Часть 7

Тишина в трюме стала другой. Не тяжёлой — пустой. Круш смотрела на него. Субару сидел не двигаясь, глаза закрыты. Он не пытался уйти от разговора, не вставал, не отводил взгляд — просто молчал, и в этом молчании было что-то окончательное. Как дверь, которую закрыли не из упрямства, а потому что за ней действительно ничего нет — или слишком много, что в итоге то же самое. — Вы собираетесь отвечать на вопрос? — Круш сделала шаг. — … Видя, что он опять решил не отвечать, она решила больше не церемониться. — Знаете, у меня уже сложилось ощущение, что вы всё знаете наперёд. Что всё, что вы делаете, вы делали не раз. — … — Вы каждый раз знали, как уйти от стражи, — её голос становился всё жёстче и жёстче. — Вы знали, что будет, ещё тогда, в том доме. — … — В первый раз я подумала, что это совпадение, что это просто ваша интуиция. Но вы делаете это так часто, что это уже похоже на предвидение. — … — И вы, вместо того чтобы хоть раз! — она резко поднялась, оттопырив палец. — Хоть один раз нормально сказать, что вы там увидели. Постоянно, снова и снова, уходите от ответа. — … — Вы либо молчите, либо говорите так, будто делаете одолжение! Будто вас тут не должно быть, и будто вы единственный, кому дозволено что-то решать. И знаете что? Я терпела. Она смотрела на него глазами, полными обиды. Обиды, что копилась не только за сегодня, но и за всё. — Терпела, потому что думала, что вы компетентны, что вы знаете, что делаете! Что вы один из немногих, кто вообще помнит меня не просто как Круш, но и может рассказать, какой была моя прошлая версия! — … — А в итоге знаете, что я вижу? Я вижу человека, который постоянно слышит, постоянно решает, что он, не хочет. Так если не можете — так говорите об этом прямо, чёрт побери! — … — Говорите, что у вас есть способность, которая показывает вам, что будет. Говорите конкретнее, что нас ждёт и что от меня потребуется. — … — Неужели вам так сложно, неужели вам так трудно хоть раз за всё это время просто сказать, что мне нужно делать?! Почему вы постоянно не рассказываете всего? Я вам так не нравлюсь? Я не гожусь для этого — недостаточно надёжна?? Так если и так, то хотя бы не делайте вид, что вам уже тошно от меня! Видя, что он до сих пор так и не ответил, Круш начала чувствовать, что уже на пределе. — Если вам от меня так тошно, что вы так прямо показываете, что устали от меня, — так оставили бы меня в том доме! На это Субару, до этого молча слушавший, отреагировал. — Что? Невинный вопрос, полный неподдельной растерянности, стал последней каплей. — Что? — повторила она. — Что? Ты просто спрашиваешь после всего, что я сказала, просто "что"?! — в уголках её глаз, до этого смотревших на него с обидой, начала проступать влага. — После всего, что я тебе рассказала, после всего, что я думала, и после всего, что я наконец излила, ты отвечаешь мне «что»? Поняв, что сказал что-то не то, Субару округлил глаза, но было поздно. — Н-нет, я… — Конечно нет! Ты всё это время, небось, думал, что я тут просто так стою, что я просто так говорю и без того очевидные вещи, которые ты, небось, видел! — Круш, я… — Что это всё тебя утомляет, что это всё тебя уже достало, — влага начала скапливаться в слезинки, готовые пролиться. — Так давай же! Давай же, скажи, что не можешь, признай, что ты всё это уже предвидел и что ты уже знаешь ответы, что ты у нас единственный, кто может всё спасти. Первые слёзы. — Скажи, что ты уже знаешь исход всего. Скажи, что ты уже продумал на дни, а то и месяцы вперёд. Что всё, что нужно нам для счастья, — это действовать, как только ты захочешь. Ты же этого хотел, так? Ну и пожалуйста, действуй! Покажи, что ты уже всё продумал, покажи, что всё уже учтено, а я не буду задавать ни единого вопроса! Не буду интересоваться, что это означает и почему мы должны действовать именно так и не иначе. Я стану той, кто будет идеально подходить вам. Той, кто будет просто, без задней мысли, идти за вами, потому что у неё нет другого выхода. Она уже знала, что не может остановиться, что уже наговорила лишнего. Что лучше остановиться, пока не поздно. Но как же ей было обидно. — Нужно, чтобы я не задавала вопросов, чтобы я просто сидела и ничего не делала, пока прямо передо мной был человек, который всем сердцем хотел к семье! Чтобы я просто сидела и ждала, пока вы делаете всю работу за меня, пока я, как нахлебница, иду к готовому — к тому, к чему сама не приложила ни капли стараний как участник. Она уже не сдерживалась. — Как человек, который уже пришёл к готовому, который уже получил что-то просто потому, что кто-то другой проливал пот и кровь, чтобы это получить. Что все о нём отзываются только как о хорошем человеке, а ты, глядя в зеркало каждый раз, видишь лишь нахлебницу, которая не может даже вспомнить, как должна вести себя — она же! — … — А когда она хочет стараться, когда изо всех сил старается стать кем-то большим, внезапно всё, что она делала, становится лишь пылью. — … — Что каждый, кто раньше смотрел на неё и видел её прежнюю, уже и знать не знает про неё. Что каждый раз, тайно ненавидя себя за то, что она не лучшая, что она не сильнее, что она не умнее, что она постоянно… постоянно остаётся в тени. Лишилась даже того, что от неё осталось, и теперь… теперь она не знает, что ей делать. Она рыдала. Она рыдала, пока говорила, и не могла остановиться. Всё, что она держала в себе, разом вывалилось наружу и не могло больше быть сдержано. Она рыдала. По-настоящему — не сдерживаясь, не пытаясь сохранить лицо. Всё, что она держала в себе с того момента, как открыла глаза в полуразрушенном доме, выплеснулось разом. Субару не двигался. Не пытался остановить её. Не говорил ничего. Просто сидел рядом и ждал — как ждут люди, которые уже знают, что слова сейчас не нужны и только мешают. Корабль качался. Где-то наверху скрипели доски. Постепенно — медленно, без усилий с её стороны — дыхание начало выравниваться. Слёзы перестали течь сами по себе. Осталась только усталость — тихая, ровная, почти спокойная. Субару молчал ещё некоторое время. Потом медленно встал, подошёл к ней и положил руку ей на голову. Не порывисто. Не неловко. Просто положил — как кладут руку на плечо человеку, который упал и которому не нужны слова, только присутствие. Круш не отстранилась. Не подняла взгляд. Он убрал руку только когда она снова дышала ровно. Сел рядом — не напротив, а именно рядом, спиной к тем же мешкам. Некоторое время они просто молчали. Потом Субару заговорил. — Был однажды мальчик, — сказал он, — который нашёл зеркало. Круш не ответила. Но и не остановила его. — Не простое зеркало. Оно показывало не то, какой он есть, а то, каким он мог стать. Человек в сияющих доспехах, который всегда побеждает, всегда прав, всегда знает, что делать. Мальчик был неглупым — он понимал, что это только отражение. Что до него нужно дойти. Так он и начал идти. Субару смотрел куда-то в темноту трюма, и в его голосе не было ни морали, ни поучения — просто история, которую он рассказывал так, будто вспоминал что-то давно забытое. — Поначалу всё шло правильно. Он поступал, как показывало зеркало, — и это работало. Он был прав. Он побеждал. А там, где ошибался, — смотрел на отражение, а не на последствия. Ибо зеркало понятно. А последствия — нет. Пауза. — Так он и умер. Вечно гоняясь за отражением. Тишина. Круш хотела спросить — что это за история и про кого именно. Но слова не шли. Просто не шли — и всё. Субару не стал ждать вопроса. Он просто поднялся и начал оглядываться по сторонам, оценивая трюм. — Нам плыть ещё около суток, — сказал он уже другим голосом, деловым, ровным. — Потом в порту придётся ждать до рассвета. Вырубить часового, забрать шлюпку и припасы из кладовой рядом с трюмом. Тогда мы наконец уйдём от всего. Круш молча кивнула. Они начали обустраивать что-то вроде ночлега — перекладывали мешки, создавая небольшое пространство в глубине трюма, достаточно укрытое, чтобы не бросаться в глаза. Работали молча, иногда жестами показывая друг другу, куда и что. Без слов — и это почему-то выходило естественно. Как будто сейчас слов и не требовалось. Когда всё было готово, они устроились рядом — не близко, но и не с той демонстративной дистанцией, которая была между ними в первые дни. Круш смотрела в потолок трюма. — Нацуки-сан, прос… — Не надо извиняться, Круш-сан, — он перебил её, а потом посмотрел на неё. — Если кому и извиняться, то только мне. Он повернул голову и отвёл взгляд своих мутных глаз вверх. — Если посмотреть на это со стороны, то это действительно выглядит так, будто я вижу всё. Некоторое время они молчали, каждый о своём. — Так… это правда? — спросила она тихо. Несколько секунд он молчал, казалось, за это время прошли минуты в тишине. — Я… не могу ответить, — произнёс он так тихо, что это было почти шёпотом. — Не можете или не хотите? — она всё же была упорна и хотела хоть что-то выяснить. На этот вопрос прозвучала лишь тишина. — …Хе-хе, да, — ответил он усталым смехом. — . . . — . . . . — Хааа~ — она всё же выпустила усталый вздох, после повернулась на другую сторону, чтобы отвернуться от него. Прозвучали шорохи, которые показали, что он поступил так же. Она не знала, как с ним взаимодействовать. Не понимала его до конца. Не доверяла полностью. Но почему-то рядом с ним — в этой темноте, под скрип досок и запах кофе — было немного легче не знать ответов. ...