Глава 9: О жертвах и желаниях

После той ночи, когда правила были приняты, что-то изменилось. Гермиона не могла сказать точно — что. Не частота, не артефакт, не магия. Что-то внутри. Каждый раз, когда она нажимала кнопку передачи, она чувствовала его присутствие. Не как угрозу — как ожидание. Как будто на том конце кто-то задерживал дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Третье ноября выдалось холодным, даже для подвала. Джинни принесла сверху старый электрический обогреватель, но он только гудел и пах палёной пылью, толку было мало. Элис натянула шерстяной свитер поверх другого шерстяного свитера и стала похожа на маленькую, очень веснушчатую гору.       — Сегодня буду дежурить на улице, — сказала Джинни, застёгивая куртку. — Элис, ты в подвале. Гермиона, ты в эфире. Только, ради Мерлина, не говори с ним слишком долго. Коротко и по делу.       — Я всегда говорю по делу, — ответила Гермиона, не отрываясь от настройки. Джинни внимательно посмотрела на подругу, кивнула и развернулась. Дверь наверху хлопнула, и снова стало тихо, только обогреватель гудел, как рассерженный кот. Элис сидела в углу, подключив свой осциллограф к артефакту, и что-то записывала в потрёпанную тетрадь.       — Ты когда-нибудь думала, — спросила она, не поднимая головы, — что он, может быть, не такой, как все?       — Кто — он?       — Ну, Тень. Тёмный Лорд. Тот, кто отвечает. Гермиона остановилась, взглянула на неё.       — Он убил сотни людей, Элис.       — Я знаю. Но он мог бы убить и тебя. И не сделал. Даже после того, как вычислил, где мы.       — Мы не знаем, вычислил ли он.       — А ты знаешь. — Элис подняла глаза, голубые, ясные, почти детские. — Ты знаешь, что он знает. И всё равно выходишь в эфир. Гермиона хотела возразить, но передумала.       — Иногда, — сказала она медленно, — мы делаем вещи, которые не может объяснить никакая логика. Наверное, это и называется быть человеком.       — Или быть одиноким, — тихо добавила Элис. — Мой папа говорил, что одиночество заставляет нас искать голоса даже в темноте. Даже если эти голоса принадлежат врагам. Они замолчали. Стрелка часов ползла к одиннадцати.       — Выхожу, — сказала Гермиона.

***

Она начала со сводок. Как обычно. Погибшие в Бристоле, перемещение Пожирателей к Уэльсу, список безопасных домов, которые ещё не раскрыты. Но через пятнадцать минут, когда сухие факты кончились, она сделала паузу.       — Сегодня, — сказала она, — я хочу спросить тебя кое о чём, Тень. Она помолчала.       — Почему ты воюешь? Тишина. Только шипение статики.       — Я серьёзно, — продолжила она. — Не ради пропаганды. Я действительно хочу понять. Что именно ты хочешь перестроить? И почему для этого нужно столько крови? Она сняла палец с кнопки передачи, но не отключила микрофон. Она знала, что он услышит. Даже если не захочет отвечать. Ответ пришёл через минуту. Короткий импульс, сжатый, почти болезненный в своей точности: «Мир назвал меня монстром — ребёнком. Мир прятал хлеб — я голодал. Мир убил бы меня, если б узнал, кем я стану. Теперь я строю мир, который не отвернётся. Кровь — плата за страх. Без крови не слушают.». Пальцы Гермионы задрожали.       — А ты никогда не думал, — сказала она в микрофон, — что люди слушают не только из страха? Что есть другие способы? Новый импульс, быстрее, почти раздражённый: «Например?»       — Например, надежда. Или уважение. Или просто потому, что твой голос звучит так, будто ты знаешь что-то важное, чего не знают другие. Пауза. Долгая, тяжёлая. Потом — ещё один импульс, уже тише: «Пробовал надежду. В юности. Предали. Больше не пробую.». Гермиона закрыла глаза.       — Я тоже пробовала надежду, — сказала она. — И тоже была предана. Не так, как ты. По-другому. Но боль — она не выбирает цвета, она не может быть белой или черной. Она чувствовала, как тяжесть в груди разрастается до небывалых размеров, как она начинает подходить к горлу и приняла решение, о котором возможно пожалеет.       — Ты спросил однажды, почему я говорю с тобой. — Её голос в микрофоне звучит ровно, но в нём есть то особое напряжение, когда человек говорит о том, о чём никогда не говорил вслух. — Я не ответила тогда. Думала, не время. Но сейчас… сейчас мне кажется, что если не сейчас, то никогда. Она переводит дыхание. Подвал давит на плечи. Где-то наверху, над слоем земли и бетона, Лондон спит под блэкаутом. А она сидит в старом свитере и смотрит на красные руны, которые пульсируют в такт её сердцу.       — Меня зовут не Аврора. Ты это знаешь. Я не скажу тебе настоящего имени — не потому, что не доверяю, а потому, что боюсь. Я вообще много чего боюсь, Тень. Но есть один страх, который сидит во мне глубже всех. И он не про войну. Она замолкает, собираясь с духом.       — Мои родители… они не волшебники. Маглы. Стоматологи. Они вырастили меня, не зная, что я могу сворачивать ложки взглядом и заставлять чашки летать по комнате. Они любили меня. По-настоящему. Со всей той неловкой, бытовой, абсолютной любовью, которую не объяснишь заклинаниями. Голос чуть дрожит, но она не плачет. Держится.       — Когда война стала слишком опасной, когда Пожиратели начали охоту на семьи маглорождённых, я поняла: если они узнают про меня, то придут за ними. Не за мной — я могла бы спрятаться. За ними. За двумя обычными людьми, у которых даже палочек нет. Пауза. Тишина на той стороне такая плотная, что кажется, будто он задержал дыхание.       — Я стёрла им память. Она произносит это так же, как произносила бы «я выключила свет» или «я закрыла дверь». Буднично. Страшно. Просто.       — Я пришла к ним в дом вечером. Они сидели на кухне, пили чай, смотрели телевизор — старый, ещё магловский, который работал без магии. Мама спросила, буду ли я ужинать. Папа сказал, что я выгляжу уставшей. Я обняла их. Сказала, что люблю. А потом… потом я достала палочку. Она закрывает глаза. Перед ней — та самая кухня. Жёлтый свет, запах яблочного пирога (не того, что пекла мать Лилиан, — своего, другого, родного), кружки с трещинками, которые папа никак не хотел выбрасывать.       — Заклинание сильное. Оно не просто стирает воспоминания — оно переписывает их. Они не забыли, что у них была дочь. Они никогда не знали, что она была. Новые имена, новая жизнь, новая страна. Там нет Пожирателей, там они будут в безопасности. Без меня. Она открывает глаза. На ресницах блестит влага.       — Я стояла на пороге их дома, когда всё кончилось. Смотрела, как мама поворачивается к папе и говорит: «Дорогой, а кем была эта милая девушка?» И он ответил: «Не знаю. Наверное, волонтёр из благотворительной организации». Гермиона снимает наушники на секунду, вытирает лицо рукавом свитера. Надевает обратно. Её голос становится тише, но не слабее.       — Потом был дождь. Я вышла на улицу, и начался дождь — холодный, осенний, какой бывает только в Лондоне. Я шла по мокрому асфальту, и вода смешивалась со слезами, но я не знала, где слёзы, а где дождь. Я чувствовала, что оставляю их навсегда. Не потому, что они умрут. А потому, что они больше никогда меня не узнают. Даже если я вернусь, даже если война кончится, даже если я встану перед ними на колени и буду кричать «я ваша дочь» — они посмотрят на меня с вежливым удивлением и вызовут полицию. Она сжимает край стола, так что костяшки пальцев белеют.       — И знаешь, что самое страшное, Тень? Не то, что я их потеряла. А то, что я сделала это сама. Своей рукой. Своей палочкой. Своим выбором. Я могла бы спрятать их, защитить, увести в лес, как делают другие. Но я выбрала лёгкий путь — лёгкий для них, тяжёлый для меня. Я выбрала гарантию. И теперь они живы. Но я для них — никто. Она замолкает. Динамик шипит. Где-то в Малфой-мэноре Волдеморт сидит в кресле, сжав подлокотники так, что дерево трещит. Он не знает, что сказать. Он не знает, что вообще можно сказать на такое. Чудовище, которое он носит в себе, молчит. А тот маленький мальчик, который плакал в приюте, слушает. Наконец — импульс. Короткий, сжатый, почти болезненный: «Ты оставила живыми. Я бы убил. Не хочу помнить, что они где-то есть и забыли меня. Ты слабее. Или сильнее. Не знаю». Гермиона горько усмехается.       — Никто не может, — говорит она. — Даже я сама. И я говорю это тебе, потому что знаю, что ты не осудишь. Ты единственный, кто понимает, что иногда правильный поступок — это тот, который ломает тебя навсегда. Она не ожидала ответа. Но он пришёл. Он прислал ещё один импульс — более длинный, почти исповедальный. «Родителей убил сам. Легко. Друзей не было. Потерял лицо — то, которое носил, чтобы казаться человеком. Том Риддл умер, когда я понял: для них я чудовище. Никто не спрашивал, что я чувствую. Я сам убил в себе эти вопросы. Стал змеей. Удобно. Ты называешь меня Тенью. Может, поэтому не убил. Ты — зеркало, в котором я вижу не монстра — а того мальчика. Которого не спрашивали. Не жалей меня. Я не заслужил. Но знай: ты сделала больно себе. Я сделал больно себе. По-разному. Навсегда. Лекарства нет.». Она снимает наушники, выключает микрофон. Красный индикатор гаснет. Он отключился сам. Тишина. Элис, которая сидела в углу и делала вид, что не слушает, поднимает голову.       — Ты в порядке? — спрашивает Элис шёпотом.       — Нет, — отвечает Гермиона, не оборачиваясь. — Но это хороший знак. Значит, я ещё живая. Она проводит рукой по холодному металлу артефакта, и ей на секунду кажется, что он теплее, чем обычно.

***

Он не отправил импульс и выключил радио. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, слов было слишком много. Они душили его, как удавка. Волдеморт сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел в потухший камин. Нагайна, чувствуя его настроение, уползла под стол.       — Она рассказала о родителях, — сказал он в пустоту. — О том, как стёрла им память. О том, как больно. Змея не ответила.       — А я рассказал о том, как потерял лицо. Не то, что снаружи — то, что внутри. Он встал, подошёл к зеркалу. Старому, в тяжёлой раме, которое висело между книжными шкафами. Отражение смотрело на него красными глазами — безносое, бледное, чужое. Кто это? — спросил он себя. — Тёмный Лорд? Победитель смерти? Или просто старик, который боится тишины? Он провёл пальцем по стеклу, оставляя след. Она сказала: «Мы оба выбрали одиночество». Она — во имя любви. Я — во имя власти. И оба страдаем. Он почти засмеялся. Сухо, каркающе. Какая ирония. Я стал бессмертным, но не придумал, чем заполнить вечность. Власть — это пустота. Поклонение — это скука. Страх — это топливо, которое кончается. А она… она просто говорит. Не боится, не льстит, не умоляет. Спрашивает: «Почему ты воюешь?» И ждёт ответа. Настоящего. Волдеморт отвернулся от зеркала. Я не знаю, кто она. Я не знаю, как её зовут. Я не знаю, как выглядит её лицо. Но я знаю, что без неё эфир пуст. И я не хочу, чтобы он был пуст. Он подошёл к радио, включил. Статика зашипела, как живая.       — Аврора, — произнёс он вслух. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу, чтобы ты замолчала. И как сильно боюсь, что однажды это случится. Что будет, когда война кончится? Что будет, когда она победит или проиграет? Что будет, если я убью её или она умрёт сама? Он закрыл глаза. Завтра она снова выйдет в эфир. И я снова буду слушать.