3

you are lightning bolt yes we must find a way to conduct your energy to a life machine UNKLE — Cloud

Вы пробовали когда-нибудь стрелять в несущуюся на вас, груженную парочкой-другой тонн иридия, фуру? А хотите? Дум-Дум бы уступил эту счастливую возможность абсолютно кому угодно. Вручил бы и пушку, и запасную пушку, и гроздь гранат, и полную обойму патронов — приложил бы сверху снайперскую винтовку по-братски и в качестве акции вечера. Скинул контакты знакомого риппера, который сможет пришить все то, что оторвется в процессе — от отдачи или просто так. Ну или коронера. Он вообще добрый. Добрый и смешной. Хуле вот только в него столько стреляют? Это потому что ты классный. Такой классный, что каждый тянется проверить, что у тебя внутри. Отъебись, ага? Во-первых, «Когти» разнесли ему машину. Никакая страховка Сити, даже если он приставит к голове механика свой кастомный перекрученный модификациями Doom Doom — не сможет воскресить ее из горелых, оплывших от взрыва металлических листов. Хотя, погодите-ка, кто сказал, что у ворованной из Пустоши контрабандной тачки может быть страховка? Во-вторых — и в-третьих, и в-четвертых, и в-пятых, да-да-да, — обычно у парней на родной территории есть некоторое количество оружия. Ну знаете, эдакий схрон или склад, или очень быстрый способ организовать передвижной пункт-убийцу, в котором есть, например, вот такой вырванный из арасоковской турели тридцатифунтовый пулемет на колесиках. Выдающий овер-дохуя шансов в секунду мгновенного отлета на тот свет. Ну и в-седьмых… В-шестых. Иди нахуй. В-седьмых, эта драгоценная стена перед ними не то чтобы вечная и — Поправка, ее больше нет. — ВНИЗ, — рявкает он. Ви слушается беспрекословно (да неужели), движется жидким электричеством, прыгает на нижний уровень шоссе — такая быстрая, как голубая молния. Гасит падение на перекате, цепляется руками-веточками за многочисленные выступы щербатых стен. Оставляет за собой химический привкус «Тутти-Фрутти» и светлые пряди, зацепившиеся о скалящийся воздух. Строгий баланс движений, выносливые мышцы и правильное дыхание. Звучит, как армейская подготовка. Ее тренировали убивать и жить без уличной грязи, без голодных попыток выжить вопреки. Дум-Думу некогда об этом думать. Ви успевает откатиться в сторону, прежде чем полтора центнера с мертвенно-бледной кличкой Død (только никому не говорите) приземляются следом. Дум-Дум не успевает уточнить, в порядке ли она и сколько свинца нужно вбить ей в голову, чтобы преисполнить здравым смыслом — Ви, перемазанная в пыли и земле, уже вскидывает пистолет, не поднимаясь. Разлетевшиеся короной голубые волосы и блядский лунный диск над головой; и вспышки фар от пролетающих мимо машин, и сияющие звездочки на скулах, просвеченных улыбкой из чистого электричества — Так звучит катастрофа. Нуэ в ее руке восторженно вспыхивает. Система Дум-Дума детектирует след раскаленного пороха на левой щеке. Вскрик над головой беззвучный, обиженный и посмертный. «Коготь» пошатывается, валится на перила, летит вниз; тускло-зеленые волосы вспыхивают на ветру лезвием. Спустя вздох, татуированный череп встречается с полотном шоссе. Еще через один — с приятным щелчком переламывается аугментированный позвоночник. Чей-то тонированный Шевиллон «Рагнар» не успевает затормозить, прокатывая парня через капот и крышу. Потом еще и еще, и еще — их личная аллея славы, вымощенная гнутым всмятку алюминием и испуганными человеческими криками. — Не переживайте! — смеется Ви обезумевшему от ужаса водителю, выскочившему из салона. — Он был уже мертв! Дум-Дум ни черта не слышит ее голос, читает по губам. Времени разбираться с этим нет. Берет ее за локоть, поднимает с земли, привычно не чувствуя веса. Ви хватает ртом воздух, как золотая рыбка, и в ее стеклянных глазах оглушительно взрываются искорки. Ему приходится оборачиваться, смотреть, что она все еще здесь; что ее не размотало об асфальт рядом с остальными, не снесло ветром, как невесомый осенний листок. Все это прилично путает мозги. Он не командный игрок, но даже если и да — обычно за его плечом стоят верные машины. И подают патроны. Ви размыкает губы, снова говорит что-то — это уже нечитаемо, хотя бы потому что не по-английски. Дум-Дум видит ее подергивающийся контур лица и черно-белые вспышки. Система взрывается алертом последней степени, принудительно переводит управление на вторую деку, на ебучий «Сандевистан», от которого в хребте колючие мурашки и перебои с напряжением. Вы пробовали двигать полтора центнера на околозвуковой скорости? А что ж так? Эта дорога с двусторонним движением. Чистилище, если случается — то везде и сразу. Дум-Дум видит: вдалеке — где-то в трех футах — приближающийся, краснобокий Торнтон; такой медленный, что пережженное имплантами дыхание само собой превращается в рвущий воздух смех. Он смеется громче визжащих в попытке тормозить шин; громче онемевшей, потерянной в заиндевевшей улыбке Ви. Громче сминаемого под ладонью металла, когда он отшагивает с траектории тормозного пути и просто так — ему действительно незачем это делать, но почему бы и нет — подправляет движение двухтонного внедорожника на некоторое число градусов. Он не идиот, он прекрасно понимает, откуда лезет это откровенно мальчишеское и адреналиновое. Система надрывается, лихорадочно перемигивается слепяще-красным; вскипают охлаждающие контура, резервный аккумулятор заканчивается, едва начавшись; аварийная программа вырубает второе сердце. Теперь он почти обычный человек. …Секунду назад сдвинувший две тоны разогнанного металла, просто потому что ему так захотелось. Выебнулся? Разумеется. Ему понадобится ремонт. Серьезный. Эта девчонка разъебала его к херам за одну только бесконечную секунду. «Сандевистан» отключается, потому что его больше нет. Включается звук. Торнтон Макина стоит наискось, упирается правой фарой в отбойник; вмятина на левом боку бликует в паре дюймов от Шевиллона. В остальном он совершенно цел. Кстати говоря, они вроде опаздывают. Дум-Дум поворачивает голову — чудо, что вообще может — Ви на земле, где-то около его бедра; упирается ладонями в клочья разорванного асфальта, смотрит снизу-вверх. Под глазами размазанная до скул тушь; ресницы, перепутанные голубым и серым, поднимаются и опускаются в такт разреженному дыханию. На белом топе спеченные брызги «тигриной» крови и его масла, на коленке лилово-алый синяк, на руке — продолговатая царапина, разорвавшая один из четырех браслетов. Прожекторный свет дорожного фонаря высвечивает россыпь слетевших колец, путается в волосах шаровыми разрядами. Она смотрит на него с тем, что опасно напоминает вожделение. Украдкой проводит кончиком языка по нижней губе — тот окрашивается золотым и красным. Дум-Дум не отворачивается, слизывает каждую каплю этого взгляда, пока Ви не переводит его ему за спину. Прослеживает направление: Торнтон и выползший на дорогу водитель. Они одновременно медленно поворачиваются обратно друг к другу. Подходит, да. Одна краткая вспышка, и она уже на ногах, рядом с машиной и беспечно отталкивает оглушенного водителя в сторону. Рывком распахивает дверь водительского, придерживая ее разбитыми пальцами. Дум-Дум пытается хотя бы не отставать — сука, что ж так сложно-то — с трудом вклинивается в просторный салон, растекаясь маслом на и под пассажирским. Обивка под его запрокинутой головой тихонько трещит и рвется, пока Ви заводит двигатель. Вы думаете, у нее дрожат руки? Пересохло горло? Или она утыкается лбом ему в плечо, чтобы сделать глубокий потерянный вдох, пока он путает пальцы в ее волосах в успокаивающем жесте? Ага, ща. Она почти выламывает этот клятый замок зажигания вместе с разъемом для нейрошнура; без раскачки стартует до предостерегающего хруста позвонков в шее — Дум-Дум представляет кое-что другое. Самое то для непринужденной вечерней поездки. Торнтон катится ладно и по наклонной — ну и что, что по встречке — ровно освещая дорогу и обезумевшие морды встречных машин. Ви ведет машину, как человек, который умеет слушать, слышать и любить металл. — I told you not to play with the misfit to-oys, — напевают губы, светлые и обкусанные до розового мяса. — We running this gang getting sick of your noise… Ее голос все еще вне этого пространства и времени. Дум-Дум проверяет остатками детекторов: звук двигателя здесь, перестук его сожженных имплантов — тоже, громкость Ви — нулевая. Реверберация притупляет гласные: — Ты не говоришь. Ви поворачивает голову, мимолетно удивленная его присутствием: — You stranded with a bad bunch of misfit toys… — Ты не говоришь, — повторяет Дум-Дум. Ви смаргивает несколько раз, все еще смотрит на него. Не самая лучшая идея, учитывая, что они на встречке, но и не самая худшая за вечер. Ее рот вытягивается в приятно-округлом беззвучном «О». Потом «Хм…» и еще что-то, не похожее ни на один известный ему человеческий диалект. Контакт в этот раз незашифрованный: [10:23 PM] ville valo: говорю DDD: громче ville valo: КРИЧУ ТЕБЕ ПРЯМО В УХО Ее губы движутся в такт тому, как он читает текст сообщения у себя в голове; она улыбается. «Печатает» так быстро, что холо-имплант в зрачках перемигивается светомузыкой. ville valo: иногда забываю как это делать ville valo: слова ville valo: странные ville valo: странные странные ville valo: нельзя говорить не говори молчи не говори не смотри не говори не говори не говори Улыбка на ее лице вздрагивает, выгибается уголками вниз — превращается в прямую линию на кардиомониторе. Она тускло наблюдает проносящиеся навстречу машины, механически лавирует в воющем от ужаса и удивления потоке. Выбеленные губы повторяют одну и ту же фразу, не произнося ее вслух. Все еще передоз или шок, или личная причуда. У него нет сил ни на что из этого. Дум-Дум бездумно кладет руку ей на бедро — между разбитой коленкой и оборванными ниточками на крае шорт. Сейчас ее кожа холоднее его, как спасительная сторона перевернутой ночью подушки. Ток-ток-ток — бормочет органический пульс под ней. Слишком медленный. Стабильный. Ладно. Дум-Дум откидывается на спинку, закрывает глаза. Полотно дороги под шинами уютно шуршит, нога Ви под его ладонью приподнимается-опускается в примитивном ритме. В поскрипывающем динамике радио играет «Beat the Devil's Tattoo». Хороший парень этот водитель, надо будет вернуть ему машину. Не самый сложный вечер в его жизни, даже на шестерочку не тянет. В следующий раз надо поднять ставки — скажем, завалиться сразу в штаб-квартиру Милитеха. В следующий раз ты сможешь завалиться только на мусорную свалку в Пустошах. По частям. Торнтон останавливается без рывка, остаточно подкатывает шинами к краю парковки. Иссиня-черный квадрат, запорошенный колючим сумраком и пеплом с соседнего завода — там дышит жаром огромная печь, в которой сжигают отходы и не только. Над парковкой — нависающая тень старого оперного театра, глазеет наружу разбитыми стеклами круглых окон; похожая на туловище-улье многоглазого демона, у которого слишком много душ, чтобы он захотел еще и твою, такую дохлую. Здесь нет разбитых басов и глухого клубного ритма, нет повизгивающего и пьяного. Только виолончель, альт и валторна — и стонущие голоса архангелов в мучительных спазмах церковного органа. Так в этом городе выглядит только территория Мальганга. Холо назойливо мигает в уголке сознания. Какая-то сраная картинка. Дум-Дум не сразу соображает, что к чему, приглядывается: незнакомая тленная мамзель с тонной волос на кровати под балдахином. Быстрый поиск сообщает про братьев Гримм, Спящую красавицу и о торжественном моменте ее пробуждения. Она имеет в виду, просыпайся. Типа ты спящая принцесса, но вы уже приехали. Харе, я понял. Включает моды обратно, поворачивает голову. Ви смотрит внимательно, въедается под ребра, снимая с них кожу слой за слоем. Уголок рта крохотно подрагивает, как металлическая крышка когда-то очень прочного ящика, чье время неумолимо истекает. Вытаскивает из кармана прямоугольную пластинку, переламывает зубами напополам. Протягивает Дум-Думу. Он смотрит на неподвижную руку, на розовые следы от лопнувших колец, на почти детские синяки-ушибы-ссадины. Отказывается. Ви пожимает плечами и закидывает вторую половинку к первой, разгоняя уже знакомое движение челюсти. У тебя свои игрушки, понимаю, — говорит ее взгляд, когда он подносит ко рту родной с-киф, вдыхает, как в последний раз. Это худо-бедно заменяет исчезнувшее ощущение собственной руки на ее бедре. Любопытный взгляд закручивается в грудной клетке лоснящимися фиолетовыми щупальцами. Хер знает, с чего он это взял — но ей нравится смотреть, как он вгоняет себе в вены смертельную капельку счастья. Он думает: она все еще не говорит; настолько, что вместо сраных слов без запятых и прописных — картинки ассоциаций из детских сказок. Он думает: вчера было то же самое — когда пузыри и ленивая жвачка, и жесты, и взгляды, и излом губ. Теперь понимает: ни хрена не специально, нет. И это рассказывает о ней больше, чем интел паленого Джо, или доклад Хуна, или сводки в Сети. Просто иногда так случается, что ты не можешь говорить. И с этим ничего не поделаешь. Синтокровь заботливо и запоздало доставляет «кружево» в забитые напряжением-адреналином-перегрузкой нейроны. Взрывается сплошным фейерверком, железно-стучащим, как барахлящий двигатель, смехом. Хохотом. Машины в таком состоянии свозят на свалку, накидывает одну на одну, обливают бензином и бросают спичку — чтобы в воздух, чтобы наверняка. Торнтон стонет оттого, как внутри него ворочается нечеловеческое и железное. Ви смотрит беззвучно, как парализованный глухонемой — на корчащийся заводной механизм; продолжает жевать — в этот раз пузыри правда не выдувает, но от резко-фруктового на языке вязнет слюна. Дум-Дум делает еще одну — напрочь рефлекторный, защитный жест — затяжку. Ви отражает его движение через свою бесконечную, превращающуюся в кисель жвачку. — Блять, — он клокочет смехом. — Блять. Кренится, потому что отказывают мышцы и система поддержки. Не лги себе. Железо никогда тебя не подводит. Обхватывает Ви за шею левой рукой, упирается раскаленными ноздрями в сгиб между шеей и плечом. Она не поджимает плечи, вообще не двигается. Пахнет синтетикой, горячим потом, порохом и помадой со вкусом ни-колы. Выжженные осветлителем волосы лезут в нос и щекочут губы. Медленные движения зубов о резиновое мясо звучат почти медитативно, пока не останавливаются совсем. Дум-Дум отталкивается сам от себя, кое-как выравнивается. Торнтон изнутри похож на поле боя. Ви смотрит исподлобья, в ее зрачках сломанное непонимание, как будто из всех поведенческих алгоритмов в ее голове — он выбрал единственный не существующий. Не страх, не желание — тревожная колючая оторопь на кончиках пальцев, объяснения которой у него нет. Первая трещина. Теперь это вопрос времени, kompis. Она выходит первой — сбегает — из машины, хлопая дверью так, что едва не перешибает кончики пальцев. Дум-Дум вторым — неповоротливо выламывает себя изнутри вместе с частью салона. Отстает от Ви на пару-тройку безопасных шагов. Она небесно-голубая и тонкая. Дикая молния на фоне гигантского здания, внутри которого стучат адские жернова. И церковный орган. Исповедуйтесь. Исповедуйтесь, но вас все равно не простят. Ведь вы — больше не люди. Ви заходит в клуб. Дверь за ней закрывается, прежде чем он успевает перехватить ее рукой. И от этого — от этого почему-то становится пиздец как… страшно. Коридор черный как нефть. Покачивается. Ви плывет по нему, по прямой выжженной линии — нанизанная на нитку полая бусина — не касается стен. Нельзя, нельзя касаться стен. Они убивают. В них электричество и смерть. Не смотри на них, не смотри по сторонам, на эти стены, не сворачивай. Закрой глаза, ты ничего не видишь. Не говори, не говори, чтобы они не слышали тебя. Я запрещаю тебе говорить. Это спасет тебе жизнь. Верь мне.                         Я тебя.                                           Выведу. Ви кладет ладони на старые двери перед собой, ждет-ждет-ждет, но они не открываются сами и никто не открывает их с другой стороны — толкает навзничь со всей силой, что у нее есть. Створки распахиваются вовнутрь, хлопают о воздух железными крыльями. Здесь тепло и ало, инфракрасные лампы льют горячее с уходящего ввысь скалящегося потолка. Косые стены бугрятся обрывками этажей-балкончиков, нависающих над полукруглой сценой с шахматной красно-синей расцветкой. Люди и нелюди на ней движутся поломанными механическими солдатиками; сталкиваются боками, потерянно обхватывают друг друга за плечи. Шепот стелется в воздухе, нарастает тревожным гулом. Сюда впускают всех, кто осмелится войти. Вывеска над сценой двоится в осколках зеркал, брызжет снопом искр из оборванных проводов. «D E L i R i U M» Повтори это про себя, вслух, прокричи. Сойди с ума. Мы тебя поддержим. Киборг на входе на крохотном стульчике сидит, упирая локти в колени и смотрит перед собой, неестественно выгибая шею навстречу. У него светлые волосы, выбритые по бокам, и крупная седая прядь в длинной челке. Ледяные серебряные и золотые пальцы вдавливаются в виски, плотно сжатые губы улыбаются. Его зовут Янус. Ви делает шаг вперед. Холо перекорёживает от косой надписи во весь экран: «Расскажи, сестра, что мучает тебя?» Янус расщепляет губы, смеется. Бесцеремонный раннер, верный воин и виртуозный мастер моноструны. Протяни руку, прочитай свою исповедь — и он срежет ее кнутом до основания за все твои глупые смертные грехи. Пелена за спиной — с воющими, тянущимися руками — трескается по шву, выпускает наружу главное чудовище вечера. Ви поворачивает голову, несколько раз смаргивает — пока плывущий в воздухе паучий глаз не обрастает плотью и металлом, паскудной ухмылкой на бледных губах и голосом, наждачкой протягивающей от горла до низа живота. И ты захлебываешься, не можешь дышать. Ты тонешь. Как его зовут?.. Дэн? Дуум? …Дэниел Даггет. Только никому не говорите. Он умер пятнадцать лет и семь месяцев назад. У него даже есть могила. — Где «удильщик»? — беззлобно спрашивает Дэн-Дуум у Януса; так просто, будто приглашение-просьба исповеди не пришло и ему. Его руки плотно спрятаны в карманах грубых штанов из мягкого хлопка. Неестественный контур переносицы и челюсти двоится, похожий на оскаленную пасть. Он смотрит на Януса каждой глазницей — невидимо рикошетит взглядом в Ви. Вбивает пулю одну за одной, и под кожей расцветают раскаленные лепестки. Янус широко улыбается, обнажая обескровленные десны; его серебряная рука поднимается, сдвигается правее и выше. Указывает на дальний балкончик с поднятыми кулисами, тонконогим столиком и белым пятном. Под ним, в старых разваленных креслах амфитеатра, сидят музыканты без лиц, и их смычки выворачивают наизнанку грешные души. Янус извергает сухое: — Ждет. — А Мальганг? — Нет. Выдыхает устало, упрямо смыкая губы. Опускается обратно и сгорбливается. Опускает веки. Нарисованные на них золотой и серебряный глаза бесстрастно смотрят на дверь за спиной Ви. Дэн-Дуум кивает и отворачивается, на губах — единственном, что определяет выражение его души — рассеянное раздражение. Теперь он смотрит на нее, обыденно повернув голову и семь сверхточных прицелов. Как в третий, второй и первый раз. Он не спрашивает: почему ты улыбаешься? почему ты выстрелила в голову тому «Когтю», хотя мы были почти у машины? почему подарила мне лилию? Он будет просто смотреть. Опускаться взглядом сверху вниз, как могильная плита. И дробить кости. Отвернись-отвернись-отвернись. Почему ты перестал? — У тебя будут проблемы из-за того, что пришла со мной? — спрашивает в сторону, но каждая буковка этого невероятного нечеловеческого голоса оседает под солнечным. Ви качает головой. Смотрит на движущиеся губы — если концентрироваться, можно увидеть, как исчезает тело и вместо — остается перебитая металлом улыбка, повисшая в черно-алой мгле. — Наоборот? — он склабится; не замечает, как это место уже сводит его с ума, как он по инерции начинает катиться вниз — вместе со всеми остальными ртутными шариками. Ви кивает медленно. Да, так. Дэн-Дуум усмехается — рвет ткань разговора затупившимся ножом. Первым разворачивается к широкой, укрытой ковром лестнице, и начинает подниматься. Механически ровно — раз-два, раз-два… Раз, два, Фредди за тобой бредет Три, четыре, запри-ка крепче дверь в квартире Пять, шесть, схвати свой крест Семь, восемь, допоздна не уснешь Девять, десять, и больше не заснешь… Ви пытается вдохнуть, пытается выдохнуть; жвачка в ладони теплая и противная, тянется и стягивает пальцы, как паучья слюна. Маленький якорь. Спина Дэн-Дуума недружелюбно покачивается из стороны в сторону, напоказ ссутуленная и неповоротливая. Жилы проводов уходят вовнутрь и вовне, вздыбливаются. Как будто его собирали наспех, как будто времени не было и нужно было заткнуть дыру, бросить в пекло того, кто выстоит все равно. Кого-нибудь неприхотливого и живучего, самого-самого злого… Он не торопится, лениво поднимает свое монструозное тело ступень за ступенью. Не оглядывается напрямую, но легкого поворота головы якобы в сторону сцены — вполне достаточно для его модов, чтобы просканировать и то, что за спиной. Вряд ли у него есть слепая зона. И еще он идет первым. Ведет за собой след в след. Протяни руку, дотронься, сожми пальцы, как… как… В Коридоре Ужаса. Что-что? Я не знаю ничего об этом. Его не существует. Его нет — нет! — Дум-Дум! Кто это?.. Джо вьется змеином кольцом сквозь пушистый дым. Лучистые глаза щурятся от удовольствия, верхняя губа невидимо приподнимается, когда он смотрит поочередно на Дэн-Дуума и на Ви. Ви опускается на жесткий стул подле Джо, собранный из костей людей, которые рискнули ему довериться. Дэн-Дуум — в широкое, обитое бархатом кресло. Оно мягкое и обнимает его за плечи. Его взгляд неприятно цепляется за ее локоть, слишком близко пододвинутый к рукаву шерстяного пиджака на узком столике, но он не лезет. Пузатый чайничек дымится на круглом подносе. Белые завитки пара уходят под потолок, в ультрамариновый космос за стеклянной куполообразной крышей. Если запрокинуть голову и посмотреть вверх — можно сойти с ума. Джо придвигает колючий рукав плотнее. Складывает звуки в белесые слова, от которых сохнет в глазах и на языке — забивает голову колотым стеклом. Ви слышала этот тон шестьсот шестьдесят шесть миллионов раз. Дэн-Дуум отвечает. На что-то. О чем-то… Вместо сцены-космоса-кукол вокруг — разглядывает краешек светлой рубашки под колючим рукавом. Или нет. Наклон головы и скучающий тон, и невидимое жжение у запястья — единственное доказательство, что у нее есть. С чего бы ему в самом деле смотреть? Теперь жжет лицо — под скулой, там, где блестки и копоть. Семь модов — семь смертных грехов, и каждый заглядывает в душу сквозь дыры, из которых она слатана. — …я необычайно религиозен, — отвечает Дэн-Дуум на вопрос, превратившийся в белый шум. Почему-то — ей. Опасное утверждение — — в этих стенах. Гребаный клуб; Мальганг, который должен быть здесь, но его нет; Джо, вынимающий новые крапленые условия из рукава, его шерстяной пиджак цвета хлорки и стул из костей. Дум-Дум ловит проваливающийся взгляд — единственное, что от Ви осталось целого — пристегивает к своему. Держит. На дне ее зрачков — продроглый ужас. Хтонический кошмар с щупальцами и вперемешку — пальцами. Тянутся к его шее то ли спастись, то ли утянуть следом. — Я необычайно религиозен, — повторяет лениво. — Например, я верю, что ты пытаешься меня наебать. Он не стратег, не политик и не дипломат. Он не заключает сделки, не продумывает бизнес-планы и не вступает в конфронтацию с корпоратами. Его не должно быть здесь — ни рядом с Джозефом, ни рядом с Ви, ни в этом сраном клубе. Мальганг бросает его под поезд. Эта мысль простая и всплывает в сознании выгоревшими добела буквами на погасшем экране. В этой идее нет смысла или, скорее, умысла, но у Дум-Дума есть одна неприятная черта — он чувствует, когда жизнь целится ему в спину. Или в голову. — Но можешь ли ты отказаться? — улыбка Джо становится суше, честнее. Что-то меняется. “Что-то”, потому что программа, анализирующая выражения лиц, снова не справляется. — Я работаю на Ройса. Подчиняюсь его приказам. — Строго говоря, ты их терпеливо принимаешь. Иногда. — И ты можешь отказать Мальгангу? — вопрос ровный. И быстрый. В принципе… — Да. Сцена вздрагивает. Звук гонга прокатывается неуклюжим раскатом сквозь в воздух и бьет в затылок. В принципе, он сказал правду. В принципе, даже безобидную. Мальстрем разбиты на дистрикты и даже — касты. Держатся друг друга исключительно вопреки всеобщей ненависти и иногда выгоде. Но — Шерстяной рукав сдвигается, съеживается вместе с улыбкой и взглядом, вместе с мимическими морщинками, до приторности натуральными. Джо подставляет пальцы под подбородок, щурится — по его лицу бегут размазанные мысли. Краткий искренний жест, вспышка прожекторов на сцене и удачный фокус взгляда — паутинка совпадений. Дум-Дум видит тончайший шов за челюстной костью меньше секунды, и подсказка исчезает. Он не один на этом балкончике однажды отрезал себе лицо, не так ли. Джо спрашивает чуть громче нужного: — И ты откажешься? Шов уже не видно, лицевой анализатор все еще не справляется, называя Джо “радушно расположенным”, но его рука больше не лежит на столике, как несхлопнувшийся капкан. — Нет, — этот ответ, как будто бы неважный совершенно, ничего не меняет в глазах напротив. — Но есть условие. Ви плывет сквозь дым и отблески звезд на слюдяных стенах; сквозь сцену, выгибающуюся — если правильно повернуть голову и прищурить один глаз — пузырем; сквозь крадущиеся, хихикающие пятна света, заползающие по лодыжкам. Голос Джо прорастает сквозь музыку стремительно множащейся плесенью, его душный одеколон вызывает тошноту. Он смотрит эксклюзивно на Дэн-Дуума и вместе с тем, его зрачок то и дело перебегает в угол выпуклого глаза, как отбившийся от стаи рыжий муравей. Следит. Дурацкая белая рыба. Его голос — тонет. Его голоса — больше нет. И что-то меняется. Стучит, как рассыпавшиеся по полу ртутные шарики. Вправо. Влево. Центр. Там — черная круглая точка, похожая на замершую в воздухе пулю. Отбрасывает тень по центру ее переносицы. Ви узнает силиконовую подушечку на механическом пальце, и от этого пульс на секунду проваливается. Поднимает взгляд выше. Ухмылка Дэн-Дуума широкая и блестящая; предплечья, упирающиеся в спинку кресла, поднимаются, доброжелательно расходятся в стороны, когда он опускает руку. Она не может спросить. У нее нет голоса. — Ладно, — произносит голос Джо, отчетливый и гулкий. Небрежно довольный. С таким звуком аукционный молоток опускается вниз, и все хлопают в ладоши, поздравляя единственного покупателя с невыгодной сделкой. Джо неспешно допивает остывший чай, характерно прихлебывая. Протирает круглую ручку чашки и длинные пальцы кашемировым платком. Поднимается под аккомпанемент тревожно воющих виолончелей. Его глаза сощуриваются, когда он смотрит на Ви. Безумный органист с тремя руками за перегородкой извлекает из утроб инструмента стенающий вопль. Когда он отворачивается, когда уходит — его взгляд еще тлеет в воздухе, как радиация. Дэн-Дуум тоже на нее смотрит — приставляет широкое лезвие к к теплой сонной. — Уже можешь говорить? Внутри обрывается: от голоса, реверберации, от легкого, спрятанного в вибрациях связок смешка. Лопается в эпицентре, плавит синапсы до размякшего масла. Правое бедро между разбитой коленкой и оборванными ниточками на крае шорт — до сих пор вяжет кипящим воском. Его рука. Она все еще здесь. Ви не поворачивает голову, досматривает до конца: Джо неторопливо спускается, напоследок кивая Янусу. Его острый седой плавник белеет над поворачивающей лестницей, и это — ее любимый момент любого дня последние два года. Язык оттаивает, начинает сгибаться: — Д-да, — Поправляется: — Да. Да?.. Она говорит. Сегодня разгоняется быстрее, чем вчера, как будто у нее уже начинается привыкание — слишком быстро, почти летально, но с другой стороны… просто посмотрите на его лицо. Оно же безупречно. Он не торопит. В этом клубе — времени нет. Ви прижимает язык к зубам, к небу, закручивает в трубочку. Теперь послушный, как будто бы не способный ее подвести. Дэн-Дуум начинает говорить за секунду до того, как она спросит сама. — Он продал тебя. Она наклоняет голову, как внимательная птица, не понимающая человеческий. — Мне не понравились новые условия, — поясняет Дэн-Дуум. — Я не работаю без гарантии, без залога. Я озвучил цену — Джозеф согласился. Тон небрежный и шершавый. Он в той же позе, что и в прошлой жизни — в которой алюминиевая коробка, залитая жарким дневным солнцем; и разноцветное драже на полу; и стол с грубо вырезанными инициалами «DD» на гладкой столешнице. Она ведет по ним указательным пальцем, пока он не видит, вдавливает подушечку в каждую шероховатую линию. Красиво. В этой — ежится от того, насколько неудобно и ломко, и жестко на стуле, так услужливо подставленном для нее лично в этом амфитеатре, полном синего бархата и пухлых подушек. Она спрашивает: — О чем в-вы гово-рили? Дэн-Дуум фыркает, сплевывает на темный ковер, на котором не слышно, насколько тяжелый металл вживлен в его ноги. Отвечает, хотя не должен бы: — Новая разработка Арасаки. Дурь, не вызывающая привыкания. Настоящая кровь единорога, мать его. Все что тебя волнует? Ви жмет плечом. — Да. Это должно разозлить еще больше, но он смотрит сквозь — на вывеску и сцену, неслышно постукивает обрубками пальцев по вельветовой оболочке дивана. Тактический жилет «Арасака», кардиомонитор «Рейвен Микрокибернетика», зрительные моды «Кироши», риалскин «Дайналар». Смотрите-ка, — говорят его расслабленные скулы и опущенные уголки рта, — я наебал вас, и вас — и вас тоже. Кажется, она видела похожих парней в городе — с Т-образным грудинным имплантом и характерными швами на руках. Личная безликая фан-группа — что-то типа девочек из старшей школы, которые надевают ободки, потому что так делает их королева. Интересно, он знает об их существовании? Ви прослеживает его взгляд: ловит ласковую улыбку Януса, адресованную невидимым призракам. Янус наблюдает сквозь закрытые веки: за ними, за клубом, за всем — плавно отворачивает голову в сторону сцены, чтобы через три с половиной минуты начать цикл заново. У него, по крайней мере, есть причины здесь находиться. Ви ломко поднимается, стыкуя кости и мышцы в нескладное тело. Эффект «неона» заканчивается. Здесь больше не видно покореженных в струпьях рук и сочащихся голубым стен, и раненных голосов, и сгустков сливочного тумана. Только церковные хоралы и ее воспаленная кожа. Моды Дэн-Дуума разворачиваются, примагничиваются к белому овалу ее лица. Смотрят в упор, как выставленное дуло самопального обреза — ебанет / не ебанет? Это то же самое, что вчера-сегодня. Это совсем не то же самое. Она идет по прямой — перед ней пустой крест и аккуратно уложенные у подножья гвозди. Их семь и они алеют окровавленным металлом. Они знакомы полтора дня. Она сделала все настолько неправильно. Но — Он добрый. Господи, спаси и вознеси, почему он такой добрый?.. — Неудобно, — говорит равнодушно, указывая большим пальцем себе за спину. Губы сводит, но голос — он все еще с ней. Вы представляете? Прозрачно-льдистые силуэты призраков на бесчисленных креслах амфитеатра аплодируют ей с улыбкой. Их нет только здесь — рядом с ним. Дум-Дум поднимает голову. Запрокидывает подбородок. Смотрит снизу так, будто сверху — будто каждый раз, когда кто-то стоит выше него, он просто переворачивает мир вверх тормашками. Делает насмешливое, зеркально знакомое движение челюстью: — И? И здесь больше некуда сесть. Если только он не подвинется. Он не подвинется. Ви опускается на краешек, удерживает обнаженное бедро в скольких-то вздохах от сливающейся с бархатом ткани. Не может придвинуться ближе, потому что воздух такой плотный, как сбитая ладонью ртуть. Его правая рука расслабленно лежит на спинке вровень с ее шеей; свисает равнодушной обесточенной ладонью. Наэлектризованные волоски на задней стороне шеи пугливо поднимаются — тянутся в ответ. И еще он смотрит — прямо в нее и на нее своими гипнотическими модами, как будто океана света, льющегося из потолочных ламп — недостаточно. Как будто осталось еще хоть что-то, что он не рассмотрел. Это сцена. На ней крест. И гвозди. Ты знаешь, что делать. Она хочет сказать: два года под прикрытием. С чужим именем, с чужим лицом, с выученной наизусть историей — шевельнешься в сторону, и тебя разъебет тем гигантским количеством лжи, которая громоздится одна на другую день за днем, день за днем. Два года с демонами Макс-Така за левым плечом и с тихим каркающим смехом педофила в белом — за правым. Кажется, вначале это было довольно забавно. Кажется, теперь не совсем очень. Или как там говорят. Но она поклялась, что справится. И доведет дело до конца. Дэн-Дуум ведет алым сверху-вниз. Так и не скажешь, куда именно смотрит: свернувшиеся коричневым разводы на груди, локти, расцвеченные кроваво-синим, расцарапанные пальцы на коленях, колени и икры… Да там пиздец. Ледяная рука поднимается, как смычок дирижера. Ви зачарованно наблюдает: как скользит закарнизный свет вдоль змеящихся проводов; высвечивает бугрящиеся морщинки жил на широком плече; бликует на матовом покрытии кардиомонитора из одной нестабильной синусоиды и другой — безупречно ровной. Обрубки пальцев прохладные и гладкие, вдавливаются фалангами под коленями. Тянут на себя и вверх; перекидывают ее босые ноги через механическое колено. Да, так и правда удобнее. Дэн-Дуум задумчиво рассматривает разрывы органической кожи, невесомо ведет в воздухе над ними, странно усмехается. Ищет импланты, пирсинг — да хотя бы что-то — все еще не находит. Это все еще вызывает в нем легкое отторжение. Среди Мальстрем — она законченный фрик. И его мрачная улыбка подтверждает это. Взгляд Януса жжет спину. Жжет. Жжет. Исчезает. Ви кладет пальцы на основание металлической руки — туда, где начинают ветвиться ниточками выступающие швы. Ведет вверх дюйм за дюймом, вжимает до тупой боли в подушечках, как будто это карта, тисненная шрифтом Брайля. Подносит губы к воздуху у виска, к серому стыку сшитой мелкими швами кожи. Металлические вставки имплантов за ухом остужают ей воспаленный лоб, синусоида на кардиомониторе его руки — мимолетно проваливается и рвется. Раз. Правый угол его рта недобро поднимается, в разрыве промелькивает стальной блеск хромовых клыков. — Не надо. Два. Жестокое злое веселье бежит колючим по чернильным венам. Он как желтый треугольник предупреждающего знака с черной зигзагообразной стрелкой. И все равно, и все равно — Три. Дэн-Дуум смеется и скалится, глядя на ее колени и бедра; на то, как она плотно сводит ноги и мажет незатянувшимися царапинами рук по серому металлу. Его пальцы вздрагивают около синяка на колене, с усилием расходятся обратно. Это больно всего на секунду и теперь остаточно ноет — как оставленный отпечаток. Или клеймо. Четыре. — Нахера ты сняла того пацана в Джапан-тауне? Своевременный вопрос. Ви вдыхает тошнотворно прекрасную смесь: масло-металл-охладитель. — Выстрелила ему в голову, — потрескивающий голос у самого уха, навечно впитывается в сквозь кожу, как чертов вирус. — Он был в желтом. — А. — Алое марево путает сетчатку, риалскин черепа мажет губы уютно-шершавым, когда она отвечает: — Ты сам сказал. Он был в желтом. Дэн-Дуум не реагирует. Как будто слушает то, что льется из настенных динамиков, сплетаясь с низкими живыми октавами. Равнодушно улыбается, выглядит безобидно и безлико. Ви роняет руку, успевая зацепиться за грудной имплант подушечками пальцев. Смотрит ниже, на ровный стык тканевого шва между двух крепко расставленных ног. Сложно перепутать. Говорит: — У тебя стоит. Дэн-Дуум пожимает свободным плечом как будто бы равнодушно. — Да, я заметил. Ее пальцы вздрагивают — сначала в не начатом движении, после — будто срезанные ударом хлыста или его голоса: — Не лезь. — Почему это? Он поворачивается целиком, меняет положение головы, траекторию взгляда и диспозицию их дыханий. Поцеловать его отсюда — проще простого. Выжить при этом — уже посложнее. — Ты бедовая, — дыхание кислит жженными проводами и паленой синтетикой. — В честь таких женщин называют торнадо. Пиздец. Отворачивается. В висках стучит, и от этого ни черта не слышно: ни делирический приступ музыкантов, спрятанных в нишах стен, ни ласковый напев призрачных голосов за спиной. Пять. Дэн-Дуум поворачивает ее к себе за подбородок. Он думает, ее это испугает. Он думает, так проще держать контроль. Ну да. Говорит: — Ты три дня ломаешь нам систему жалюзи на окнах и кипятишь мозги. Знаешь карту базы и где лежат наши дроиды. Выкрутила кишки машинке, которая тебе даже не принадлежит, и парни пол дня не могли понять, как ее чинить. Вытащила меня в Джапан-таун, хотя знала, что я с ними не в ладах. И что я приеду. Мне продолжать? Блять. Блять. Блять. Он не должен был, он не — — Ты серьезно считаешь, я был не в курсе? Нет. Да? Оба варианта. На этот вопрос не существует правильного ответа: ты либо наступишь на мину, либо влетишь в колючую проволоку оголенным мясом. И это — шесть. Ви медленно облизывает нижнюю губу — жест рефлекторный, почти панический, но Дэн-Дуум на секунду отключается, зависает. Вздыхает неровно. Этого хватает, чтобы восстановить ритм собственного дыхания — но не выплыть. — Наебешь меня еще раз — и мы плохо закончим. Еще раз? «Блять…» — беззвучно выдыхают его губы. Он понял, что только что сказал. Она в ответ улыбается откровенно, ровно поднимая оба уголка губ. Теперь Дэн-Дуум молчит, как приговоренный. Выжидает что-то около минуты, пока на сцене играет «Архангел», вывернутый кишками в струнах скрипки и трубах певучих валторн. Ждет финального аккорда. — Ты разве не купил меня пару минут назад? — ядовито улыбается Ви, когда музыка стихает. Запоздалая мысль скручивает в жгут. Ненависть, ядовитый страх и совсем немного — больного удовлетворения. Стокгольмский синдром. — Я не сказал, что я тебя купил. Я сказал, что он тебя продал. Он встает с ней на руках — целиком и бесшумно, так что Ви не успевает переключиться; моргает, пока картинка сменяется одна за одной: уходящий наискось пол, качнувшаяся под углом вывеска, перелатанная широкая грудь напротив — Зачарованно смотрит, как теперь он угрюмо нависает сверху, упирая капкан ладоней по обе стороны от лица — одно движение, и церковные хоралы сменятся отпеванием. Дэн-Дуум выдыхает шумно и горячо ей в шею — в яремную ямку, укрытую тонкой уязвимой кожей. Бормочет глухо: — Торнадо. Ебаное торнадо. Отталкивается обеими руками, вминая мягкий наполнитель в каркас из дерева; отшагивает и отворачивается. Идет к лестнице, и на его виске стынет блестящий золотой след. Ви провожает его взглядом — этот момент дня нравится ей меньше всех прочих. Занавес опускается. С грохотом летит вниз и разъебывает сцену вдребезги.