2

well you are Softly shaking electricity well you are Static hair in a cloud machine… UNKLE — Clouds

Дум-Дум просыпается где-то между третьим и четвертым алертом системы о перегреве. Какая-то мразь — и сегодня он ее отыщет — опять не закрыла жалюзи на окнах. И опустим тот момент, что ему пришлось ночевать на базе, потому что тогда придется вспоминать: как они торговались с Джо до полуночи (не шутка); как заскучавшая Ви забралась на старый склад и понажимала там кнопки на недонастроенном милитеховском дроиде (ну, недосмотрел, бывает); как они пытались прострелить дроиду башку, чтобы он не прострелил ее им, весь следующий час и, наконец — как выяснилось, что ее Макигай не заводится и ей срочно нужна половина банды, чтобы ее починить. Малютка любит внимание больше, чем он свой металл, да. Сейчас час дня, так что на нижнем этаже только самые стойкие и пара дозорных — ленивые и сонные, как перегревшиеся весенние жуки. Дум-Дум хлопает по плечу того, что с гладким шипованным панцирем на перепаянной спине. В воздухе плывет флегматичное эхо. — Ты жалюзи не закрыл в подсобке? Тот эпилептически трясет головой. Вроде не врет. Остальные в радиусе видимости постукивают конечностями в однообразном отрицательном движении. Дум-Дум отворачивается к лестнице. — Э… Дум, там… — Что? Действительно — что же там может быть в этот погожий солнечный день? — Ну. Типа гости. Гостья. — Типа Ви? — Типа да. Но мы зовем ее изолентой, — задумывается, поправляется: — Изоленточкой. Дум-Дум соображает некоторое время. К сожалению, ему это удается. Дверь в комнату трогательно приоткрыта, через щель в чугунный замурованный коридор льется жирно-плотный свет. Сегодня в Сити сорок пять градусов по Цельсию, сто тринадцать по Фаренгейту, триста восемнадцать целых и пятнадцать сотых по Кельвину. Словом, жопа, на какую шкалу ни посмотри. Дум-Дум засовывает руки в карманы своих глазированных карго из неотака, останавливается у двери в безопасной тени — нечто вроде того манекена со шляпой за твоей спиной. Только этот конкретный способен двигаться и у него есть пушка. — Не, ну того дроида никто бы не смог доломать, — это Пест и его звенящий, как у золотистого ретривера, голос. — Разве что босс. Ты видел софт? Инженерам Милитеха не зря столько платят. — А, да какая раз-ница… — массивная рука поднимается и падает, ударяясь острым локтем об алюминиевую тумбочку; скрипит вминаемая столешница. — Славно же по-ве-се-ли-лись, да? Типа тренировка. Хо-рошо пошло. — Ты починишь уже свой ебаный имплант? Или так и будешь — азбукой Морзе отстукивать? — Слышь! Пос-тавь его се-бе. Изоленточка, а ты че притихла-то? Пауза. Конденсат монотонно капает из правой руки Дум-Дума на рифленый пол, за открытыми окнами щебечут недострелянные птички, кто-то из парней на парковке ебашит ключом по капоту как заводная обезьянка с тарелками. — Да просто Дум за дверью стоит столбом уже пару минут, — рассеянно говорит Хун из своего угла. Дум-Дум задвигает дверь в стеновую щель до основания. Свет подожженным керосином проливается ему на грудь и «лицо». Такой белый, что его можно вдохнуть. Кстати об этом. Где его ингалятор?.. Парни втроем у стены, подпирают предметы мебели: Хун лазает в сетке, что-то изобретает с софтом, эти двое… ну, с ними понятно. Ви справа и на столе, сидит, поджав одну босую ногу под себя и болтает второй воздухе. Ее вырвиглазные кроссовки валяются под столом. На ней все тот же белый топ и шорты, больше похожие на пояс — и того же металлического цвета, что вчерашние джинсы. Голубые волосы заколоты наверху хер пойми во что, но выглядит прикольно — белая лилия за ухом, в целом, тоже. Нынче она вплела в пряди ниточки с прозрачными осколками кристаллов — Дум-Дум сканирует плотность, преломление луча и состав. Ага, это мет. Ви смотрит на него исподлобья, наклоняется, не отводя взгляда. Дум-Дум наблюдает приятную тень в ложбинке груди под ее топом, внутрь сползает крохотная капелька пота. В остальном — она свежая и сухая, будто родилась на Венере. Ее указательный палец упирается краешком в керамическую миску с завитушками — такой херни на базе точно не могло быть — пододвигает к Дум-Думу с ленивым скрежетом о поверхность стола. Внутри постукивают боками разноцветные округлые M&M's, среди них — ни одной синей. — Ви рассказывала нам про особенности подпольного изготовления ан-наль-ге-т-ти-ков, — Криг тягает из ладони красные драже, как семечки, и закидывает в свою молотилку. Рассказывала? В смысле — словами, ртом, вслух? Ви улыбается чуть смущенно и легонько качает головой, будто они с Кригом слышат одну и ту же музыку, будто они — на одной дислексической волне. Пест поворачивается к нему: — Почему ты меня, блять, не слушаешь, когда я говорю о том же? — Тебе зеркало подарить, чтоб ты по-нял? — Криг, — обрезает Дум-Дум; притормаживает, потому что глаза Ви заинтересованно вспыхивают. Ух ты. — Дроида демонтировал? — Йеп. По-ложил его тебе на сто-ле-ле в мастерской. Ручки-ножки, все д-дела. Дум-Дум невозмутимо кивает. — Пест… — Ви задумчиво наклоняет голову и пялится теперь на выведенную белым руну на груди у панка. — Что по последним поставкам? Тот удивлен — босс задает вопросы в присутствии посторонней. Но, раз спросили. — В порядке, босс. Ждем к вечеру, после пяти. Хун уже смотрит исподлобья с замершими над клавиатурой пальцами-палочками. Мог бы отчитаться сразу, но Дум-Думу важно назвать его по имени, и Хун это понял. — Хун… Губы Ви размыкаются, складываются в беззвучном повторе. — … что по софту? Проверил? — Да, пробил пару моделей. Выгружу в нашу сеть, чтобы ты посмотрел. Ви дожидается, пока он договорит. Ждет еще чуточку, пока не наступит тишина. Ей действительно важно узнать ответ. Дум-Дум склабится — она видит это, но уже проиграла. — Hungersnød? — недоверчиво уточняет, не ошибившись ни в акценте, ни в ударении. — Хун — это сокращение от Hungersnød? Парни счастливо скалятся, едва не искрят. Просто обожают, когда кто-то просекает фишку, и не то чтобы это случается часто. Мальстрем не особо лингвисты. Голос у нее… Похож на ледяную воду; ту, которой заливаешься внутрь и вовне от жажды и жары, обливаешься до ломоты в костях, чтобы на следующий день слечь с пневмонией в терминальной стадии. Парни при этом выглядят совершенно обыденно — как будто ничего такого, как будто одному Дум-Думу слышится лишнее, потому что он сошел с ума. Наконец-то стал киберпсихом. И не мечтай, этот райский сад тебе не светит. — Хун — Голод, — озвучивает Ви то, что и так все здесь знают. Трехглазый нетраннер со сплошь черными, геометрически не пропорциональными имплантами бесстрастно кивает. — Пест — Мор, — мелованная грудь наркодиллера гордо вздымается, он крупно затягивается. — Криг — Война, — придурок радостно трясет лысой башкой с рыжим чубом вместо челки и поглаживает разложенный на коленях электромагнитный дробовик. Ви поворачивается, смотрит на Дум-Дума искоса и украдкой. — А ты… — Нет. — Но… — Я не участвую в этом мракобесии, — режет беззлобно. — Хотите хоть Зачарованными обзовитесь или Черепашками-ниндзя. Но — без меня. Тут никто в душе не ебет, о ком он, но забавно все равно. Криг посмеивается, нервно постукивая пальцами, пока Пест понимающе переглядывается с Ви. Да-да, Дум, мы все поняли. Ты крутой, ты сама — Сме-е-ерть. Ну ты-то хоть заткнись, а? Внутренний голос у Дум-Дума поломанный нахер еще со времен, как ему отрезали лицо. Дум-Дум делает краткое неприятное движение головой — парней сдувает. Единственный нормальный здесь Хун, так что он выходит ногами и через дверь. Остальные два наперегонки доползают до окна, по-паучьи перемахивают через подоконник, чтобы с веселым звоном свалиться по ту сторону стены в свалку металлического хлама. Ви рассеянно улыбается им вслед, покачиваясь из стороны в сторону. Край ее ягодиц выглядывает из-под рваного края шорт, плотно вжимается в поверхность стола. Дум-Дум без раздумий поставит обе руки на то, что она доподлинно знает, чей это стол. Постой столбом еще пару минут, и это станет ее стол. Дум-Дум стоит. Ви переводит взгляд на него, смотрит из-под расслабленно прикрытых век, не фокусируясь: как если бы он был шкафом или настенным ковром. Нынче у нее макияж на глазах на манер размазанной от слез туши, небрежные золотые пятна на губах и россыпь голубых звездочек вместо веснушек. Кажется, в воздухе этой комнаты не хватает капельки твоего несравненного красноречия, ты не считаешь? Допустим, нет. Да ла-адно… Просто скажи ей что-ни – — Всегда наряжаешься ко встрече с Мальстрем? — Дум-Дум падает на продавленный диван; внутренний голос обиженно сипит в хватке кибернетической руки. Ви в ответ смотрит, не мигая, как голубая игуана. — А… ща. Он закрывает входную дверь, включает глушилку: что-то вроде белого шума, который гасит то, что внутри, для тех, кто снаружи. Разваливается по дивану в излюбленной позе: массивные руки на спинке по обе стороны от головы; копчик где-то на середине подушек, грозится стечь металлом на шершавый ковер; армейские ботинки на широко расставленных ногах лениво отстукивают незамысловатый ритм. Ну и паскудная улыбка, конечно же. Ви сползает со стола — натурально сползает, упираясь ладонями в край и протягивая обнаженной кожей ягодиц весь путь вниз. Снова оставляет следы. Ее босые ступни с легким хлопком встречаются с полом, худые колени чуть поджимаются, принимая нагрузку. Движение прокатывается через послушное органическое тело, задействуя каждую мышцу как безупречный механизм. Она равнодушно задевает рукой миску с M&M's, и разноцветные камешки разлетаются по полу. Идет на Дум-Дума по несгибаемой прямой — если бы они были в пустыре с одинокой скалой по центру, она бы взобралась и на нее. В какой-то момент ему кажется, что сейчас она упрется одной коленкой в диван слева от него, вторую перекинет сверху и сядет ему на колени. Влажно протянет кончиком языка вдоль челюсти и виска. Ви останавливается где-то на полфута раньше — по центру столика, шагнув на него целиком. Смотрит на Дум-Дума сверху вниз. Кристаллики мета поблескивают в ее волосах, когда она опускается поверх гладкого стекла — или скорее падает вниз, будто у нее отказали мышцы — по-турецки подбирает под себя ноги. Дум-Дум видит стальную стружку, следы грязи и разноцветные кусочки на коже ступней. Ровно остриженные ногти отливают золотистым. — Кажется, ты кое-что сообразил, — ей некуда деть руки, так что она рассеянно потирает пальцы, тихо позвякивая кольцами. — Как много? Говорит вслух, и от этого все еще пробирает ледяным. — Достаточно, чтобы тебе не вышибли мозги и не прижали за углом. — Твоим ребятам я нравлюсь, — она не спрашивает. — Они не злые, но с тормозами у них неважно. Ви кивает. Косится в окно. На дальней ветке сидит пушистая птичка с маленькой головой и серым опереньем; спустя треть секунды падает вниз со смятой о пулю головой. Изнутри вытекает масло. — Каждый день их стреляем, — Дум-Дум поднимает с пола черно-матовое драже, кладет на язык. Ви прослеживает его движение до самого конца: пока синтетический язык не исчезает внутри металлической пасти и губы не смыкаются в ровный шов. Он усмехается: — Меня ты в расчет не берешь? Она поднимает глаза на его лобные моды, пожимает голыми плечами. Тонкие ключицы восхитительно поднимаются и опускаются. — Ты аугментирован на восемьдесят три процента. Больше десяти лет в банде. И до сих пор не стал киберпсихом. Вряд ли твой самоконтроль можно пробить лопающейся жвачкой и парой едких фраз. — Восемьдесят три, ха… — не то чтобы это тайна, конечно. — Лады. Теперь что насчет тебя — Делает паузу, потому что Ви не очень-то в диалоге: смотрит на его голую, лоскутно перешитую грудь, наклонив голову; водит взглядом, обрисовывая искусственные мышцы и то, что держит их вместе. А он не жадный — с разговорами можно и подождать. Тем более что она умеет смотреть — как опытный хирург, как талантливый художник, как умелый скульптор. — Насчет меня? — она поднимает глаза, включаясь без раскачки. Тянет губы в той своей полуулыбке, которую не видишь, но она уже выжигает тебе внутренности кислотой. — Тебя здесь не тронут. Могут, конечно, но вряд ли посмеют. Потому что ты ведешь себя, как… — да, ему не нравится это слово, но другое не подходит: — Своя. — Своя? — Не выкручивай мне жилы. Ты умеешь обращаться с Мальстрем. Понимаешь, из какого металла мы сделаны. Это не твое невъебическое очарование или чудеса психологии. Это опыт. Ви тихонько, нечитаемо вздыхает; выпрастывает из-за уха синтетическую лилию и принимается крутить ее в руках. Потревоженные прядки пухом опадают на белую шею. Ну чисто святая. — Что? — спрашивает у цветка в своих руках, ее ресницы печально вздрагивают. — Совсем никакого очарования?.. Дум-Дум рычит-вздыхает, неясно хлопает ладонью по спинке дивана. Почти произнесенное «ну не без этого, конечно» сталкивается со взглядом, вытащенным, как карманное лезвие: лукавым, улыбчивым, насмешливым. Смотри-ка, она все-таки выкручивает тебе жилы. Потому что ты этого хочешь. Давай, давай — высуни язык, подставь холку. — Допустим, ты прав, — Ви наклоняется вперед, незамысловатым жестом перекладывает цветок Дум-Думу на колено. Выглядит, как малышка, сорвавшая ромашку с соседней клумбы, чтобы подарить ее грустному дяде. У него ровно ноль идей, как на это реагировать. — Что еще? Что еще? Да ты серьезно? Цветок белеет невинно, изящно изогнутый, доверительно развернутый к нему шестью симметричными лепестками. Дум-Дум пытается определиться, чего ему хочется больше: сломать ей запястье нахер или облизать каждый палец. — Зачем пришла сегодня? — выбирает нейтральное. — Я и не уходила, — она пожимает плечами. — Ребята сказали, отвезут мою Макигай на другую вашу базу, в ремонт. Вроде еще не закончили. Дум-Дум хочет закрыть глаза, как делают органические. Закатить их куда-нибудь вовнутрь, чтобы они провернулись вокруг оси на все сто восемьдесят градусов и больше не разворачивались никогда. Просто чтобы, блять, не видеть это лицо, выверенную мимику, золотисто-голубой макияж на красивой гладкой коже — Но остается голос. Талая вода в захлебывающихся легких. — Ты добровольно провела на базе всю ночь? — уточняет. Интересно, что ты хочешь услышать? Что она смотрела, как ты спишь? — М-м, — она выворачивает кисть и указывается большим пальцем себе за спину. — Нашла в подвале ингалятор. Ребята сказали, это твой. Что ты уже третий день его ищешь и поэтому такой злой. В подвале. Ребята. Злой. Дум-Дум смотрит на собственный стол — заветный ингалятор лежит, вывернутый к солнцу синим пластиковым боком и неиспользованной свежей капсулой. Ингалятор, на котором через призму сканера, как выжженные, светятся отпечатки пальцев. — Злой? — переспрашивает рассеянно. — Что, правда? Полушуточный вопрос срабатывает неожиданно точно, бьет винтовочным патроном. Ви смотрит почти виновато, как будто именно эта грань ее бесконечной игры показалась ей чрезмерной. Как будто назвать злым мальстремовского выродка, заправляющего районом и частью банды — может быть обидно. — Нет, — звучит мягче, тише, вода нагревается. — Вовсе нет. Вблизи ее кожа все же влажная, покрытая бисеринками пота; особенно на сгибах — под коленями и между бедер — Дум-Дум в качестве перерыва в этом некончающемся фарсе читает ее термокарту. Думает, что этот конкретный стеклянный стол больше никто и никогда не будет протирать. Это будет запрещено на страницах их Библии. — Я хочу кое о чем попросить, Дум-Дум. Его взгляд возвращается к ней. Бежит, как собачка, на голос. Дум-Дум рассеянно кивает. — Около пятнадцати лет назад, в Пасифике, случился конфликт между корпоратами. В Уэст-Уинде на производственном предприятии «Мальна». Какая, блять, «Мальна»?.. Дум-Дум постукивает фалангами по обивке дивана. А, да. Официально фабрика производила жвачку и прочую химозную муть для самых маленьких; фактически они работали на военную промышленность. В какой-то момент их разъебали с неба. Бомбами и — с соответствующим побочным ущербом для всего района. — Допустим. И? — Говорят, у них были чертежи, которые растащили по бандам. У Мальстрем осталось что-то подобное? Вопрос безобидный, но откровенно говоря странный. Такая инфа не валяется в открытом доступе, но даркнет довольно доброжелателен к нелегальным раннерам с кастомной декой последней версии. — Они нужны тебе лично или Джо? — Мне. — Я гляну. — Вот так просто? — М-гм. А ты покажешь мне, что же в них такого ахуенного. Ви пожимает плечами. Смотрит куда-то в сторону. Пятнадцатилетние ветхие устаревшие чертежи какой-то корпорации, про которую он вспомнил едва и после легкой пробежки по сети. Что может пойти не так? Эта дорога поведет в ад. Не говори потом, что я не предупреждал. Дум-Дум аугментирован на восемьдесят три процента. Дум-Дум в банде больше десяти (пятнадцати) лет. Дум-Дум до сих пор не превратился в киберпсиха, не пророс ядовитыми спорами, не захлебнулся собственной мочой и паленым свинцом. Словом, он кое-что смыслит в такой примитивной штуке, как выживание. Что общего с этим имеет грядущее дело? А вы угадайте. Очевидно, ничего. Хун сидит в углу, как жук-термитофил, и ебашит по клавишам так, что по центру столика истерично подпрыгивает одинокое синее драже. Витой шнур накрепко привязывает исхудавший мозг Хуна к его мобильному терминалу. Они — единый синтетический организм, слабо освещенный торшерной лампой, спизженной сюда Кригом с соседней свалки. Сегодня вечером Хун не собирается домой и завтра тоже — и послезавтра, и послепослезавтра. Дум-Дум подозревает, что у его лучшего раннера, которому он отстегивает в неделю больше, чем половине базы вместе взятой, — нет никакого дома. Не факт, что и нужен. — Чистый, — говорит Хун, ловко вставляя буквы между глухим стуком пальцев о клавиши. — Без убийств, приводов и штрафов. Последняя запись — превышение скорости одиннадцать лет и семь месяцев назад, но за рулем был не он. Тачку угнали. — Нереально. Хун слегка ускоряется, от его движений по стенам скачут долговязые тени. — Я не сказал, что он не убивает, — Дум-Дум ловит пару заметок по защищенному каналу, файл помечен, как «удильщик». — Я сказал, что он не делает этого сам. Коротко поднимает взгляд: — Глянешь сам или вкратце? — Вкратце. — Единственное, что за ним не числится — изнасилования. С другой стороны, двадцать лет назад он держал приют, а сейчас — пару борделей. Сам понимаешь. Дум-Дум машинально берет со стола ингалятор, машинально сканирует, поднося к губам. Капсула нетронутая, да, стальная игла в стартовой позиции — свежая и чистая, какой он ее заправлял три вечных дня назад. Из нового только органические отпечатки на пластиковых боках; такие четкие, как на биометрический чип. И еще, на раструбе… неясный след того, что очень сильно напоминает человеческие губы. Ну разве это не похоже на прощальный поцелуй? Ее слюна, твое масло… Дум-Дум медленно кладет ингалятор обратно на стол. Он не брезгливый, но есть правила игры, которые он принимал и которые нет. Все, что делает Ви — относится ко вторым. Еще и Хун наблюдает за ним с тщательно сдерживаемым «в порядке, Дум?» в графично-черном изломе треугольной челюсти. Не, Хун, не очень. Какое тут нахер в порядке. — Я пробил ее отпечатки, — сообщает Хун ровно. Ох ты ж. Приятно знать, что вы на одной волне. — Ты драматическую паузу тянешь или связки сгорели? Хун умеет в сарказм и огрызаться, но обычно не хочет, так что просто говорит: — Слово в слово совпадает с тем, что сказал про нее Джо. — То есть полная липа. — Примерно. — Насчет ее деки? Тут Хун притормаживает; в геометрических линиях рук и тригональных имплантов стынет незавершенное движение — что-то смутно похожее на непроизнесенную молитву. — Это… очень дорогая дека, Дум. Такие не снимают с трупов. Делают на заказ. — Но? — Мою защиту пробить не смогла. — А пыталась? — Разумеется. А вот твою не пыталась. Дум-Дум поднимается из-за своего оскверненного стола, берет с него свой оскверненный ингалятор, смотрит через окно на свою пустую и оскверненную парковку. Часы холо показывают восемь вечера, непрочитанные сообщения назойливо мигают: пожеланиями удавиться / мольбой продать дозу в долг / уведомлениями о рекламных акциях / фоткой Ройса с тропического пляжа (эта падла в отпуске). Ну и еще напоминание от Мальганга про вторую встречу, раз уж первую все заинтересованные пережили и даже целиком. — Ты не едешь, — отрезает, когда Хун тянется вытащить шнур. — Подключишься по сетке, если понадобишься. Хун равнодушно пожимает плечами: он не для того устанавливал себе фунты металла, чтобы вставать с дивана, который произвели еще до теракта Джонни Сильверхенда. Дум-Дум спускается на парковку, машинально перешибает с ветки очередную «птичку» с камерой вместо глаза — последнее новшество «полосатых» из Джапан-тауна. Еще бы журавля прислали. Нынешней ночью в Найт-Сити всего двадцать пять, химически пахнет цветущей сливой, и мерцающие неоновые вывески похожи на вспышки на Марсе. Дум-Дум вдавливает спину в стену примерно той же степени жесткости; выпрастывает из кармана обычную белую сигарету, вставляет в матовые зубы. Пока Ройс разлагается под пальмами, здесь тихо и почти минимальная вероятность подорваться на «случайно» забытой мине. Местные дошколята знают, что папочка Дум-Дум не такой строгий, так что можно просыпаться к двум, а к восьми уже уматывать в соседний клуб клеить цыпочек, охочих до хромовых членов. Благодать. Сигарета горькая и смешивается со сладким послевкусием от дневной M&M's. Уже не такая вкусная, как пару десятков лет назад, когда у него еще не было стального горла, губки фильтра вместо легких и бесперебойного сердца. Даже двух. Холо мигает неизвестным номером. Он не задействует ни единого синапса, чтобы понять, кто это. [08:03 PM] *encrypted*: заедешь за мной *encrypted*: ? …Да? А может тебя сразу еще и на капоте разложить?.. DDD: кто это *encrypted*: лучшее что случалось в твоей жизни DDD: тебе мои парни твою блоху не починили или что Дум-Дум делает что-то около трех неспешных вдох-выдохов, прежде чем нечто, стойко ассоциирующееся у него с лихорадкой Денге, наконец-то определяется с линией манипуляции. *encrypted*: ну ладно, их и попрошу DDD: ну попроси *encrypted*: ……………................ *encrypted*: серьезно? DDD: нет DDD: если еще раз увижу твою машину — меня увезут на скорой и причислят к святым Она скидывает адрес едва ли не раньше его «нет». Точка на карте никак не может быть чьим-то домом, какой-то разъебанный клуб в — ха-а… — самом центре Джапан-тауна. Ну ладно, так уж и быть, он возьмет ствол потяжелее. И это не то, о чем вы могли бы подумать. Берет с парковки общую тачку банды — Квадра «Хавеллина», отбитая полгода назад у «Ржавых стилетов» и умытая их же кровью. «Хавеллина» ни черта не понимает, как вести себя в крысиных лазах большого города, похожего на испещренный дырами сыр. Слишком быстро разгоняется, слишком резко притормаживает, входит в поворот то рано, то запоздало. Раздраженно рычит и фыркает, когда Дум-Дум сбавляет темп, пролетая мимо полицейских машин; слушается на отъебись и через силу. Кого-то напоминает, правда? Ви на парковке недалеко от входа в зимний сад, в окружении японских дубов и криптомерий; над ее головой возвышается покатая остроконечная крыша двухэтажного клуба с иероглифом «солнце». Дум-Дум звучно захлопывает дверь машины — Ви вздрагивает, вскидывает голову, подслеповато смотрит навстречу. Он постоянно забывает, насколько хуже люди видят в темноте. Спустя те часы, что они не виделись, она выглядит кратно хуже. Упирается в стену правой ногой, беспричинно постукивает о нее же пяткой. Дум-Дум видит, как мелко трясется ее посиневшая коленка. Ви то и дело запрокидывает голову к небу, облизывает губы и вдыхает рывками, как человек, чьи легкие неумолимо медленно схлопываются; обнимает себя рукой, вжимая ногти в кожу плеча до розовых ободков. — П-привет, — рвано смеется, когда Дум-Дум подходит на расстояние удара. — Ты п-приехал. — Тебя удивляет? — Ну, ты ничего не обещ-щал. Ви болезненно улыбается огромными светящимися глазами, в который уже раз закусывает губу поверх многочисленных свежих ранок. Ее мелко трясет от озноба, когда она отрывает от себя левую руку и выуживает из-под топа ингалятор, зеркально идентичный его собственному. Дум-Дум старается не думать о том, где он только что был. — Я н-нашла его там же, в п-подвале, — она стучит зубами и щурит слезящиеся глаза. — Под-думала… — У него сломан дозатор, — Дум-Дум коротко перехватывает ингалятор — и ее руку. Ее глаза расширяются на один такт сердца. — У тебя передоз. — Ну да, — она усмехается, тут же по-паучьи стягивает ткань на груди, пытаясь вдохнуть. — Я п-поняла. Целая капсула «неона», которой ему — перепаянному хромом вдоль и поперек — хватило бы на сутки точно. Эта мысль как будто бы сглаживает тот электрический ток, который отдается сквозь ее тело в имплант ладони, ловушкой защелкнутой вокруг органического запястья. На нем тонкие царапинки, тускло-синие венки и разноцветные браслеты из мягкой резинки. — Ты не умерла, только потому что я курю чистую дурь. — Это реклама? — Не, я не продаю умирающим. О нет. Ты делаешь такими живых, как будто ты сама сме… Заткнись. — Я в н-норме, — она улыбается дрожаще. — Почти. Стекает по стене, когда он разжимает руку и отпускает ее ладонь. Шлепается в серую дорожную пыль, кое-как подтягивает к себе левую ногу — правая, по всей видимости, не сгибается. Ее волосы, кожа, блестящая одежда и звездочки-веснушки на розовом от передоза лице — все целиком в бесцветной пыли. Дум-Дум садится рядом, пока она откидывает голову на стену, глазеет в небо — прямо в ебучий космос — и улыбается так, будто видит пришествие Сатаны в окружении Архангелов. Ее губы складываются в тихий певучий пересвист сойки-пересмешницы. Он достает из кармана собственный ингалятор, вбивает иглу в плотную оболочку капсулы. Делает вдох. Поворачивается: — Будешь? Ви скашивает глаза в ответ. — Ну ты ублюдо-о-ок, — Дум-Дум посмеивается в ответ, делает вторую, пиздец какую глубокую затяжку. — И что, никаких нотаций? — За воровство, употребление или потенциальный срыв вечерней сделки? Ее дыхание выравнивается, и светлые прядки на плечах, перевитые ниточками мета, поднимаются и опускаются вместе с грудной клеткой; драгоценно мерцают в теплых сумерках. — Есть нюанс, — Дум-Дум упирается локтем в согнутое колено, смотрит под углом мимо нее и в сторону ворот. — Видишь клоунов на входе? — Смутно. — На прошлой неделе мы сорвали им сделку и увели товар. Месячный объем того, чем они собирались торговать, — глаза Ви с каждым его словом округляются в радостном предвкушении развязки этой истории. Дум-Дум не подводит: — И вот, в чем шутка. Они знают, что это был я. Теперь-то она поворачивает голову. — У нас проблемы, да? — ее голос хриплый от жажды и звенящий от азарта. — Ага. Он поднимает ее рывком, тащит за локоть к машине. Вероятность, что они успеют до первой осколочной — меньше нуля. И падает. Ви идет довольно быстро для человека, впитавшего в кровь практически золотую дозу, но все еще недостаточно. С другой стороны, если они пойдут быстрее — их снимут почти сразу. Просто на рефлексах. Она хватает — ну, в ее понимании — его за плечо. Тянет с усилием. — Я умею стрелять. — Ты обдолбанная в край. Меня хотя бы видишь? — Могу облизать тебе лицо в подтверждение. Дум-Дум дает ей запасную пушку — ощущение примерно то же, как если вручаешь трехлетке оголенный провод рядом с лужей воды. Наблюдает, как белые пальцы с привычной ласковостью обхватывают гладкий ствол. О, она убила сто-о-олько людей… Полосатенькие уже сбредаются ко входу, и их снайпер торчит на крыше через дорогу, настраивая прицел. Красно-зеленые блестящие хакама похожи на плывущие в воздухе акульи брюха. — Я взломаю снайпера, — он говорит очень, сука, быстро. — Ты снимешь ближних, если сунутся. Этого хватит, чтобы смотаться. В принципе. И если она действительно умеет стрелять. Он не думает о том, что прикрывает себе спину дай бог шестидесятью килограммами чистейшей органики с крайне подавленными когнитивными функциями. Если подумает — они проиграют, прежде чем начнут. Снайпер на крыше берет его на прицел — довольно глупое решение, но в целом да, самого опасного надо снимать первым. Дум-Дум не возражает, череп у него довольно крепкий. Слышит, как мягко переступают босые ноги Ви по крошеву раздолбанного асфальта; как шуршит одежда, пока она движется тягучей тенью вдоль парковки; как ускоряется ритм ее сердца, вкачивая в вены дикий адреналин. Вряд ли скалящиеся у ограды хвостатые обращают на нее много внимания, но шальные пули обычно не выбирают, в кого лететь. И ей нестрашно. И она не отступится, не убежит, не отвернется. Ведь ей ахереть, как интересно, чем все это закончится. Она же отбитая в край. И… Дум-Дум снимает снайпера. Безупречно тихо пробивает их в общем-то неплохую сетку. Загружает пару отвлекающих демонов. У них остается что-то около четырех секунд, прежде чем кто-то заметит, что алая лазерная точка больше не мажет по его плечу; посмотрит в сторону соседней крыши и не увидит положенную на ней тень. Они успеют, они успевают, они — Ви останавливается. Вскидывает угольно-черный Нуэ. Нажимает на курок. И в мясо разносит голову парню в черно-желтом мотоциклетном костюме и c мелированной челкой. Да еб твою мать.