Глава 30: Тишина

Подвал книжной лавки. Черинг-Кросс.

Она не помнила, как они сюда попали. Аппарация — или он перенёс её сам. Гермиона сидела на полу, привалившись спиной к стене. Всё тело болело, но боль была где-то далеко, за плотной пеленой шока. На одежде — кровь. Своя, чужая. Она не могла отличить. В подвале пахло гарью и озоном. Старые книги, пыль, плесень — и поверх всего этого запах железа. Красный индикатор артефакта мигал в такт её сердцу. Передатчик был жив. Волдеморт стоял у стола, смотрел на неё. В красных глазах — не торжество, не гнев. Что-то другое. Что-то, чего она не могла назвать.       — Ты убила её, — сказал он. Не вопрос.       — Да, — ответила Гермиона. Голос сорван, хрип. — Я убила. Не заклинанием — осколком. Много раз. Даже когда она уже не дышала. Он сел напротив — не в кресло, на пол. Впервые. Его мантия коснулась грязных досок. Он взял её руку — ту, что сжимала стекло. Пальцы были порезаны, кровь уже засохла, смешавшись с грязью. Он поднёс её руку к своему лицу и медленно, очень медленно, провёл кончиком языка по порезу на ладони.       — Вкус твоей тьмы, — прошептал он. — Горький. Как и моя. Она не отдёрнула руку. Смотрела на него — на красные глаза, на бледное, искалеченное лицо — и не видела чудовища. Видела зеркало.       — Ты боишься меня теперь? — спросила она.       — Нет, — ответил он. — Я боялся тебя раньше. Когда ты была светлой. Сейчас — ты стала понятна. Ты стала выжившей. Как я.       — Я не хочу быть как ты, — она подняла голову. Глаза красные — не от магии, от слёз.       — Слишком поздно, — ответил он. — Но ты можешь выбрать, что делать с этой силой. Она молчала. Смотрела на свои руки. Пальцы дрожали, под ногтями — засохшая кровь. Она сжала их в кулаки, но дрожь не прошла. Волдеморт взял её ладони в свои — холодные, длинные, почти прозрачные. Она не отняла. Он достал платок — белый, чистый, невозможный в этом аду. И начал медленно вытирать кровь. Палец за пальцем. Тщательно, словно совершал ритуал.       — Зачем ты это делаешь? — спросила она.       — Потому что ты не должна запомнить себя такой, — ответил он. — Кровь смоется. Воспоминания — нет. Он вытер последний палец. Отбросил платок в сторону. Посмотрел на неё.       — Что теперь? — спросила она.       — Теперь ты отдыхаешь, — он коснулся её щеки — там, где синяк. Боль отозвалась тупой пульсацией.       — Я не могу, — она покачала головой. — В голове… всё кричит. Он молчал. Потом наклонился и поцеловал её ладонь. Сухими, холодными губами. Она вздрогнула.       — Доверься мне, — сказал он. — Один раз. Она не ответила. Но она не отстранилась. Он поцеловал её запястье — там, где бился пульс. Быстро, неровно. Потом другое. Потом — её губы. Поцелуй был не нежным. Он был голодным, неуклюжим, почти звериным — как будто он забыл, как это делается, но хотел вспомнить. Она отвечала, потому что внутри было пусто, а его холод заполнял эту пустоту лучше, чем тепло.       — Покажи свои шрамы, — сказал он, прервавшись.       — Что?       — Шрамы. Те, что оставила Беллатриса. Я хочу их видеть. Она хотела отказаться, сказать, что это не его дело, что она не кукла, которую можно раздевать взглядом. Но что-то в его тоне — не приказ, даже не просьба, а что-то среднее — заставило её замереть.       — Я хочу их видеть. Гермиона медленно стянула через голову слишком большую рубашку, которая была на ней. Осталась в тонкой майке, но он, кажется, не собирался останавливаться на этом.       — Плечи, — сказал он. Она спустила бретели. На бледной коже, чуть ниже ключиц и на плечах, тянулись тонкие линии — следы от режущих заклинаний после пыток. Беллатриса любила рисовать узоры, прежде чем приступить к серьёзным пыткам. А рядом с ними кровавые следы от свежих ран. Она встретилась с ним взглядом. Красные глаза были совсем близко, и в них, в этих глубинах, она увидела огонь, а не кровь. Она взяла его руку — длинные пальцы, бледные, с тёмными ногтями — и медленно поднесла к своему лицу. К щеке, где ещё оставался след от садины.       — Твоя боль теперь принадлежит мне, — сказал он, но это не прозвучало как угроза. Это прозвучало как факт. Он коснулся её щеки. Пальцы были холодными, но нежными — настолько, насколько это вообще было возможно для рук, убивших сотни. Гермиона закрыла глаза и почувствовала, как по телу разливается тепло. Не от магии — от того, что впервые за много месяцев кто-то касался её не для того, чтобы причинить боль.       — Открой глаза, — приказал он тихо. Она открыла. Он смотрел на неё с таким выражением, которого она не видела никогда. Не голод, не вожделение, не власть. Что-то другое. Похожее на удивление. На то самое удивление, которое он испытал, впервые услышав её голос по радио.       — Ты не боишься, — повторил он.       — Нет.       — Почему?       — Потому что я уже видела самое страшное, — сказала она. Он наклонился и поцеловал ее снова, в этот раз медленно, будто хотел продлить то время, которое им осталось.       — Странно, — прошептала она, оторвавшись.       — Что?       — Твои губы. Они холодные. Но внутри… внутри ты не такой холодный, как хочешь казаться.       — Не путай физиологию с чувствами, — сказал он, но в его голосе не было яда. Он снова поцеловал её. На этот раз дольше, глубже, и его пальцы скользнули по её спине, по шрамам, новым и старым. Она вздрогнула, но не от боли — от неожиданности. От того, что его прикосновение, такое чужое, такое опасное, было приятным. Он наклонился, поцеловал её шею — туда, где Беллатриса оставила самый глубокий шрам. Гермиона выгнулась, закусила губу, чтобы не закричать. Не от боли — от удовольствия, которое было почти таким же острым. Его поцелуи изменились. Они стали глубокими, жадными, почти болезненными. Она ответила, вцепившись в его плечи, чувствуя, как под пальцами пульсирует магия. Он стянул с неё майку. Она осталась совсем нагой, и его взгляд скользил по её телу — не как мужчины, который хочет обладать. Как учёного, который видит редкий экземпляр.       — У тебя шрамы везде, — сказал он.       — Это карта. Ты научишься её читать. Он провёл рукой от её шеи до низа живота, останавливаясь на каждом шраме, массируя, гладя, изучая. Она выгибалась, стонала, не сдерживаясь. В комнате было тихо — только треск артефакта и её дыхание. Он спустился ниже, к груди. Обхватил губами сосок, и она выгнулась, вцепившись в его плечи. Холод снаружи — жар внутри. Контраст, от которого кружилась голова. Она перевернула его — неожиданно для него самого. Он оказался на спине, а она сверху, прижимая его запястья к полу. Его глаза расширились — впервые она видела в них не власть, а… удивление.       — Что ты делаешь? — спросил он.       — Учу тебя чувствовать. Она провела ладонями по его груди — гладкой, бледной, без единого волоска. Кожа была холодной, как ледяная гладь озера, но под ней, глубоко, пульсировала магия. Гермиона наклонилась, поцеловала то место, где у людей бьётся сердце.       — Здесь, — сказала она. — Ты чувствуешь?       — Нет, — прошептал он, но его пальцы сжались в кулаки.       — Врёшь. Она спустилась ниже, целуя каждый дюйм его тела. Живот — плоский, твёрдый, холодный. Бёдра — узкие, как у юноши. Он не двигался, не дышал, не издавал ни звука. Только смотрел на неё сверху вниз, и в его красных глазах разгоралось то, что он так долго прятал. Она опустилась на него. Медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как он заполняет её. Холодный, твёрдый, но внутри — пульсирующий, живой, почти болезненно горячий. Она замерла, давая себе время привыкнуть.       — Двигайся, — прошептал он.       — Не торопись, — ответила она, качая головой. — Я хочу чувствовать тебя. Каждую секунду. Она начала двигаться — медленно, ритмично, как волна, которая накатывает на берег и отступает. Его руки легли на её бёдра, сжимая, направляя. Он не торопил — он ждал.       — Ты чувствуешь? — спросила она.       — Да, — выдохнул он. — Я чувствую. Она ускорилась. Тело её горело, пот стекал по спине, волосы рассыпались по плечам. А под ней — он, холодный, как зима, но с глазами, в которых разгоралась весна.       — Том, — закричала она. — Том, я… Он перевернул её одним движением. Оказался сверху, вдавил в пол, вжался всем телом.       — Теперь я, — сказал он. Он двигался жёстко, глубоко, почти грубо. Не как любовник — как завоеватель, который берёт то, что принадлежит ему по праву. Она кричала — не от боли, от удовольствия, которое было таким острым, что граничило с пыткой.       — Смотри, — приказал он. — Не отводи взгляд. Она смотрела. В его красные глаза, в его искажённое страстью лицо, в его губы, которые шептали её имя — не Аврора, а то, настоящее, которое она ему так и не назвала.       — Гермиона, — сказал он, и это было первое имя, которое он произнёс за всю их связь. Она кончила с его именем на губах. А он — секундой позже, с таким глубоким, судорожным вздохом, как будто только что родился заново. Потом была темнота, его дыхание у её шеи, запах озона и старого дерева. Он не говорил красивых слов. Она не просила. Они просто были — два искалеченных существа в подвале, пахнущем кровью и гарью. Когда всё кончилось, она лежала, уткнувшись лицом ему в грудь. Сердце его билось — медленно, неровно, как сломанные часы.       — Том, — прошептала она.       — Мм? — его голос был низким, почти сонным.       — Ты любишь меня? Он замолчал. Долго. Так долго, что она подумала — не ответит.       — Моё состояние, — сказал он наконец, — нельзя назвать таким жалким словом. Она не стала спрашивать, что он имел в виду. Она поняла.

***

Она не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Они лежали в тишине, и он гладил её волосы — длинными пальцами, осторожно, как будто она могла рассыпаться. Потом он сел. Натянул мантию.       — Они будут здесь. Скоро, — сказал он спокойно. — Победители. Убьют тебя. Или меня.       — А ты? — она подняла на него взгляд. Волдеморт молчал долго. Потом опустился на корточки, и его лицо оказалось напротив её лица. Он протянул руку и провёл кончиком пальца по её скуле.       — Я мог бы увести тебя, — сказал он. — Сейчас. Аппарировать. Спрятать Никто не найдёт. И ты говорила бы в эфир только для меня.       — И ты это сделаешь? — она усмехнулась. Вместо ответа он поднял палочку — тисовую, страшную. Направил ей в грудь.       — Скажи что-нибудь в эфир, — сказал он. — Прощай. Она смотрела на передатчик. Артефакт всё ещё был жив — красный огонёк мигал в такт её сердцу. Гермиона тянется к нему, щёлкает тумблером. Микрофон ожил.       — Здесь Аврора, — сказала она в статику. — Последняя передача. Слушайте меня, Британия. Слушайте, Тень. Ты хотел знать, чего я хочу больше всего... Я хочу мира. И хочу, чтобы это никогда не кончалось. Наш разговор. Нашу частоту. Даже если нас не станет. Она отпустила микрофон. Закрыла глаза.       — Делай, — шепнула. Волдеморт не произнёс «Авада Кедавра». Никакого зелёного света. Вместо этого он наклонился и коснулся губами её лба — холодными, сухими, как змеиная кожа. Он встал. Подошёл к двери. Обернулся. — Аврора, — сказал он тихо. — Тишина без твоего голоса невыносима. Он вышел. Шаги стихли. Гермиона сидела в подвале одна. Передатчик молчал. Красный индикатор погас — она выключила его сама, не помня, как. Впервые за много месяцев здесь стало по-настоящему тихо.