Глава 14: Природа тьмы и пределы морали

20 ноября.

Дождь лил с утра, не переставая. Вода просачивалась сквозь стены подвала тонкими ручейками, собираясь в ведро, которое Элис меняла каждые три часа. Сегодня она делала это молча — без обычных шуток про потоп и ковчег. Даже её веснушчатое лицо казалось бледнее обычного. Гермиона сидела за столом, перебирая книги. Ницше, Актон, Макиавелли. Философы, которые писали о власти, о морали, о границах допустимого. Она открыла «Так говорил Заратустра» на закладке, провела пальцем по строчкам:       — «Тот, кто сражается с чудовищами, должен сам не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Джинни, сидящая у стены, подняла голову.       — Ты опять за своё.       — За своё, — Гермиона закрыла книгу, но продолжала смотреть на обложку. — Просто думаю, где проходит эта грань. Между борьбой и тем, чтобы стать тем, с кем борешься.       — Ты не станешь как они. — Голос Джинни был твёрдым.       — Уже. — Гермиона подняла взгляд. В её глазах не было страха — только усталая, почти спокойная решимость. — Я уже смотрю в бездну, Джинни. И бездна смотрит в ответ.       — Моя мама говорила, что человека определяет не то, что он делает, а то, плачет ли он потом, - внедрилась в разговор Элис, опуская взгляд в пол. Гермиона посмотрела на неё. В голубых глазах Элис блестел отсвет единственной лампы.       — Ты плачешь, — добавила Элис. — Я слышала. После эфира. Иногда. Гермиона ничего не ответила. Она вернулась к книге, но страницы не перелистывала. Сверху раздались шаги - тяжелые, громкие, быстрые.       — Пожиратели! — выдохнула Элис. Все трое замерли. Гермиона схватила палочку, Джинни метнулась к лестнице, прикрывая собой.       — Не стреляйте! — раздался знакомый голос. — Это я! Спустился Кингсли Бруствер. Плащ порван, щека рассечена, в глазах — бешенство.       — За мной следили, — выдохнул он. — От самого КПП. Кто-то сливает координаты наших схронов. Гермиона опустила палочку.       — Я знаю. Я уже подставила шпиона — дала ложные координаты в эфире. Пожиратели пришли. Кингсли посмотрел на неё долгим взглядом:       — Ты играешь с огнём.       — Я воюю, как умею. Он не спорил. Сел на ящик, принял кружку чая от онемевшей Элис.       — Сегодня твой эфир? — спросил он.       — Да. И я хочу поговорить о границах. Кингсли покачал головой, но запрещать не стал.

***

В одиннадцать часов ровно Гермиона надела наушники. Кожаный дерматин был холодным, пах потом и озоном. Она перевела дыхание, поправила микрофон.       — Доброй ночи, Британия. Пожиратели снова на юге, но мы их ждали. Никто из наших не пострадал…. Сводки, новости, предупреждения. Голос ровный, без дрожи. Она говорила о потерях, о передвижениях Пожирателей, о том, где сегодня можно укрыться. Автоматически, натренированно. А потом она убрала бумаги в сторону и положила руки на стол — открытые ладони вверх. Жест уязвимости, который не видел никто, кроме стен.       — Тень, — сказала она. — Сегодня я хочу поговорить о границах. Она помолчала, собираясь с мыслями. В горле пересохло, но она не сделала глотка.       — Ты однажды спросил меня, готова ли я убить пленного, чтобы спасти десятерых. Я сказала, что уже делала это. Но ты не спросил главного. Ты не спросил, каково это. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встал сарай. Запах крови и сырой земли. Человек на коленях — не Пожиратель, обычный информатор, который передал координаты отряда Ордена. Девять погибших. Она не убивала сама — просто не остановила других. Но чувство было то же.       — Я смотрела в его глаза, — продолжила она, открывая глаза. — И видела там чистый, животный страх. Знаешь, что я почувствовала? Не удовлетворение. Не месть. Пустоту. Как будто внутри что-то умерло и не воскреснет. Она провела рукой по столу — медленно, от края до края.       — С тех пор я не сплю по ночам. Не потому, что мне его жалко. А потому, что поняла: я способна на это. И если я способна сейчас, то что будет через год? Где та грань, за которой я перестану быть собой? На той стороне было тихо. Только статика шипела, как далёкое море. Щелчок. Артефакт принял импульс. Гермиона нажала воспроизведение. Голос Тени — холодный, рубленый, без единой лишней интонации — прозвучал в ушах: «Границ нет. Есть выбор. Твои чистые руки — или чужие жизни. Я выбрал власть. Ты — любовь. Но когда смотришь в глаза убиваемому — разницы нет. Ты такая же, как я. Просто оправдание придумала.». Гермиона сжала пальцы в кулак. Ногти впились в ладони. Она сделала паузу — ровно три удара сердца.       — Нет, — сказала она. — Я не такая. Я плачу после. А ты — нет. Вот разница. Ответ пришёл быстро — будто он ждал этой реплики: «Плачешь — значит слаба. Я не плачу. Слабость убивает.» Она подалась вперёд, ближе к микрофону. Голос стал тише, но твёрже:       — Слабость — это не отсутствие слёз, Тень. Слабость — это отсутствие выбора. Ты не выбираешь — плакать или нет. У тебя нет этой кнопки. А у меня есть. И я выбираю плакать. Потому что когда слёзы кончатся окончательно, я перестану быть человеком. На той стороне затянулось молчание. Она уже решила, что он ушёл — разорвал связь, как делал в последнее время, когда темы становились слишком острыми. Но нет. Щелчок. Тише, почти неразборчиво, с паузой между словами, будто он не хотел их произносить: «…Ты права. Не могу плакать. Но иногда смотрю на луну и что-то чувствую. Может, когда-то это была печаль». Гермиона откинулась на спинку стула. Пальцы разжались. Она посмотрела в потолок — туда, где за бетоном и землёй было небо, скрытое тучами.       — Знаешь, Тень, — сказала она почти шёпотом, — я думаю, ты просто забыл, как это. Не потому, что не умеешь. А потому, что слишком долго запрещал себе. Ответа не последовало. Частота замолчала.

***

Гермиона сняла наушники, но не выключила артефакт. Красный индикатор всё ещё горел — запись импульсов продолжалась. Она сидела, глядя на потухший динамик, и не шевелилась.       — Ты не закончила? — спросила Элис из угла.       — Он не ответил на главное, — сказала Гермиона. — На вопрос о пределах. Ушёл в сторону. Сказал: «Ты слаба». А про убийство пленного — нет. Она взяла кружку с остывшим чаем, поднесла к губам, но не сделала глотка. Поставила обратно.       — Он боится, — добавила она. — Не меня. Себя. Потому что если ответит честно, ему придётся признать, что он чувствует.       — Тёмный Лорд не чувствует, — возразила Элис.       — Все чувствуют. — Гермиона повернулась к ней. — Даже те, кто отрезал себе лицо, чтобы не показывать эмоций. Элис хотела что-то сказать, но передумала. Она зевнула, поплелась к лестнице.       — Иди спать, — сказала Гермиона.       — А ты?       — Я подожду. Элис ушла. Гермиона осталась одна. Она подошла к стене, где висела старая карта Лондона, провела пальцем по восточному сектору.       — Ты где, Тень? — спросила она у пустоты. — В каком замке ты прячешь своё лицо? Никто не ответил. Раздались шаги и Гермиона увидела Джинни. Она выглядела уставшей, прошла мимо неё и села на корточки у стены, уставившись в одну точку.       — Ты чего? — спросила Гермиона.       — Ничего.       — Врёшь.       — Немного, — сказала Джинни, но не улыбнулась. — Я слушала, как ты с ним говоришь. Про родителей. Про боль. Про то, как он, оказывается, страдал в детстве. А теперь вы начали философствовать.       — Это правда.       — Мне плевать. Гермиона замерла. Джинни подняла голову — её глаза были сухими, но в них горело что-то тяжёлое, давно запертое.       — Ты знаешь, кого мне напоминает твой Тень? Фреда. Не в том смысле, что он добрый или смешной. В том, что я смотрела, как он умирает. Зелёная вспышка. Глаза открытые. А потом — тишина. Гермиона открыла рот, но Джинни подняла руку.       — Не надо. Я не прошу сочувствия. Я прошу понять: когда ты говоришь, что он был голодным мальчиком, которому никто не дал хлеба, — я слышу это. И мне всё равно. Потому что Фред тоже был голодным? Нет. Фред был сытым, любимым, живым. И его убили. Не голодом — твоим голосом? Нет. Но его убили те, кто служит твоему Тени.       — Джинни…       — Я не прошу тебя замолчать. Я не прошу тебя ненавидеть его. Я просто хочу, чтобы ты помнила: у тебя есть право на душевные разговоры с чудовищем. А у меня есть право не прощать. Она встала, отряхнула джинсы.       — Пойду на пост снова. Если услышу, что он идёт сюда — предупрежу. Она ушла, не обернувшись. Она права, — подумала она. У меня есть разговор. У неё — право на ненависть. И ни то, ни другое не отменяет войны. Она выключила артефакт. Красный индикатор погас, и подвал погрузился в темноту.       — Спокойной ночи, — сказала она в тишину. И добавила, почти не разжимая губ: — Спокойной ночи, Том.

***

Малфой-мэнор. Та же ночь Волдеморт сидел в кресле. Радио было выключено, но он не уходил. Смотрел на потухшую лампочку приёмника и перебирал в голове её слова. «Слабость — это отсутствие выбора». Он резко поднялся, прошёлся по кабинету. Нагайна, спавшая на столе, подняла голову, проводила его взглядом.       — Выбор, — прошипел он. — Она говорит о выборе. Он остановился у окна. За стеклом, в саду Малфоев, белели павлиньи статуи. Снег ещё не выпал, но воздух был холодным, прозрачным.       — Я выбрал власть. Она выбрала любовь. И теперь она учит меня чувствовать. Он усмехнулся — сухо, каркающе.       — Глупая девчонка. Но он не выключил радио до конца. Оставил его в режиме ожидания, зная, что завтра снова повернёт ручку настройки. Он не мог не слушать. И это было хуже, чем любое проклятие.

***

Восточное крыло. Комната Драко Драко Малфой сидел на кровати, сжимая в руках старый радиоприёмник. Он нашёл эту частоту случайно — или не случайно, он не мог бы объяснить. Просто однажды, когда отец был на совещании, а мать ушла к себе, он взял приёмник из гостиной и повернул ручку. И услышал её. Он знал этот голос. Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Грязнокровка, с которой он учился в одном классе. Которую он ненавидел. Которой завидовал. А теперь она говорила с Тёмным Лордом. О морали. О границах. О том, что делает человека человеком. Драко выключил радио. Пальцы дрожали.       — Ты такая же, как я, — прошептал он. — Ты тоже боишься. Ты тоже не знаешь, как выбраться. Он спрятал приёмник под кровать и лёг, глядя в потолок. Над ним, этажом выше, его отец собирал досье на Аврору. Ниже, в подвале, Беллатриса пытала пленных. А где-то в Лондоне, в подвале книжной лавки, Гермиона Грейнджер сидела перед микрофоном и не плакала, хотя должна была. Он не спал до утра.