Глава 29: Битва за правду

Лондон. Разные точки. Раннее утро.

Они просыпались в разных концах города — те, кто слышал её голос прошлой ночью. В Камдене, в крошечной комнате на чердаке, пахнущей сыростью и старыми обоями, Мэгги Тёрнер открыла глаза. Снизу доносился кашель дочери — сухой, надрывный, как треск старого дерева. Лиззи болела уже третью неделю. Лекарства не было — Пожиратели конфисковали все запасы зелий в районе. Мэгги посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали — мелко, противно, от холода, от страха, от того, что она давно не ела. Желудок сжался в комок. Она встала, подошла к окну. За стеклом — серое небо, мокрый асфальт, ни души. Ветер бил в раму, и тонкая щель между досками свистела, как дитя. «Выходите», — сказала Аврора вчера. «Не бойтесь». Мэгги боялась. Каждую секунду. Страх сидел под ложечкой, горячий, липкий. Но сегодня она боялась сильнее, чем обычно. Не за себя — за Лиззи.       — Мама, — прошептала девочка из темноты. Её голос был тихим, как шорох листьев. — Мы умрём? Мэгги подошла, села на край кровати. Матрас прогнулся под её весом, пружины жалобно скрипнули. Она погладила дочь по волосам — сухим, ломким, пахнущим пылью и потом.       — Нет, милая, — сказала она, и её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Сегодня мы будем жить. Она не знала, правда ли это. Но она хотела в это верить. И вера, горячая, как чай, которого у неё не было, разливалась по груди, согревая рёбра. В Брикстоне, в подвале, где пахло мочой, плесенью и гнилыми половицами, старик Артур поднялся с матраса. Суставы хрустнули — колени, поясница, пальцы. Ему семьдесят два. Он воевал в прошлую войну — тогда он был молод, силён, верил, что добро победит. Теперь он знал, что добро и зло — это просто слова. А реальность — это кровь, грязь и тела, которые некому хоронить. Он поцеловал спящую внучку в лоб. Губы коснулись горячей детской кожи, пахнущей молоком и сном. Девочка вздохнула во сне — ровно, спокойно. Артур поправил одеяло, которое сползло на пол, и вышел. Дверь скрипнула. В Ислингтоне, в квартире над пекарней, пахнущей горелым хлебом и отчаянием, молодой парень по имени Сэм натянул старую куртку. На рукаве — пятна, которые не отстирываются. Он не помнил, чья это кровь. Может быть, его. Может быть, чья-то чужая. Кожа под курткой покрылась мурашками — от холода, от страха, от предчувствия. Он взял палочку — ту самую, которой не пользовался два года. Дерево было холодным, скользким от пота. Ладонь горела. Он сжал пальцы в кулак, и костяшки побелели. Потом разжал, выдохнул — и вышел. Они не знали друг друга. Но они шли в одно место.

Площадь перед Министерством. Рассвет.

Первые пришли затемно — их лица были бледными, глаза — испуганными, с красными прожилками от бессонницы. Они жались друг к другу, как звери, почуявшие опасность. Свечи, фонари, палочки, освещающие путь. Тишина. Никто не кричал — боялись, что Пожиратели услышат и придут раньше времени. Только дыхание, только шорох одежд, только стук сердец — сотни сердец, колотящихся в унисон. Но чем больше их становилось, тем громче становились голоса.       — Мы здесь! — крикнул кто-то, и голос сорвался на хрип, как будто человек не говорил громко много месяцев.       — Мы не одни!       — Долой Пожирателей! К семи утра площадь была полна. Тысячи людей — мужчины, женщины, дети. Чистокровные в дорогих мантиях, которые промокли под дождём и тяжело висели на плечах, натирая шеи. Маглорождённые в потрёпанных куртках, с чёрными кругами под глазами, с бледными, обветренными лицами. Полукровки, сквибы, даже несколько пожилых ведьм, которые помнили времена Гриндевальда — тогда они были молодыми и тоже выходили на площади. Воздух пах потом, страхом, мокрой шерстью и чем-то ещё — надеждой. Тонкой, хрупкой, как лёд на луже. Этот запах щипал ноздри, смешиваясь с холодной сыростью утра.       — Аврора сказала — выходите, — произнёс высокий мужчина в очках, поднимаясь на импровизированную трибуну из перевёрнутого ящика. Его голос дрожал, горло пересохло, он сглотнул — комок, болезненный, острый. — Мы вышли. Что дальше?       — Дальше мы не уйдём, — ответила женщина с ребёнком на руках. Ребёнок плакал — тонко, надрывно, и женщина не могла его успокоить. Она качала его, шептала что-то, но он плакал. Война не щадила никого. — Пусть они знают: мы есть. Мы не боимся.       — Я боюсь, — признался молодой парень. Его лицо было в прыщах, руки — в татуировках, которые он набил в магловском салоне, чтобы казаться старше. Ладони вспотели. Он вытер их о джинсы — ткань стала влажной. — Но оставаться дома страшнее. Кто-то засмеялся — нервно, истерично, срываясь на кашель. Смех быстро стих. Потому что с другой стороны площади, из дверей Министерства, вышли Пожиратели. Их было много. Чёрные мантии, белые маски, палочки наготове. Они двигались бесшумно, как стая волков, — лишь сапоги шаркали по мокрому асфальту. Во главе — Беллатриса. Она стояла на ступенях, возвышаясь над толпой. Её голос, усиленный магией, гремел над площадью, перекрывая шум дождя и плач детей:       — Лорд оставил вас! Но я не оставлю его дело! Я приказываю — стрелять на поражение! Никакой пощады! Они не люди — они грязь! Пожиратели подняли палочки. Толпа замерла. Кто-то упал на колени — колени ударились о мокрые камни, боль пронзила ноги. Кто-то побежал — ноги скользили, сердце колотилось где-то в горле. Кто-то закричал — крик вырвался из груди, раздирая гортань.       — Avada Kedavra! Первым упал старик Артур. Зелёная вспышка ударила в грудь — он даже не успел вскрикнуть. Тело рухнуло на мокрый асфальт, и вода вокруг окрасилась в розовый, а потом в красный. Глаза остались открытыми — мутными, стеклянными, смотрящими в небо.       — Дедушка! — закричала девочка, которая тайком последовала за ним. Она бросилась к телу, но женщина из толпы схватила её за руку — пальцы впились в детское запястье, оставляя синяки. Утащила в укрытие за колонной.       — Не смотри, — прошептала женщина, прижимая ребёнка к себе. Её голос срывался на рыдания, тело дрожало мелкой дрожью. — Не смотри, милая. Закрой глаза. Но девочка смотрела. Потому что не могла не смотреть. Глаза дедушки были открыты — и они смотрели в небо. Серое, холодное, равнодушное. Ещё одна вспышка. Ещё одна. Ещё.       — Crucio! — крикнул кто-то из Пожирателей. Человек в синей куртке упал, забился в судорогах. Его спина выгнулась дугой, пальцы скрючились, рот открылся в беззвучном крике. Потом крик прорвался — такой громкий, что заглушил даже дождь. Он кричал долго — целую вечность, которая длилась несколько секунд. Потом затих. Навсегда.       — Щиты! — крикнул Кингсли, появляясь из ниоткуда с отрядом Ордена. — Держать щиты! Алые и золотые вспышки смешались с зелёными. Воздух наполнился запахом озона — магия, убивающая, калечащая, спасающая. Кто-то упал рядом с Мэгги — молодая женщина, её лицо было белым, глаза — пустыми, изо рта текла тонкая струйка крови. Мэгги не знала её имени. Она просто наклонилась, закрыла ей глаза — веки были тёплыми, мягкими — и побежала дальше, держа Лиззи за руку. Лиззи спотыкалась, падала, но мать поднимала её и тащила дальше. Ладошки девочки были холодными, скользкими от пота и дождя.       — Мама, здесь кто-то лежит, — сказала Лиззи, показывая на тело в луже крови.       — Не смотри, — ответила Мэгги, хотя сама смотрела. Каждое лицо, каждое тело — кто-то был чьим-то отцом, матерью, дочерью. И теперь они просто мясо. Земля хлюпала под ногами — вода, кровь, грязь. Смотри! — сказала она себе. — Смотри и помни. Ради этого мы здесь.

***

Малфой-мэнор. Кабинет Волдеморта. То же время.

В кабинете пахло пылью, старым деревом и страхом. Страх исходил от Люциуса — он стоял перед Лордом, разворачивая карту, и кончики его пальцев дрожали, как струны расстроенной арфы. Эйвери и Яксли переглядывались, не решаясь поднять глаза. Их кадыки ходили вверх-вниз — сглатывали. Драко стоял в углу, сжав палочку так, что костяшки побелели. Он дышал ртом — воздух был спёртым, тяжёлым, в груди саднило.       — Мой Лорд, — говорил Люциус, водя пальцем по карте. — Толпа растёт. Беллатриса уже отдала приказ Пожирателям готовиться к обороне. Мы должны утвердить стратегию. Волдеморт кивнул. Слушал. Но мысли его были далеко. Он слышал её голос сегодня ночью. «Выходите. Говорите. Боритесь». И они вышли. Тысячи людей, которые раньше прятались, дрожали, молчали — они вышли. Не потому, что испугались его. А потому, что поверили ей. Она сделала то, чего не мог сделать я, — подумал он, и где-то в груди, там, где когда-то было сердце, пульсировала тупая боль. — Она заставила их поверить. В себя. В правду. В то, что они не одни.       — Мой Лорд? — Люциус поднял голову. — Вы с нами? Волдеморт посмотрел на него. На Драко — бледного, сжавшего палочку так, что костяшки побелели, на его лбу выступила испарина. На Эйвери и Яксли — те переглянулись, чувствуя напряжение, их ноздри раздувались.       — Слушаю, — сказал он, но голос был пустым. Как колодец, в который давно упал камень и всё ещё не долетел до дна. Я бессилен, — понял он вдруг. — Не перед ними. Перед ней. Я сдался ей. А теперь она сдала меня этим людям. И я… я не хочу их останавливать. Люциус заметил. Эту секундную заминку. Этот отсутствующий взгляд. Он ждал этого момента — неделями, месяцами, годами. Его сердце забилось быстрее — он почувствовал, как кровь прилила к вискам.       — СЕЙЧАС! — крикнул он. И поднял палочку. Эйвери и Яксли сделали то же самое — зелёные искры сорвались с кончиков, ударили в то место, где сидел Волдеморт. Но кресло было пусто. Волдеморт стоял в трёх шагах, и в его красных глазах не было удивления — только сожаление. И, может быть, усталость. Он держал палочку расслабленно, почти лениво.       — Ты выбрал смерть, Люциус, — сказал он тихо. Он взмахнул палочкой — коротко, почти лениво. Эйвери упал, даже не вскрикнув. Зелёный свет погас в его глазах раньше, чем он коснулся пола. Тело дёрнулось раз, другой — и замерло. Запахло горелой плотью. Яксли обернулся — и увидел Нагайну. Змея прыгнула с тени, впилась в горло. Он захрипел, схватился за шею — тщетно. Кровь потекла между пальцами, чёрная, густая, тёплая. Он повалился, забился в конвульсиях — сапоги застучали по паркету — и затих. Люциус стоял с поднятой палочкой, но не стрелял. Его рука дрожала — крупно, заметно. Он смотрел на Волдеморта, на мёртвых союзников, на змею, которая вытирала кровь о ковёр. Ковёр был дорогим — персидским, с золотыми нитями. Теперь на нём останутся пятна.       — Ты предал, — прошептал Люциус. Губы его тряслись. — Ты предал нас всех. Ради грязнокровки.       — Ты ошибаешься, — ответил Волдеморт. — Я предал не вас. Предал себя. И теперь свободен. Он повернулся к Драко. Тот стоял, не двигаясь, с палочкой, направленной на отца. Лицо его было белым, как мел, глаза — пустыми.       — Драко, — сказал Волдеморт. — Ты должен выбрать. Драко смотрел на Люциуса. На человека, который учил его ненависти. Который заставил его поставить метку. Который продал его душу за власть. В груди что-то сжалось — боль, такая острая, что перехватило дыхание.       — Сын, — прошептал Люциус, голос сел. — Не слушай его. Он сошёл с ума. Ты нужен мне. Семье.       — Семье? — голос Драко дрожал, как струна, готовая лопнуть. — Ты уничтожил эту семью. Ты сделал из неё придаток Тёмного Лорда. А когда Лорд ослабел — ты решил его убить. Какую семью ты защищаешь, отец? Свою? Или свою амбицию?       — Драко…       — Я люблю тебя, — сказал Драко, и в глазах его блеснули слёзы. Они потекли по щекам, смешиваясь с потом. Вкус соли обжёг губы. — Но я не могу смотреть, как ты убиваешь всё, что мне дорого. Ещё раз. Он поднял палочку. Рука не дрожала — наоборот, стала твёрдой, как сталь.       — Avada Kedavra, — прошептал он. Зелёный свет озарил кабинет — яркий, как молния, и такой же мгновенный. Люциус упал на колени, потом набок. Глаза остались открытыми — в них застыло непонимание. Драко стоял, опустив палочку. Дышал. Медленно. Судорожно. Воздух входил в лёгкие с трудом — как будто кто-то сжал грудную клетку. Горло саднило, в груди жгло. Он не плакал. Не кричал. Просто смотрел на тело отца и не верил, что это он сделал. Волдеморт подошёл. Положил руку на плечо Драко — холодную, тяжёлую, как надгробная плита. Драко вздрогнул, но не отстранился.       — Ты убил своего отца, — сказал он тихо. Драко молчал.       — Я тоже убил своего, — Волдеморт сжал плечо. — Это очищение. Ты свободен. Драко поднял голову. В глазах — боль, смешанная с облегчением. И пустота. Такая же, как у Волдеморта много лет назад.       — Что мне теперь делать? — спросил он, чувствуя как начинают дрожать руки и желчь подходит к горлу. Но голова была пустой, зеркально чистой, без единой мысли. — Иди, — Волдеморт кивнул в сторону окна, за которым виднелся дым над Лондоном. Дым был чёрным, густым — горели дома, горели люди, горело всё. — Тебя ждут. Драко кивнул. Аппарировал. Волдеморт остался один среди тел. Посмотрел на Нагайну, которая свернулась у его ног. Её язык время от времени высовывался — пробовала воздух, полный смерти.       — Я сдался ей, — сказал он змее. — Впервые в жизни я сдался. И не жалею. Нагайна моргнула. Ей было всё равно — она не понимала этих слов. Она знала только голод, тепло и холод крови.       — Идём, — сказал он. — Она там одна.

***

Лондон. Площадь перед Министерством. Битва.

Когда Гермиона и Джинни аппарировали на площадь, воздух был плотным, как кисель. Пахло гарью, кровью, озоновым дождём после грозы. Пахло страхом — едким, кислым, он оседал на языке, как привкус ржавчины. Пахло смертью — сладковатой, приторной, от которой подкатывала тошнота. Земля под ногами хлюпала. Гермиона посмотрела вниз и увидела чью-то руку. Отдельно от тела. Пальцы были сжаты в кулак — кто-то умер, сжимая палочку, и даже смерть не разжала хватку. Ногти были сломаны, под ними — грязь.       — Не смотри, — сказала Джинни, но сама смотрела. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию.       — Смотрю, — ответила Гермиона. — Мы должны смотреть. Иначе зачем мы здесь? Они пошли вперёд. Ноги скользили по мокрым камням, воздух обжигал лёгкие. Гермиона поднесла микрофон к губам — портативное радио, которое Элис когда-то собрала из старых деталей. Оно было тёплым, живым — в отличие от тел, которые лежали вокруг.       — Слушайте меня! — крикнула она. Голос сорвался на хрип, но она продолжала. — Они боятся! Боятся, потому что нас много! Не отступайте! Голос разнёсся по площади. И люди услышали.       — Аврора! — закричал кто-то.       — Аврора с нами!       — Вперёд! Толпа, которая секунду назад колебалась, ринулась вперёд. Люди бежали с палочками, с ножами, с голыми руками. Кто-то упал — его растоптали, и крик оборвался. Кто-то поднялся — и побежал дальше, хромая, волоча ногу. Мэгги Тёрнер бежала в первых рядах, держа Лиззи за руку. Девочка спотыкалась, падала, но мать поднимала её и тащила дальше. Лиззи не плакала. Она смотрела на всё широкими глазами и запоминала. Её маленькая ладошка была горячей, мокрой от пота. Сэм, молодой парень из Ислингтона, сражался рядом с Кингсли. Его палочка работала без остановки — щиты, отражения, контрзаклинания. Он не знал, откуда взялись эти навыки. Может быть, они всегда были внутри. Может быть, страх разбудил их. Ладонь горела — дерево палочки нагрелось от постоянного использования.       — Держись! — крикнул ему незнакомый мужчина, прикрывая фланг.       — Держусь! — ответил Сэм, отбивая очередное заклинание. Рядом разорвалось заклинание. Кого-то отбросило в сторону — женщина в зелёном пальто. Она ударилась головой о поребрик и замерла. Глаза остались открытыми. Сэм не знал её имени. Но он запомнил её лицо. Беллатриса увидела Гермиону.       — Ты, — прошипела она, спускаясь по ступеням. Её мантия волочилась по земле, собирая грязь и кровь. Глаза горели безумием. — Грязнокровка. Ты посмела прийти сюда?       — Я пришла закончить это, — ответила Гермиона. Голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало.       — Ты пришла умереть. Беллатриса взмахнула палочкой — но Джинни и Гермиона успели выставить щит. Красная вспышка ударила в магическую стену и рассеялась с мерзким треском, похожим на звук ломающихся костей. Джинни отшатнулась, но устояла. Гермиона от ударной волны упала на землю и единственное, что она расслышала, это треск. Её палочка сломалась.       — Беги, — крикнула Джинни Гермионе. — Я прикрою.       — Нет, — Гермиона покачала головой, поднимаясь. — Это моя битва. Джинни хотела возразить, но отвлеклась на Пожирателя, который возник сбоку — высокий, с бритой головой, с палочкой, направленной прямо в грудь Гермионы. Она отвлекла его, уводя в дуэль. Гермиона осталась одна напротив Беллатрисы.       — Ты без палочки, — усмехнулась Беллатриса. — Думаешь, сможешь меня победить? Своим языком? — Я не буду с тобой говорить, — ответила Гермиона. — Я тебя убью. Она бросилась вперёд — отчаянно, нелепо, без магии. Беллатриса ударила заклинанием — Гермиона увернулась, упала на землю, перекатилась. Острые камни врезались в ладони, содрали кожу. Боль обожгла — острая, живая. Палочка Беллатрисы снова взметнулась — на этот раз Crucio. — Expelliarmus! — крикнул кто-то сбоку. Палочка Беллатрисы вылетела из руки, отлетела в сторону. Это был Драко — он появился из ниоткуда, бледный, с красными глазами. Не от магии — от слёз. От бессонницы. От того, что он только что убил отца. Джинни увидела его лицо — и что-то дрогнуло у неё внутри. Он выглядел так, будто пережил нечто ужасное. Что-то, что сломало его и собрало заново. В его глазах была пустота, но не та, что у Пожирателей — другая, более глубокая. Пустота человека, который потерял всё и пытается найти смысл.       — Драко, — прошептала она.       — Потом, — сказал он, вставая рядом с ней. Но Беллатриса не была беспомощна. Она вытащила нож из пояса — длинный, кривой, с рукоятью из слоновой кости. Она любила этот нож. Она убила им многих. И сегодня он должен был впитать кровь грязнокровки.       — Иди сюда, — прошипела она, бросаясь на Гермиону. Гермиона схватила первое, что попалось под руку — осколок камня от разбитой статуи. Острый, с рваными краями, похожий на примитивное лезвие. Он впился в ладонь — горячо, влажно. Они столкнулись. Беллатриса полоснула ножом — Гермиона уклонилась, но лезвие задело плечо. Кровь хлынула — тёплая, липкая, своя. Гермиона почувствовала, как рука немеет, но не остановилась. Жжение разлилось от плеча до кончиков пальцев.       — Ты думала, что победишь меня? — шипела Беллатриса, нанося удар за ударом. — Думала, что он выберет тебя? Ты — грязь! Ты — ничто!       — Я — не ничто, — ответила Гермиона, уклоняясь. — Я — Аврора. Я — голос. Я — та, кого они слышат. Она увернулась от очередного удара — нож просвистел в сантиметре от лица. Она почувствовала ветер, запах металла, холод. А потом ударила сама. Осколок вошёл в живот Беллатрисы — мягко, с противным хлюпающим звуком, напоминающим шаг по мокрой глине. Беллатриса охнула, выпустила нож. Глаза её расширились — не от боли, от непонимания. Как она, Тёмная Леди, могла пострадать от грязнокровки?       — Это за Лилиан, — сказала Гермиона, и в голосе её не было ничего человеческого. Она ударила снова — в грудь.       — Это за Элис. Ещё удар — в плечо.       — Это за моих родителей. Беллатриса упала на колени, но Гермиона не остановилась. Она продолжала бить — осколком, кулаками, чем угодно. Кровь брызгала на лицо, на одежду, на землю. Тёплая, липкая, чужая. Вкус крови на губах — солёный, металлический.       — Это за каждую ночь страха, — шептала она, нанося удар за ударом. — За каждую слезу. За каждую каплю крови. За то, что ты сделала с ним. За то, что ты сделала со мной. Беллатриса замерла. Глаза её остались открытыми — в них застыло непонимание. Тело дёрнулось раз, другой — и затихло. Гермиона сидела на коленях над телом, тяжело дыша, продолжая. Осколок всё ещё был зажат в окровавленной руке. Пальцы свело судорогой, но они не останаливались. Вокруг неё битва не останавливалась — крики, взрывы, стоны. Двадцать шагов в сторону. Джинни сражалась с двумя Пожирателями — высоким мужчиной с татуировкой на шее и женщиной со слишком большой головой. Джинни отбивалась отчаянно, но силы были неравны. Палочка в её руке стала скользкой от пота. Драко стоял рядом. Бледный, как полотно. Его палочка работала через раз. Он смотрел на Пожирателей, на Джинни, на тела вокруг — и забывал двигаться, из-за чего приходилось его прикрывать каждые несколько секунд. В его глазах была пустота. Такая глубокая, что Джинни на секунду забыла о собственной битве и только чудом не словила сама заклинание. Что с ним случилось? Что он пережил? Она не знала. Но она знала, что сейчас, в этот момент, он не мог полноценно защитить себя. Его рука дрожала. Он сжимал палочку так, будто она была единственной нитью, связывающей его с реальностью.       — Драко! — крикнула она. В этот момент один из Пожирателей — тот, с татуировкой на шее — решил обратить внимание на Драко.       — Protego! — крикнула Джинни, выставляя щит. Зелёная вспышка ударила в магическую стену — и рассеялась. Драко вздрогнул. Увидел Пожирателя, занёсшего палочку для нового удара. Его глаза расширились — на секунду в них мелькнул страх. И тогда что-то щёлкнуло в его взгляде. Он выпрямился. Поднял палочку.       — Expelliarmus. Палочка Пожирателя вылетела из руки. Драко ударил снова — на этот раз *Stupefy*. Мужчина рухнул на землю, подняв облако грязи. Женщина с бритой головой бросилась на Джинни, но Драко был быстрее.       — Petrificus Totalus. Она замерла, как статуя, и повалилась набок. Джинни опустила палочку. Посмотрела на Драко. Он выглядел разбитым — под глазами чёрные круги, губы потрескались, на лбу выступила испарина. Но он стоял.       — Ты как? — спросила она.       — Не знаю, — ответил он. Голос его был сухим, как песок. — Я только что… Он замолчал. Не договорил.       — Не говори, — сказала Джинни. — Потом. Она подошла, взяла его за руку. Холодную, дрожащую, с мокрыми от пота пальцами.       — Сражаешься со мной? Драко посмотрел на неё — на рыжие волосы, на разбитую губу, на глаза, в которых не было жалости — только принятие. Он сжал её руку в ответ — слабо, но искренне.       — Сражаюсь, — сказал он. Они повернулись к толпе Пожирателей, которые наступали с другой стороны. Их было много — десять, пятнадцать, двадцать. Драко и Джинни встали спина к спине.       — У тебя есть план? — спросила Джинни.       — Выжить, — ответил Драко.       — Хороший план. Они ринулись в бой. Драко сражался как зверь — безжалостно, быстро, точно. Он знал тактику Пожирателей, знал их слабые места. Но в каждом, кого он убивал, он видел отца. И каждый раз его рука дрожала — но он не останавливался. Заклинания срывались с его палочки, как проклятия, и каждый раз, когда кто-то падал, он вздрагивал, но продолжал. Джинни прикрывала его спину. Она чувствовала, что он на пределе, что ещё секунда — и он сломается. Но он держался. И она держалась рядом. Вместе они были неуязвимы. Сорок шагов в сторону. Сэм сражался в центре толпы. Его палочка работала без остановки — щиты, отражения, контрзаклинания. Пот заливал глаза, он вытирал его рукавом — куртка стала мокрой, тяжёлой. Рядом с ним упал незнакомый мужчина — тот, кто прикрывал его фланг. Зелёная вспышка. Мужчина упал лицом в грязь. Сэм не знал его имени. Но он запомнил его лицо — широкие скулы, родинка на подбородке.       — Держись! — крикнул кто-то слева.       — Держусь! — ответил Сэм, отбивая очередное заклинание. Ещё одна вспышка. Ещё один упавший. Сэм сражался, потому что не мог иначе. Его лёгкие горели, в ушах шумело, но он продолжал. Колоннада. Мэгги Тёрнер сидела за колонной, прижимая Лиззи к груди. Девочка смотрела поверх её плеча и вдруг замерла. Её маленькое тело напряглось, как струна.       — Мама, — сказала Лиззи. — Там кто-то идёт. Мэгги подняла голову. Шея затекла — она сидела в неудобной позе слишком долго. Из дыма, с другой стороны площади, шёл человек в чёрной мантии. Высокий, бледный, с красными глазами. Он не прятался. Не нападал. Просто шёл. Его шаги были бесшумными, но Мэгги казалось, что она слышит каждый из них — как удары сердца. Пожиратели расступались перед ним, как вода перед камнем. Их палочки опускались. Кто-то отступил, кто-то упал на колени.       — Тёмный Лорд, — прошептала Мэгги. Она хотела бежать, но ноги не слушались. Она только крепче прижала дочь и замерла. Лиззи обхватила её шею руками — тонкими, слабыми — и вцепилась так, будто от этого зависела её жизнь. Волдеморт шёл к Авроре. Она всё ещё сидела на коленях над телом Беллатрисы. Вся в крови. С осколком в руке. С пустыми глазами. Он остановился в трёх шагах. Вокруг них битва продолжалась. Пожиратели и восставшие, Орден и приспешники — все смешалось в кровавом месиве. Крики, проклятия, взрывы. Стоны умирающих. Плач детей. Но в их сторону не летело ни одно заклинание. Мэгги смотрела и не верила своим глазам. Пожиратели атаковали всех, кто попадался на пути — но когда их взгляд падал на Тёмного Лорда и окровавленную женщину, они отводили палочки. Не потому, что боялись — потому что не могли. Какая-то магия, невидимая стена, само пространство защищало их. Воздух вокруг них стал плотным, как кисель, и каждое заклинание, долетавшее до этого места, гасло, не причиняя вреда. Или, может быть, не магия. Может быть, все, кто был на площади, — и свои, и чужие — чувствовали, что сейчас происходит нечто важное. Нечто, что решит исход войны. Нечто, что нельзя прерывать. Даже Пожиратели опускали палочки, когда их взгляд падал на эту пару. Какая-то древняя, первобытная сила заставляла их отступать. Волдеморт стоял и смотрел на Аврору. Вокруг — ад. Крики, проклятия, запах крови, горелой плоти, страха. Кто-то умирал в двадцати шагах — молодой парень в потрёпанной куртке. Кто-то плакал — женщина, которая потеряла ребёнка. Кто-то сражался — Джинни и Драко, спина к спине, убивая своих же. И посреди всего этого — они двое. Гермиона смотрела на свои руки. На кровь, которая засохла под ногтями. На осколок, который всё ещё сжимала. На тело женщины, которую она только что убила. Не заклинанием — руками. Как зверь. Пальцы онемели, не слушались. В горле стоял комок. Я стала тем, кого боялась, — подумала она. — Я стала им. Она подняла голову. И единственное, что она видела, среди всех разноцветных вспышек — это Тень. Волдеморт стоял в трёх шагах. Смотрел на неё. В красных глазах — не ужас, не отвращение. Понимание. Спокойствие. Он протянул руку. Мэгги Тёрнер смотрела из-за колонны, прижимая к себе замершую Лиззи. Девочка не дышала — она тоже смотрела. Её маленькие пальцы впились в плечо матери, оставляя синяки. — Мама, — прошептала Лиззи. — Он хочет её убить? Мэгги не ответила. Она не знала. Она видела, как стоит Тёмный Лорд — прямой, неподвижный, с рукой, протянутой к той, кто только что зарезала его самую верную слугу. Видела, как Аврора — голос правды, символ сопротивления — смотрит на него, и в её глазах нет страха. И будто сама магия замерла, ожидая решения. Он предлагает ей выбор, — поняла Мэгги. — Руку. Союз. Или что-то другое? Возьмёт ли она её? Возьмёт ли Аврора, голос Правды, руку Зла? И что это будет значить — предательство или спасение? Она не знала. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Лиззи прижалась к ней, ища защиты. Гермиона смотрела на его руку. Потом — на свою. Она разжала пальцы. Осколок упал на землю — глухой стук, смешавшийся с криками битвы. Кровь с пальцев капнула на булыжники, смешиваясь с грязью. Вокруг них продолжалась война. Но для них двоих время остановилось. — Что теперь? — спросила она, глядя в красные глаза. Голос её был хриплым, сорванным, но в нём не было страха. — Теперь ты выбираешь, — ответил он.