, просяще. — …Прошу. Пушок шагнул в темноту. И исчез. Только шуршание кустов, а потом тишина. Сверчки снова отбивали свой ровный ритм. Зуко стоял на коленях, глядя в пустоту. Ветер холодил лицо, но он не чувствовал. Слёзы текли сами — горькие, солёные, беззвучные. Он не выл. Не кричал. Только сидел, сжимая кулаки, пока ветер не начал пробирать до костей.

***

Лишь добравшись до комнаты и закрыв дверь, Зуко осел на холодный каменный пол. Он не помнил, как добрался. Не помнил, как шёл по коридорам, как смотрел на слуг, как заходил в комнату. Всё тело окутала пустота. Он сидел, глядя в пространство. Мыслей не было. Только холод. Потом он закрыл лицо руками, запустил пальцы в волосы, подтянул колени к груди. Сжимал волосы. Сильнее. Ещё сильнее. Боль в коже хоть как-то пробивалась сквозь эту пустоту. — Невозможно, — прошептал он. И покачал головой. Зажмурился. — Да как… — голос сорвался. — Как они посмели?! Это же тоже моя семья… Да как? Он выдохнул — с отчаяньем, с болью, с которой не мог справиться. Почему Азула… А отец… — Зачем? — прошептал он. Потом громче, хрипло, в пустоту. — Просто зачем?! Я же… Рваный выдох. И тут он резко поднялся на ноги. В глазах потемнело, голова закружилась, в ушах зазвенело — в этой оглушающей тишине звон казался невыносимым. Он не помнил, когда начал крушить всё вокруг. Сначала чернильница полетела в стену. Чёрные брызги разлетелись по камню, словно кровь. Потом всё, что попадалось под руку: книги, чашки, свитки, безделушки. Всё летело в стены, на пол, разбивалось вдребезги. Он схватил подушку и принялся бить ею о стену. Раз за разом. С диким, исступлённым остервенением, от которого стены содрогались. Грохот разносился по комнате — тяжёлый, глухой, почти животный. Подушка не выдержала. Швы разошлись, и по комнате разлетелись перья–белые и мягкие. Они кружились в воздухе, оседали на камне, на осколках, на его дрожащих руках. В какой-то момент он почувствовал жар. Увидел подушку, зажатую в кулаках, она задымилась, а потом вспыхнула. Комнату озарил яркий свет. Зуко замер. Смотрел на пламя, не понимая, как это вышло. А потом боль пришла. Не сразу — сначала жар, тяжёлый, давящий, будто пальцы всё ещё в огне. Потом пульсация. Глубокая, ритмичная, в такт сердцу. А потом ударило. Остро, обжигающе, словно кто-то вонзил в пальцы раскалённые иглы. Он зашипел сквозь зубы, попытался отдёрнуть руку…но не смог. Не потому, что не хотел. Потому что не чувствовал её. Пальцы будто приросли к горящей ткани. Подушка упала на пол — он не понял, когда разжал ладонь. Она догорала на камне, оставляя после себя чёрный легкий пепел и едкий, удушающий запах гари. Мир вокруг померк. Он снова видел только огонь. И запах — тот самый, от которого хотелось выть. Зуко инстинктивно упал на колени — резко, тяжело, ноги подкосились сами. Глаза остекленели, взгляд ушёл в никуда. Он больше не видел своей комнаты, не слышал шипения догорающей подушки. Он был там. Снова там. В том зале. И преклонял колени он отнюдь не перед пустотой. Он в панике начал трогать пепел от подушки — чёрный, горячий, обжигающий пальцы. Разбрасывал его по полу, но не мог остановиться. Руки ужасно дрожали. Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал — только то, что было там. В том зале. Потом пепел кончился. И он замер. Сидел на коленях посреди разгромленной комнаты, глядя в пустоту. Взгляд всё ещё остекленелый, невидящий. Всё тело было как ледышка — холод пробрался под кожу, в кости, в самое нутро. Время шло. Секунды, минуты — он не знал. Постепенно взгляд начал фокусироваться. Комната вернулась — осколки, перья, пепел, чёрная лужа от чернильницы. Зуко попытался обнять себя руками. Сжать плечи. Согреть. Но не мог. Тепла не было. Ни внутри, ни снаружи. Предатель. Предатель, который оттолкнул свою же семью. В обоих смыслах. Он пошёл против отца. Да, не напрямую. Но он это сделал. Он предал отца. Он предал доверие Бусинки. И Пушка он предал. Крикнул на него. Прогнал. — Как я мог? — прошептал Зуко. Он неверяще прижал руки ко рту. Пальцы всё ещё дрожали, пахло гарью, пеплом и чем-то ещё — чем-то горьким, что поднималось изнутри. Дышать становилось трудно. Он вдыхал запах гари с таким рвением, что сам поражался тому, как же сильно он хотел… Хотел жить. В этом холодном дворце. С вечно измывающейся сестрой. С отцом, который смотрел сквозь него. С этим холодом и одиночеством, которые теперь станут ему верными спутниками. Жить, даже после того, как лишился всего. И эта мысль пугала его до ужаса. Зуко медленно поднял голову. Посмотрел на разбитую комнату — на осколки, на пепел, на чёрную лужу от чернильницы, которая расползлась по камню. — Азула, — прошептал он, и в голосе его зазвучала ненависть. Глубокая и холодная, пожирающая остатки тепла, что он когда-то знал. — Слуги. Отец. Он сжал кулаки, чувствуя, как пульсирует ожоги на руках. — Все вы. Руки обессилели от следущего осознания. — И я, — добавил он тише, — самый главный предатель — я.