Часть 10. Ты — эшафот мой, карцер и пьедестал.

Когда настигнет злая ночь, Огонь религии воскреснет, Не надо гнать безумье прочь, Его понять всегда полезней. Deaf Wolf Wehrytch (А. В. Веркин)

Когда я пришла в сознание, за окном была непроглядная темень. Безлунная ночь вступила в свои права. Мне было тревожно, ибо я не знала сколько провела в отключке. А значит, Фенцио мог нагрянуть в любой момент. Однако в одиночестве, без чьего-либо надзора мне было во много раз спокойней. Даже прикованная к стулу ремнями, стягивающими запястья, лодыжки и шею я ощущала, как меня наполняет изнутри самодостаточность. Я могла в кои-то веки пусть и в крайне тяжёлом положении позабыть о существовании самого мира за пределами моего разума. Почему-то мне было очень комфортно знать, что само время от вынужденной изоляции начнёт растягиваться, размазываться словно варёный мусс на дне кастрюли. И сколько бы часов не пробежало вдаль за гранью застенков, я чисто со своей точки зрения, субъективно должна находиться здесь дольше, чем те, кому есть чем заняться в пределах иллюзорной свободы академии. К сожалению, благодаря этому выводу Фенцио пришёл довольно скоро. Профессиональным взглядом, будто он был матёрым мастером пыточных дел, он оглядел камеру. Пускай уже и выяснилось, что это не совсем так, и ему тоже можно очертить грань форменного безумия. Это я на своём горьком опыте была убеждена в том, что постичь возможно и его, в том числе. Фенцио не стал высказываться и действовать столь опрометчиво, как в прошлый раз. Он — ни тогда перед самой своей добровольно избранной, при наличии двух, а может и более, вариантов, смерти или дальнейшего жизненного пути, ни сейчас — не был адептом такого мировоззрения. — Пришли издеваться надо мной? — с усталым вздохом и влагой на кайме глаз поприветствовала его я. Мне казалось, что в этот момент из меня вот-вот улетучится вообще вся энергия, включая кинетическую. — Это будет происходить пока ты не сломаешься, — с ужасающим бесчувствием, чересчур серьёзно отозвался Фенцио. Я тяжко вздохнула. Действительно, концлагерь. Вот только в концлагере довольно часто, в принципе, не было правильной линии поведения, рядом с теми, кто в них представлял власть. «Человеческий фактор» симпатий и антипатий, никто не отменял. А они от чего только не зависят. Внешность, манера говорить, жестикуляция, первое общее впечатление, тоже восприятие поведения… И всё это начинает накладывается на индивидуальный опыт того, с кем приходится взаимодействовать. Единственная самопомощь, которая в них была эффективна это — концентрация на текущем моменте, сиюминутность происходящего. Завтра — может случится, что угодно. Вчера — уже не существует, оно прошло и нет ему возврата. В общем, необходимо было то, что я из рук вон плохо умела. Что такое сиюминутность? Что значит жить моментом? Секунда назад — уже произошла. А за минуту спустя ты и то не в состоянии ручаться с точностью! — Отличные сроки! Жизнеутверждающие… — с прорвавшейся в голос тревогой отозвалась я. Тело в эти мгновения, и не подвергаясь никакому дополнительному воздействию, отозвалось дрожью, что я не могла контролировать. По словам Фенцио выходило: что это либо не закончится никогда, либо завершится моим окончательным и безвозвратным попаданием в Небытие, либо безопасность, то есть финал этому всему придёт лишь после уничтожения Чумы. Ибо приручить эту «инопланетную зверушку» — малореально. На глаза от этого осознания навернулись слёзы. Их щипало. Будущее выглядело, как никогда тёмным мрачным и жутким. Фенцио посмотрел на меня с очень ярко выраженным сомнением во взгляде: — Не думаю, что это продлится долго, — на его губах коротко мелькнула презрительная усмешка. Он скорей всего хотел выразить презрение к моей личности. Но я-то себя знала лучше. Стоило мне не выдержать гнёта обстоятельств и действительно сломаться, я с надеждою на других буду смотреть в будущее только на приход четвёртого Всадника. Явится — кинусь ему на шейку с воплями: «Любимый, дорогой, я тебя заждалась. Этот день я приближала, как могла! Расчехляй инструмент». Реакция Смерти на такой пассаж не известна. Но, если Чума, в прямом смысле несёт чуму, именно физическую, а не духовную болезнь, тот должен нести физическую смерть. Не откажет же он мне в самом деле! Чья-то башка бежит сама на плаху, облегчая работу Палача. А сломавшись я её возжажду, и дело будет, как раз таки в том, что я хочу жить!.. а не существовать. Рождённый ангелом навис надо мной, его лицо оказалось так близко к моему, что я почувствовала запах идущий из его рта. — Снова будет больно, — открыл Америку Америго Веспуччи по имени Фенцио, будто у кого-то в данный момент были сомнения, что это отдельный континент, а не Азия. Он достал нож, полоснул им по моей руке. Я замычала, но посмотрела на ангела с недоумением. По сравнению с тем, что ему же приходилось со мной вытворять рядом с Чумой — он меня сейчас ласково погладил кинжалом. Нет, я догадывалась, что с уходом Властительницы градус накал причиняемой мне боли спадёт, но чтоб настолько сильно и контрастно ощущалась сия разница? В пальцах бывшего преподавателя блеснул камень. Первая моя мысль по этому поводу не блистала оригинальностью, но была нетривиальной. Сейчас этот камень засунут в моё тело каким-нибудь способом. А потом выяснится, что этот ужас проделанный со мной — равноценный и равнозначный ответ за обогащение организма Мальбонте свинцом. Он-то в этой катавасии тоже что-то решает. Не знаю, справедливо ли это, с его точки зрения, но — это зеркальный кошмар. — Тебе лучше не смотреть. Неизвестность так угнетает… — дежурно поделился со мной прописанной истинной Фенцио. Вот только он не понимал одной вещи. Неизвестность и полная непонятность ситуации была далеко не сейчас, а на первых парах моего попадания в этот мир. Вот тогда меня преследовало зачастую чувство бессилия и очень-очень тихой паники. Как можно действовать, если ничего не понимаешь? Не понимаешь результатов слов и действий! Не знаешь вероятных последствий. После хоть как-то приживаешься, когда начинаешь понимать, что происходит. Однако это понимание к тебе приходит только благодаря действиям… даже не Мальбонте — Маля. Сейчас ситуация была более предсказуемой. Возможно, я в чём-то не права, что-то интерпретирую не так. Но обстановка всё равно вышибает почву из-под ног в гораздо меньшей степени. — Не в обиду будет сказано, но судите — поверхностно. Ну, не буду я видеть, что вы делаете, я же почувствую. Вам никуда от этого не деться. Ведь снов у нас нет, мы лишены метода обработки информации при отдыхе — всё на сознательном уровне. В бессознательном же состоянии без них мозгу не до отчаяния, — я пользовалась единственным методом борьбы и сопротивления, который у меня остался в моих условиях. В старшей школе на конкурсах красоты были распространены квесты. Я в них принимала активное участие. Один из них, как раз таки был о том, чтоб с завязанными глазами на ощупь определить, что за предмет попал к тебе в руки. Так вот… среди всей параллели я была единственной, кто додумался открыть пудреницу, тактильно оценить содержимое и только потом, проведя все доступные проверки сказать, что это. Непонятно в этой истории было только одно: почему то, что заметно призвано открываться, не стали открывать остальные. — Ты будешь учить меня тебя пытать? — ангел с расширившимися глазами и грозовой тучею на лице сократил меж нами дистанцию. Она была столь мала, что я могла сконцентрировать внимание на каждой его поре, которая от приближения становилась размером со слона. — Нет, — пискнула я, перейдя в отступление, ибо мне было страшно, смешно, до сих пор немного больно, неловко и ещё как-то. Последнее чувство я не смогла даже идентифицировать. Оно просто было. Фенцио затянул ремни на шее сильнее. Чуть перехватило дыхание. Я не могла более ни крутить головой, ни говорить. Последнее усложнилось и только, в принципе, было возможно. А я не хотела дополнительно выматывать организм, заставляя его работать на износ. Я зажмурилась чуть до того, как меня пронзила боль посильнее. Руку будто обожгло. Я с трудом понимала, что тому виной. Камень или нож? Сознание чуть поплыло. Концентрироваться стало сложнее. От разума, словно он был луковицей, на время — я, надеюсь! — отпал слой. — Нет-нет, ты должна всё запомнить. Мне же нужно показать Всаднице отчёт, верно? — вопрос был издевательским, пускай и не имел в своей основе такой интонации. — Мне… откуда знать. Я ей не… отчитываюсь. Но вопрос… предполагает… и возможность отрицательного ответа. А обстоятельства… рождают желание: послать вас обратно в Небытие! Зачем вы оттуда вернулись? Вы же путь туда… Сами проложили, как настоящий мужчина. Благо… ни одна женщина туда за вами… тем же методом не последовала… по таким же странно-дурным причинам! — меня начало трясти не столько от боли, сколько от бессильного гнева. Чем бы Фенцио не был бы занят на деле сейчас, а развести меня на раздражение речью порой становилось куда легче, чем действиями. Те из них, что мне не по вкусу — я привыкла пресекать и успокаиваться на этом. А вот препираться со мной можно было вечно… пока мне не надоест. Пока будет с кем. Пока будет кому. Пока я не устану. — Самому жаль. Контролировал бы себя в процессе — не вернулся б, — в голос рождённого ангелом прорвалась нотка горечи. Сказав это, он продолжил своё занятие. Расковыривал мышцу между большим и указательным пальцем. Крайне тщательно образуя в ней, как можно больше пустого пространства. Методично нанесённые порезы только и делали, что углубляли рану. К определённому этапу основным моим страхом стала возможность того, что Фенцио не сможет остановиться и мне придётся отращивать большой палец. Кость он при этом просто сломает. Камень же ему был зачем-то нужен. Я хоть и не видела того, чем он прорезает мне руку, но готова была ручаться, что ни один камень не может на ощупь быть чересчур похож на хорошо заточенное металлическое лезвие. Так что… вместо камней в почках, как было бы на Земле, Небеса «дарят» насильно образованные камни в руках. Адским мучением стала попытка понять цель манёвра. Если вдруг выяснится, что это — не идея Мальбонте: заставить меня почувствовать, что я устроила ему, то… Взрыв мозга мне обеспечен. Но сколько бы Фенцио ни пытал меня, сколько бы ни издевался физически, его странный извращённый способ достичь чего-то, занимал меня настолько сильно, что я так и не закричала. Я прилагала столько усилий, чтобы понять итог и смысл действия, что наверное слишком удачно абстрагировалась, как от тела, так и от эмоций. Они вернутся, но явно не сейчас. Не скоро. Когда я найду хотя бы минимум безопасности. Тогда должны вернуться, ощутив то, что им позволила хозяйка возвратиться в родные пенаты. Я сидела смирно. Губы были плотно сжаты. Зубы стиснуты до скрипа. Глаз я так и не раскрывала. Сквозь зажмуренные веки, прорывалась влага. Потекли слёзы, при полной моей уверенности, что я не плачу и не рыдаю. А из глаз… ну не знаю… пот струится?.. в них пыль попала?.. В голове было больше ругани, чем здравых идей. Сознание не хотело, как прошлый раз отключаться. Я устала. Но какое это имело значение? — Ты сильнее, чем мне казалось, — ничего не выражающим тоном произнёс Фенцио. Это была неожиданная и в целом ненужная похвала. Зачем он это сказал? Почему считал, что его мнение по этому вопросу должно было иметь для меня какое-то значение?.. — А ты ещё хуже, чем о тебе думал Дино. Видел бы это он! — я сразу перешла к тому, что имело значение для собеседника. Желала показать, как следует бить по больным точкам, а не просто разводить болтологию в процессе… пыток. Фенцио на мгновение замер, затем продолжил резать мою руку. — Он ненавидел меня даже после смерти? — как-то чересчур жалобно спросил рождённый ангелом. — А как иначе? Он вообще предпочитал о Вас не упоминать! Будто сам факт вашего родства — это почему-то Его позор… Хотя стоит ли удивляться. Папаня ему сколько мозги проедал: репутация, соблюдение норм и законов общества, с прогнозом закончить, как он — а сам при этом чем занимался? — я захохотала и тут же закашлялась, сдерживая подступающие рыдания. Хотелось плакать даже не от физической боли — от душевной. Я понимала, что сама я с Дино куда хуже, с его точки зрения. После предательства отца и коротких перебежек того, то в сторону Мальбонте, то в Небытие по собственному почину, (теперь вообще неизвестно куда и в какую сторону) от него ушла ещё и возлюбленная, короткими перебежками на сторону Мальбонте. И единственная разница меж нами с Фенцио в том, что я своё решение со стороной, в отличии от него, до конца довела, и потому с самого начала не сильно-то его обманывала и не скрывала свои принципы и действия. Возможно, тот факт, что не возненавидел меня — играл на руку Фенцио. Но раз ему стало так плохо от высказанного мною, то — он сам был со мной согласен. Считал сие наиболее правдоподобным и вероятным. — Ты всегда пытаешься сделать мне больно, напоминая о Дино, — он усмехнулся, но без злобы. — И знаешь, что самое обидное? Это всегда срабатывает. Закончив наблюдение чистосердечным признанием, он воткнул мне что-то — скорей всего тот самый мелкий камушек, ибо по ощущениям предмет был не металлическим — в руку, заталкивая внутрь в сочленения кисти невероятно близко к костям. Я укусила язык, чтобы не закричать. Рот быстро наполнился кровью. В свою бытность «бессмертной» я вполне могла, не будучи вампиром, при желании разорвать хотя бы человеческую шею клыками. А это вполне могло довести и до невосполнимой потери крови — смерти. — Импульсивная идиотка, которая хладнокровно убила бы меня, будь у неё такая возможность, — припечатал Фенцио, так и не в силах определится кто я — хладнокровная убийца или импульсивная идиотка, — Мне даже нравится, что тебе больно. — Я посмотрю… что с тобою сделать… как только ты окажешься на… моём месте… м-м-м! — я была в ярости, мне было сложно говорить, но отчётливо понимала, что в нынешних обстоятельствах от Фенцио порою слишком много неожиданной пользы. И тут уже неважно враг он или нет. Убивать полезного, пусть даже врага, стоит лишь тогда, когда он больше не сможет безвозмездно снабжать тебя… выгодой или правильнее будет уже его устранить. Вот только рождённому ангелом это знать абсолютно не к чему. Тем временем Фенцио начал что-то нашёптывать мне на ухо. Это был набор каких-то отдельных несвязных слов. Смысл, которых в совокупности ускользал настолько, что не видя никакой возможной связи между ними, они переставали восприниматься как нечто серьёзное, становясь разрозненным потоком галиматьи. Разум, находившийся и так в приграничном состоянии просто отказался их считать чем-то значимым. Не увидел зачем они ему сдались. Но несмотря на это, каждое слово будто бы вспышкой вонзалось в подкорку мозга и, казалось, имело все шансы остаться там навсегда. Сознательно не понятое, всё равно усваивалось памятью, однако более не отслеживалось, не подлежа моему волевому контролю. Я пыталась дотянуться до них уже впитанных, познать суть, вкладываемую в мою черепную коробку. Однако даже отдельный смысл каждого из чехарды слов ускользал, спрятанный, в пробурившуюся и от того слишком недоступную глубину. До неё было уже не добраться. Поздно. Вскоре не от пыток и боли — от ужаса, что с моим разумом опять провернули какие-то непонятные махинации и непонятно, что от него останется под конец — я потеряла сознание. Очнулась уже от новой волны боли. На этот раз физической. Она была не такой сильной. Ремни всё так же стягивали кожу на шее, затрудняя подачу кислорода в лёгкие, но не пресекая её. Сквозь пелену дремотного состояния разума, когда ты уже пришла в себя, но полностью не взяла бразды самоконтроля в свои руки, я разглядела Фенцио. Он застыл с ножом над моей окровавленной рукой. Состояние всё ещё было заторможенным, но мне всё же удалось понять, что провалилась в беспамятство я не надолго. — На сегодня закончим, — Фенцио скривился то ли от того, что он вынужден прервать мои мучения, то ли от того, что этой неблагодарной работёнкой он вынужден заниматься довольно долго. — Завтра приду не один… Ухмылка на его губах заиграла многозначительностью. Однако он так и не сказал, не дал никакого намёка: кого собственно ждать-то? Но я и не спрашивала. Всё равно, я могла придумать лишь один единственный вариант гостя, который смог бы вышибить меня из колеи, чтобы я не имела понятия, а что именно от него следует ожидать. Война. С ним я ещё не взаимодействовала. И он приходит следующим. Фенцио стремительно вышел из застенка, оставляя меня в блаженном одиночестве и относительном неведении.

***

Как оказалось, накрутила я себя тем, что приход неизвестной пока фигуры в лице Воителя — это худшее, я правильно. Мне неизвестно какое количество времени ушло на ожидание, но явно меньше, чем в прошлую мою отсидку в темнице Цитадели. Там я смогла установить только примерный срок конца первого месяца. И то это было сделано только благодаря моему полу — наличию менструального цикла. Потом узнав сколько времени прошло извне я поняла, что «мои внутренние часы» к определённому моменту сломались. Организм встал в позу, решив, что без еды и воды он не станет заниматься ещё и возможностью размножения. «Мы тут чересчур заметно себя содержать не в силах… какая поддержка в рабочем состоянии яйцеклетки при этом?». Явившиеся вместо него Фенцио с Ости на пару, по сравнению с вариантом Воителя, выглядели слабовато. Я тут же успокоилась. — Приветствую, — я говорить начала первой. Фенцио моргнул так, что казалось он зажмурится хочет, потом резко распахнул глаза и грозно выдал: — Чума решила, что наказывать тебя будет она, — ангел чуть дёрнул подбородком в сторону Ости. Я посмотрела на ту с интересом и задала всего один вопрос: — Зачем ты перешла на её сторону? Зачем? Если меня развяжут можем сразу после этого подраться. Примерно по тому же поводу — наоборот. Опять, — после чего вымученно хохотнула. — Тебя не развяжут, — сквозь зубы процедил Фенцио. Ну вот, мне настольгировать не дают!.. А так хотелось в ситуацию добавить чего-то приятного. Глаза самой Ости полыхнули красным. Грудь стала вздыматься столь тяжело, что казалось вот-вот прорвёт ткань платья. Перья на крыльях и те стали дыбом. Казалось ещё чуть-чуть и из её ноздрей повалит пар. — Я хочу поговорить с ней наедине, — высказала своё желание Ости и стрельнула взглядом в Фенцио, прозрачно намекая кто именно здесь лишний, — Без тебя. Я перевела свой взор на рождённого ангелом, ожидая дальнейшего развития событий. Тот безэмоционально пожал плечами, всем своим видом демонстрируя, что ему всё равно, как Ости намерена выполнять поручение сверху. Находиться здесь ему не принципиально и прочее. — Закончишь — скажешь мне. А отчёт Чуме сама тогда предоставишь, — уже подойдя к двери напоследок бросил «отец» Дино. Глаза Ости от этих слов полыхнули алым. Да, она хотела близкого к этому результата, но то, как он воплотился для неё в жизнь — оставляло желать лучшего. Её где-то даже было жаль. Но выразила бы я ей свои «соболезнования» только, если бы жалость её дополнительно унизила. При том, что относилась я к ней в целом вполне нормально. Но не в застенках же об этом говорить! — Ушёл, — прокомментировала я, чуть разминая спину, пытаясь перегнуть её через стул, а то позвоночник затёк — хорошо хоть не пытался атрофироваться, — Чем будешь заниматься? — Стараться выжить, — прошипела мне Ости прямо в нос. — Видишь. Мы таки заняли те места, которые должны были. Чума вернула моему отцу звание Престола. Твоя мамаша теперь не сможет отобрать у него то, что ему положено. — А вам с отцом на пару это звание дороже жизни? Раз ты Стараешься выжить… — в моём голосе было столько ехидства, что его можно было вычёрпывать тазиком. Понимание Ости того, как всё должно выглядеть на своих местах было до одури своеобразно. Она тут в ярости, чуть ли не плача от бессилия пытается сохранить свою шкурку в целости и сохранности — но возвращение кому-то близкому статуса, который может опять отнять Властительница, вполне возможно, вместе с жизнью — ой, здорово! Какой-то демонический мазохизм… Дьяволица оскалилась, будто дикий зверь: — Ты — в моей власти!.. — Однако власть над твоими эмоциями сейчас имею я. А кто не властен над эмоциями — не властен над собой, — я сама не ожидала от себя того спокойствия и уверенности, которую по итогу вложила в эту фразу. — По твоей логике, меня должно радовать, что мы заняли причитающиеся нам места. Глаза Ости вновь налились кровавым светом и она как-то уж очень мерзко мне ухмыльнулась: — Значит скоро над собой будешь не властна ты… Хочешь же взглянуть, что происходит на воле, пока ты гниёшь здесь? Я с недоумением взглянула на неё: — Только если это относится к повестке дня. — А личная жизнь тебя не интересует? — Она начнётся, как только ты уйдёшь. Не беспокойся. — Думаешь, сюда кто-нибудь явится и спасёт тебя? — Нет. Чума не будет держать меня здесь вечно. Это слишком для неё однообразно. Это зародит скуку и безразличие во мне. «Человек» привыкает ко всему и адаптируется тоже, — моё спокойствие сейчас граничило с унылой безысходностью и не нуждалось ни в каком укреплении его извне, — А как только ты уйдёшь моя жизнь таки превратится в личную. Мне на мгновение показалось, что рожки на голове Ости зашевелились и немножко увеличились. Возможно, она умела ими двигать, будто некоторые люди ушами. — Это была плохая идея!.. — кажется Ости что-то поняла. — Но она будет воплощена. Её глаза всё ещё полыхающие кровавым светом вперились в мои.

***

Я далеко не сразу поняла, что показывают мне воспоминание, потому как не уловила перехода от слов к действию. К какому тоже поняла с запозданием. Представшая предо мной картина в чём-то была даже узнаваема. В этих покоях я уже была. Мальбонте лежал на постели поверх одеяла. Подоткнутая под голову подушка едва виднелась. По сравнению со спинкой кровати и телосложением мужчины она была не такой уж и большой. Одежда на метисе практически отсутствовала. Спортивные штаны — не в счёт. В руках на весу он держал книгу. Впечатление создавал даже где-то домашнее и умиротворённое. Насколько это возможно. Ведь его лицо так и не покинуло сосредоточенное выражение. Всегда было заметно, что концентрацию он теряет редко. И её потеря сродни добровольному введению себя в состояние слабости и уязвимости перед миром. — Ости, не стой в дверях. Чего тебе? — не отрывая взгляда от текста, осведомляется Мальбонте. Демонесса, и так застывшая и чуть растерявшаяся на пороге комнаты, ещё больше замешкалась. Кажется, она в принципе не могла понять почему полукровка так себя ведёт. Кажется, с её точки зрения, перед ней развернулась крайне нестандартное «полотно». Вся неизбывная гордость Ости уже была заткнута куда подальше. Она боялась Мальбонте и только по этой причине его уважала. Следовательно, старалась держать себя в узде и угождать ему. Но в то же время, с его стороны не наблюдала ни чего-то ожидаемого, ни желательной для неё линии поведения. — Ты сам меня звал… — несколько смущённо проговорила дьяволица. До этого момента я помыслить не могла, что Ости умеет смущаться. Но, кажется, дело было в том, что она не могла понять, что же от неё требуется Мальбонте. Её однозначно не смог бы в жизни смутить никакой сексуальный изыск или изврат. Она, как самый настоящий суккубчик, не знала такого рода стыд. Но это, видимо, не означало, что социальное понятие стыда выраженного в другой не физической плоскости ей было неведомо от слова совсем. — Я?.. — сначала даже немного удивился Мальбонте, переставая читать и таки соизволив посмотреть прямо на Ости. — Ах да. Я. Тут уже я, как сторонний наблюдатель, захотела провалиться сквозь землю. Развернувшаяся перед глазами сцена выглядела очень неловко для всех заинтересованных сторон. Неловко стало даже мне. Я то, конечно, в отличии от Ости видать была любительницей разгадывания шарады по имени Мальбонте, но порой степень загадочности какого… …ему надо превышала и мои допустимые пределы. Мой мозг тоже мог дойти до самовозгорания! Мужчина чуть помедлил, вновь заглядывая в книгу. Заломил уголок страницы и, не закрывая ту, отложил её на комод. Складывалось впечатление, что, как только он разберётся с «текучкой», он тут же вернётся к чтению. Встав с кровати, он подошёл поближе к дьяволице, сверля девушку взором чернильных очей, что умудрились бы не специально взглянуть сверху вниз на всех и каждого. Казалось, что это возможно даже в том случае, если он посчитает кого-то иерархически выше себя. Затем, понеслась душа в рай!.. В этом соитии, совокуплении — иначе не назовёшь… не было даже поцелуев. Ни одного, со стороны Мальбонте. Почему-то из-за этого в моём разуме всплыла фраза: «Проститутки не целуются». Премерзко было от того, что относилась она при этом далеко не к Ости. Хотя зачем вот этот разврат, а не секс той, я тоже понимала с трудом. Однако хоть что-то придумать и домыслить — могла, чтоб протекающее перед глазами действо не казалось праздником арматурной содомии с обеих сторон. И дело было отнюдь не в грубости или превосходящей границы мыслимого жестокости Мальбонте. Дело было в каком-то наплевательско-пренебрежительном отношении мужчины к происходящему. Будто ему всё равно, чем он занят. Удовольствия он от этого практически не получал. То, что происходило нельзя было даже внести в разряд, превозносимого многими представителями его пола удовлетворением несуществующих потребностей. Ибо те кто выражается так, обычно сами в процессе испытывают возбуждение, а не несут повинность. — Свободна, — завершив «занятие», отрезал Мальбонте. Ости отстранилась от него, как ошпаренная. На её лице ещё чуть-чуть и отпечаталась бы обида, но уйти она поспешила куда-как раньше, чем она станет окончательно заметна окружающим.

***

— И что Чума этим хочет сказать? — выныривая из памяти Ости, задала сакраментальный вопрос я. — Он покорился ей одним из первых! — вдруг излишне агрессивно прошипела дьяволица, надвигаясь на меня так, что я была вынуждена чуть откинуться на том стуле, к коему была прикована. — У-ве-ре-на, что хочет сказать именно она? — Пусть даже не она!.. Я не понимаю! Что этим хотят сказать?! — из-за того, что орали на меня, я уже неосознанно и не особо контролируемо начала орать в ответ. Меня вновь посетила неловкость. Ибо мне вдруг начало казаться, что я в отношениях тупенькая, как ложка, и именно у меня эмоциональный интеллект зубочистки. Ости покачала головой: — Одна бесчувственная машина меня презирает! А эта!.. даже не может понять к чему ей такая информация, — после этих слов, кажется до меня начало что-то доходить. Я вновь не была уверенна в том, что дошло до меня именно то, что нужно, но стоило попробовать: — Ости, будь лапочкой, передай Чуме, что я по хардкору ревную его только к мужикам. Одного из них она уже убила, тем самым к тому же закрыв мне хоть как-то гештальт, образованный Мальбонте! — я расплылась в до одури счастливой улыбке, заканчивая это феноменальной фразой, — За что люблю, за то — хвалю. Нет, сама я, конечно, хотела поделить Шепфа на три части — на мозг млекопитающего, отвечающий за симпатии и антипатии, мозг рептилии, руководящий рефлексами, и кору головного мозга, своего рода компьютер способный просчитать и проанализировать окружающий мир, — все из частей, лишённые божественной силы, отправить на Землю и все в психушки в разных странах третьего мира. Но как подобное делают, я банально не знала. Потому желание было неисполнимым. Однако так я хотя бы могла догадаться, как именно проводить грани при делёжке его личности. А то отрицательные и положительные черты характера я бы в нём днём с огнём выискивала и так бы и не нашла. Я вон лишь одно действие Шепфа, не считая создание рая и ангелов, считала полезным, прогрессивным и положительно сказавшемся на мире. Вот только это действие не особо-то для меня и говорило о каких-то хороших чертах характера Бога… или плохих. Само деяние — отбирание у Шепфамалума жирного куска пирога в лице Земли. Однако я при этом считала, что править этим «куском пирога» Шепфа было нельзя. И пускать туда ни ангелов, ни демонов было — нежелательно. Тогда. Изначально. Позже? Сейчас? Это было уже не столь важно. Ости на мгновение прикрыла глаза, потом выплюнула: — Сама с ней своим счастьем делись! — развернулась и ушла, понимая, что здесь ей делать нечего.

***

Единственное, чему я была удивленна всё пребывание в казематах это, тот факт, что несмотря на довольно частое явление Фенцио, я даже при нём умудрялась дремать. И спать. При этом меня вырубало так, словно даже воздушная тревога будет не в силах меня поднять. Удивительно. Магия какая-то! Полезная, добрая, уместная. Но при этом крайне непонятная. Что может так на меня влиять в противовес усилиям Завоевательницы? Вроде бы ничего, имеющего столь сильный снотворный эффект мною замечено не было. На слабом я даже не концентрировала внимание, будучи в сознании. После где-то 14 прихода Фенцио, спустя неопределённый промежуток времени, дверь открылась. Я не считывая никакой энергии, не смотря в сторону вошедшего, по одному лишь звуку шагов сразу определила, кто ко мне пожаловал. Я милую узнаю по походке или по образу действий, носящих отпечаток его характера. С его словами, я так же считалась, но в них в большей степени чёрт ногу сломать мог… Ведь, последовательность фраз Мальбонте от: «Я хочу убить Шепфа», через «Создателей, сотворивших мир, нельзя уничтожить» привела к феерически испуганному вопросу, адресованному Чуме: «Зачем?». И как такое только серьёзно воспринимать?.. — Привет, моральное самоизнасилование! Мальбонте тяжело вздохнул, крылья его носа чуть задрожали: — А ничего, что это говорит та, кто то своими, то чужими руками физически себя пытает! — в его словах чувствовалось, что знает он многое и прекрасно понял о чём я. Выдав это, он одним движением разорвал ремни и постановил: — В медпункт. Живо! Я поспешно, чуть пошатываясь, встала. Коротко и где-то даже кротко ему кивнув. Пошла под надзор медсестры на больничную койку, в спину услышав: — Умеет быть послушной, — однако, судя по тону, мысленно он это закончил не иначе, как: «Когда сама видит в этом смысл». А ведь, когда я видела в этом смысл, я это даже любила…