Глава 15: Флирт и опасные темы

К концу ноября их разговоры стали короче. Не потому, что не о чем было говорить — наоборот, тем накопилось столько, что хватило бы на целую жизнь. Просто слова теперь весили больше. Каждая фраза, брошенная в эфир, оставляла след. И они оба это чувствовали. Гермиона замечала: она всё чаще ловит себя на том, что говорит не как диктор, не как пропагандист, не как солдат. Она говорит как женщина. Та, которая сидит в подвале, кутается в старый свитер и ждёт его ответа, как ждут звонка от того, кого давно не видели, но не могут забыть. Это пугало её. Но не настолько, чтобы замолчать.       — Тень, — сказала она в один из вечеров, после того как сводки были прочитаны, а новости — пережёваны. — Ты когда-нибудь был влюблён? Тишина. Статика зашипела, как живая. Она почти физически ощущала, как он колеблется. Слишком личный вопрос. Слишком опасный. Слишком близко к той грани, которую они оба условились не переходить. Но он ответил. «Любовь — слабость. Я выбираю одержимость». Гермиона усмехнулась. Она уже знала этот его приём — отвечать не прямо, а через метафору, через отрицание. Но она умела читать между строк.       — А разница? Короткая пауза. Потом — новый импульс, более чёткий, почти педантичный: «Любовь — хочешь сделать счастливым. Одержимость — сделать своим.». Она почувствовала, как мурашки пробежали по спине. Не от страха — от того странного, почти запретного удовольствия, которое возникает, когда играешь с огнём и не обжигаешься.       — И к чему ты склоняешься сейчас? Тишина затянулась. Гермиона уже подумала, что он не ответит. Но он ответил. И в этом ответе было что-то новое — не холодное, не отстранённое, а почти человеческое: «Догадайся, Аврора». Она не стала догадываться. Вслух. А про себя… Про себя она знала ответ. И это знание пульсировало где-то в груди, как второй сердечный ритм — хаотичный, опасный, неизбежный.

***

В ту же ночь, в Малфой-мэноре, Беллатриса Лестрейндж ходила по коридорам, как тигрица в клетке. Она не знала, что именно её тревожит. Что-то изменилось в Лорде — она чувствовала это каждой частицей своей безумной, преданной души. Беллатриса знала только одно: у него изменился взгляд. И этот взгляд не для неё. Не для неё, не для Нагайны, не для войны. Для кого-то другого. Кого-то, кто говорит с ним ночами на странной частоте, которую она однажды случайно услышала, проходя мимо. Тогда она подумала: помехи. Но сейчас, спустя недели, она была уверена — нет. Это был голос. Женский. Молодой. Наглый. Беллатриса остановилась у двери кабинета. Прижала ухо к холодному дереву.       — …ты не ответил на мой вопрос, — говорил Лорд. Нет, не говорил — он не произносил слов вслух. Он… посылал импульсы. Мысленные. В эфир. Беллатриса не знала, как это работает, но чувствовала магию. Тонкую, почти невесомую, чужую.       — Я ответил, — прозвучало из кабинета. На этот раз вслух. — Ты просто не поняла. Беллатриса отпрянула. Он знал, что она здесь. Он всегда знал. Она быстро пошла прочь, дробно стуча каблуками по мрамору. Но в её голове уже зародился план. Она найдёт эту женщину. Ту, которая смеет говорить с Лордом как с равным. Ту, которая украла его внимание. И когда найдёт — вырежет ей язык, чтобы та никогда больше не произнесла ни слова. Ни в эфире. Ни в молитвах. Ни в предсмертном хрипе.

***

На следующую ночь Гермиона была особенно дерзкой.       — Знаешь, Тень, я тут подумала. Ты говоришь, что людьми движет страх. А что движет тобой? «Страх. Как у всех. Но не показываю.».       — А чего боишься ты? Пауза. Долгая. Настолько долгая, что Гермиона уже пожалела о вопросе. «Что однажды ты замолчишь.». У неё перехватило дыхание.       — Это угроза? «Факт. Замолчишь — эфир пуст. Останусь с теми, кто целует ноги и врёт. Не замолкай. Хотя бы ради разнообразия.». Она усмехнулась, но усмешка вышла нервной.       — А ты не боишься, что я когда-нибудь скажу правду? Всю. Без прикрас. Без метафор. «Любопытство сильнее страха».       — Тогда слушай, — Гермиона наклонилась к микрофону, понизила голос до шёпота. — Иногда мне кажется, что я сошла с ума. Что разговаривать с врагом, который убил сотни людей, — это не стратегия, не тактика, не борьба. Это просто форма самоубийства. Медленная и глупая. « Не глупая. Человеческая. Все мы хотим, чтобы нас поняли. Даже те, кто забыл, как это.». Она закрыла глаза.       — Ты забыл? «Забыл. Но вспоминаю». Это была самая опасная фраза за все ночи. Гермиона знала это. Волдеморт знал это. И всё равно она осталась в эфире. И он не ушёл.

***

Элис, которая сидела в углу с осциллографом, ничего не сказала. Она просто переписала импульсы в тетрадь и поставила пометку: «опасная близость». Джинни, которая дежурила наверху, ничего не слышала. Но когда спустилась, посмотрела на Гермиону и спросила:       — Ты чего такая красная?       — Жарко, — ответила Гермиона. — В подвале душно.       — В подвале всегда душно, — сказала Джинни. — Но раньше тебя это не смущало. Гермиона не ответила. Она смотрела на тёмный экран артефакта и думала о том, что в Малфой-мэноре, в старом кресле, сидит человек с красными глазами и перечитывает (мысленно, иначе он не умел) их диалог. И что, возможно, он тоже думает о ней. Не как о враге. Не как о цели. А как о той, кто заставила его вспомнить, каково это — быть понятым.       — Господи, — прошептала она. — Во что я ввязалась.

***

В ту ночь, когда Гермиона наконец легла спать (на раскладушку, в старый спальный мешок), ей приснился странный сон. Она стояла на пустой платформе Кинг-Кросс. Вокруг не было ни души. Только голоса — её собственный и его, переплетённые, как провода.       — Если бы я хотел тебя убить, — говорил он во сне, — ты была бы мертва в первую ночь. Я хочу другое.       — Что? — спросила она. Он не ответил. Только протянул руку. Бледную, длиннопалую, почти прозрачную. Гермиона проснулась за минуту до того, как их пальцы соприкоснулись. В подвале было темно. Элис спала, свернувшись калачиком у стены. Джинни храпела наверху. А Гермиона лежала с открытыми глазами и больше не смогла заснуть.