5

Я заеду?.. Я заеду?! Это Джапан-таун! Двое суток назад… Слушай, ну это было целых двое суток назад, ты бы еще вспомнил, как пару недель назад мы подорвали склад Валентинос. Дум-Дум сидит на крае уцелевших перил и курит какую-то бумажную дрянь. “Lucky Strike“ вроде. Сигарета горчит, на языке от каждой затяжки вяжет пылью разломанного на части города. Торнадо собрал свою кровавую жатву за краткий час, перемешал кишки Джапан-тауна в каменную труху и рассосался в никуда. Ну хоть дороги стали чуток пошире. Дверь дома перед Дум-Думом разрисована разноцветными парнями с огромными глазами и геометрическими прическами. Косая и мятая от урагана, и глухо звенит от первого-второго-пятого удара изнутри. Ви выбивает ее с ноги, выходит на залитую белым улицу; запрокидывает голову к небу и щурится, как заключенный, сбежавший из пожизненного спустя десятилетия. Опускает взгляд куда-то в область его лица, делает ленивое приветственное движение челюстью: — Доброе. В ней до черта розового, желтого и блекло-голубого, и все это мельтешит на свету и в голове, когда она подходит ближе, не сбавляя темп до конечной. Теперь она загораживает ему солнце (за что, в принципе, спасибо) и смотрит на наполовину скуренную сигарету в его пальцах, как змея на кролика. Дум-Дум разглядывает Ви по отдельным частям, но этот пазл придумал сумасшедший и его нельзя собрать. — Ты можешь перестать переодеваться? — он протягивает сигарету фильтром вперед. Тут же жалеет об этом, потому что она наклоняется, перехватывая ее губами; смотрит в его нижние глаза, не отрываясь. Затягивается глубоко всего раз, прежде чем вернуть обратно — слава богу, руками, и молча. Дум-Дум кивает на разляпистую «AC/DC» на ее груди: — Моцарта тоже слушаешь? — А ты сыграешь? Он посмеивается и качает головой, пока поднимается и идет к машине. Металл внутри утробно постукивает неслаженным: вчера по-быстрому поменял себе полсистемы, но это все равно что пытаться за час собрать самолет. Осталась еще половина. Остается ли корабль тем же кораблем, если все его составные части были заменены? — Корабли не существуют. Дум-Дум вопросительно оборачивается. Ви смаргивает, неловко поджимает губы. Обходит его по кругу, удерживая дистанцию — даже в день знакомства она была меньше. Ей страшно, неприятно и неловко — она жалеет о своем решении, жалеет, что повернулась уязвимым к парню, который слишком хорошо ее видит — и все это звучит настолько очевидно в ее органическом теле, что слышно хотя бы по пульсу. Она спрашивает вместо пояснения: — Чья эта машина? Шеврон перед ними мрачно бликует бронированными дверьми и тонированными стеклами. — Откуда я знаю? — Дум-Дум воздвигает себя на водительское. — Я вышел на улицу. Пошел вдоль. Взял первое, что выглядело целым. Ты выбирал сорок ебаных минут, алё. Радио не работает — в целом городе, а не только в монструозном гробе по форме вытянутого куба — так что они едут в пыльной от золотистого солнца прозрачной тишине. За опущенным стеклом проносятся сложенные пополам домики и глухой шум стройки. Дум-Дум смотрит в зеркала и краем модов на Ви — она неотрывно пялится на его равнодушные механические руки на массивном руле и жует свою жвачку трижды медленнее обычного. Обводит взглядом каждый палец, провод и синтетический мускул, как будто пишет брейн. — Хочешь, и тебе такие приделаем? Она толику печально качает головой; забирается с ногой на сидение, укладывая щеку на колено — отличный способ сломать себе несколько костей сразу, если удачно врезаться. Ее взгляд жжет ему остатки органического на лице и никуда не уходит. Она вдруг усмехается — так резко и крохотно, как вошедшая под ноготь колючка; поднимает белую ладонь и кладет поверх его колена, вжимая все пять пальцев в ткань. Разве что когти не выпускает. — Вчера видел кошку, — Дум-Дум поворачивает, не сбрасывая передачу и выкручивая руль на немыслимое число оборотов, что, разумеется, не обходится без пристального внимания. — Аврору? Она смаргивает. Ее губы застывают льдом. И страхом. Дум-Дум отпускает руль, набирает скорость — они едут через мост, который уже почти расчистили и в нем почти нет дыр. — Ее зовут Аврора? Рука на его колене вздрагивает током. Здесь нет правильного ответа, потому что она, строго говоря, сильно проебалась. Хотя бы в своей откровенной реакции. — Да, — отвечает она наконец и очень тихо. — Милое имя. Пасифика встречает их целыми многоэтажками, поскрипывающим вдалеке нерабочим колесом обозрения и темным кантри, звучащим из старых магнитофонов. На балконах реют развешанные, застиранные до серого вещи, под тентами на тротуарах — торгуют палеными пушками, химией и человеческими органами. Здесь душно, громко и обычно. Торнадо не тронул Пасифику, потому что никто никогда не трогает Пасифику. А помнишь, как нам тут ноги оторвало?.. — Куда мы едем? — спрашивает Ви осторожно. Риторический вопрос. Она не скидывала адрес своего временного схрона, не скидывала адрес точки в Пасифике. Единственное место, которое им обоим (теперь) известно — — В Уэст-Уинд. И на кой тебе это сдалось? Хочу глянуть, ради чего все это. Дум-Дум выворачивает на дорогу мимо доков: здесь почти свежо и не пахнет гнилью — если смотреть только вправо, на безбрежный океан, укутанный в светлую дымку и прозрачный бриз. Ви смотрит туда же, обняв колени руками и отвернувшись на предельно возможное число градусов. Ее лица не видно, но чем ближе они к заброшенными промышленным постройкам — тем крепче впиваются в кожу квадратные ободки ногтей. Ни следов шин, ни людей, и пыль от колес вздымается выше неба, бьет по стеклу, когда он поднимает их по обе стороны — замуровывает себя и ее в ледяном от кондиционера пространстве. Внутри становится на порядок тише и неприятнее. Ви двигается, только когда машина останавливается у кособокого забора с колючей проволокой и выцветшей от времени вывеской. Последняя квадратная «а» едва читается из-под ржавых пятен. Она выходит первой — как человек, рывком отдирающий пластырь с незажившей раны; оглушительно захлопывает дверь. Останавливается перед вывеской, разглядывая ее под косым углом. Дум-Дум вываливается следом, облокачивает свое тело о капот и снова закуривает. Рассматривает тоже: Ви теперь спиной к нему, похожая на стремительно сдувающийся воздушный шарик. Небо на фоне такое белое от солнца, что контур ее силуэта слегка светится. Она ничего не делает, просто смотрит — и по неизвестной причине выбирает делать это конкретно в его компании. Не нужно быть сильно прозорливым, чтобы догнать — эта опция эксклюзивная и возврату не подлежит. Особенно, при учете того, как то и дело волнами мелкой дрожи подрагивают ее пальцы с облезшим лаком. — Здесь никого нет. Ви оборачивается так резко, что волосы бьют по воздуху. — Откуда ты знаешь? — А ты считаешь, — он склабится, поднимая руки к лицу, — я для красоты себе это поставил? Она не верит ему, как не верит человек с обгрызенным лицом, когда ему предлагают погладить бродячего пса. Стоит, вытянувшись, перед невидимой полосой соли и ржавой безымянной вывеской. Делает шаг. И начинает идти. По безупречно ровной прямой и навстречу солнцу. Далеко впереди — косые перекладины и обваленные руины, гнутые металлические листы, мусор и хлам. Здесь не темно, совсем не страшно и нет чернеющих плесенью лабиринтов, в которых можно заблудиться и сойти с ума. От громадного четырехэтажного промышленного комплекса остался единственный первый этаж и обрывки стен. Глаза Ви спорадически бегают из стороны в сторону, ищут. Или нет. Слишком сложный, путанный взгляд. Дум-Дум мог бы разложить его спектр, прикинуть пару вариантов и порыться в ее прошлом — по-настоящему, через все свои каналы и умения — но иногда лучше не знать, чем знать. Он наблюдает, как Ви поднимается на первую ступеньку когда-то центрального входа. На вторую, третью, новую и последнюю. Поворачивается вокруг своей оси, как манекен на круглой подставке. Замечает Дум-Дума слишком близко и теперь смотрит вопросительно, почти жалобно, пока он бредет к ней: здесь ничего нет, почему здесь ничего нет? — Снова не можешь говорить? Она хмурится, затем качает головой в подтверждение. — Потому что ты была здесь? Пятнадцать лет назад? Она пожимает плечами. Почти сразу и этот жест искренний. Непонятный. — По всей видимости, — сигарета кончается, и Дум-Дум достает следующую, — не конкретно в то время, как это здание разъебали корпы. По всей видимости, нет. Ви идет дальше, к провалу у левой стены, сворачивает куда-то, что отдаленно напоминает вход в широкий коридор. Он бесконечно поворачивает под прямыми углами. Внутри только пепел, чьи-то тряпки и кости — здесь умерло довольно много людей, но в целом быстро и прилично давно. В остальном, это место похоже на пыльный угол с крошками за старым шкафом, который никогда не отодвигают. Но Ви идет. Она идет и у нее закрыты глаза. Память бывает очень жестокой штукой. Она останавливается на дальнем конце этажа — там, где руины по форме небольшой комнаты, внутри них — камни и остатки железного и плоского. Опускается на одну из плит, смотрит сквозь закрытые веки перед собой, вокруг, наверх и под землю. Вряд ли здесь уцелело то железо, на котором хранят данные — вряд ли оно на самом деле было ей так уж нужно. Дум-Дум вспоминает свое собственное: покосившуюся комнату с трещинами на стенах и обваленным наискось шкафом. Первое — попытки отца размозжить ему череп в перерывах между запоями; второе — его проба побега через не зарешеченный обрывок окна под потолком. Он не пролез, но с другой стороны — все те кости, что отец ему взамен сломал, он давно уже заменил на металл. Хотел бы он оказаться внутри еще раз? Вряд ли. Стал бы он закрывать глаза перед прошлым? Ну, у него нет глаз, которые можно закрыть. Дум-Дум зеркально опускается на скульптуру из ржавого хлама. Ви от этого звука поджимает плечи и перецепляет пальцы в замок на коленях. Движение краткое, цельное и уязвимое. Она жмурится, как будто местный воздух выжигает ей сетчатку. — Там, впереди, — начинает Дум-Дум между сливочно-сизыми затяжками, — ебучее колесо обозрения. Ну, его довольно плохо видно, но оно желтое и скрипит на ветру. То еще ощущение, когда у тебя слуховой имплант высокой чувствительности… Справа от тебя нихуя нет. Кроме силуэта башни Арасаки, которую не взял даже торнадо. Слева… слева я. Ну еще степь за оградой, но там только жженная трава и мусор, так что… Он говорит, пока градус осмысленности не упирается в абсолютный ноль — и потом еще чуть-чуть. Дум-Дум не против потрепаться, тем более здесь никого нет, кроме них двоих. Ви, опять же, на его голос реагирует, как натасканный доберман на дыхание хозяина. Ее плечи расслабляются, она даже начинает улыбаться, но так, будто представления о том не имеет. Это приятно и страшно. Примерно как и то, что она не может говорить; не может смотреть. — В этой комнате можно, — говорит она, отцепляя пальцы от висков. Как всегда невпопад, но идеально в тон мыслей. Строго говоря, от комнаты здесь только очень воображаемый контур. Дум-Дум не психолог, но даже так — спрашивать об этом напрямую было бы слишком тупо. Один вопрос его, правда, интересует на самом деле: почему я? Ну типа, как часто вы обращаетесь за псих-поддержкой к парню из Мальстрем, у которого от души осталось два дюйма органики на правом виске, и которого знаете меньше недели? Ви открывает глаза прямо на него — примеривает массивный нечеловеческий образ поверх памяти. Видимо, получается не так уж и плохо, раз она не пытается прострелить ему голову. — Здесь все еще ничего нет, — он вдыхает-выдыхает лениво. — Что бы ты ни искала. Впервые вижу настолько разъебанное место. Что здесь было? — Коридор Ужаса, — она поворачивает голову в сторону выхода, ее взгляд прямой линией пробивает пространство от точки А до точки Б. — Я не видела, что было внутри. Но тем не менее у этого места есть название. Ее пульс зашкаливает под сто пятьдесят в минуту и продолжает расти. В остальном эта паническая атака ровно никак себя не проявляет. Дум-Дум плавно поднимается, щелчком отбрасывает окурок в сторону — Ви наблюдает гаснущую искорку, будто та обратится в ядерный взрыв. — Пойдем, — он не торопится, но ехать в морг сегодня не хотелось бы. — Куда? Он не отвечает и не протягивает руку в вопросительном жесте, просто подходит еще ближе, берет ее ладонь в металлическую хватку и тянет на себя. И снова — делает что-то, что стоило бы сделать никогда. Судя по ее лицу, по сорвавшемуся дыханию. Лед идет новой трещиной, и демоны под ним высовывают шершавые языки. В этот раз она делает то, что от нее ожидается: послушно перешагивает через проволоки и разбитые кирпичи, идет за ним без единого вопроса; ничего не говорит, не спрашивает, и ее пальцы не дрожат. Останавливается лишь за пару минут до выхода и спуска по разваленной лестнице. Дум-Дум замечает не сразу, так что ее рука натягивается подрагивающей ниткой между ним и ее телом. — Здесь. Это что-то значит, как и все те редкие слова, которые она иногда не забывает сказать вслух. Пояснения, конечно же не будет — но ему достаточно того, как лихорадочно быстро движутся глазные яблоки под закрытыми веками. Чтобы увидеть — совсем необязательно смотреть. И потом: — Я… не могу идти. Шепотом или хрипом. …Прямо, как в тот раз, как нам оторвало ноги, но, кажется, это я уже упоминал. Прямо, как в тот раз, да. Тогда его вытащил Ройс. Это стоило Ройсу его собственной ноги — тогда еще органической. — Пасифика, — вздыхает Дум-Дум. Ви легкая и липкая от ледяного пота. Ее руки оборачиваются вокруг шеи змеиным захватом. Она жмется к нему, шумно дышит в сгиб между челюстью и плечом, пока они неспешно преодолевают последние четыреста метров по прожаренной до черной корочки земле. Ее пульс все еще частит, но хотя бы не в предынфарктном, и стабильно падает. Дум-Дум не знает, что сказать, так что он просто комментирует каждое уебищное дерево, мусорную кучу, скульптуру из металлолома на пути до покосившейся вывески с потерянной «а». Ему не нужно смотреть Ви в глаза, когда он опускает ее на землю, чтобы понять — насколько она сожалеет о случившемся. И насколько им обоим нечего на это сказать. — Ты расскажешь? — они едут в машине уже полчаса, и это первый звук за все время. Еще он осмысленный и трезво-стеклянный. Ви говорит, как нормальный человек, который прекрасно помнит и понимает, что с ним произошло, и давно научился с этим жить. Дум-Дум оказывается к этому не готов. — Только своему психотерапевту. Она смотрит на него с ноткой усталости. Дум-Дум отпускает усмешку, морщится: — Я не крыса. — Но нам работать вместе. И я нестабильна. Во. В следующий раз, как его спросят, почему Ройс расхерачил половину вражеской территории паленым тротилом, он так и скажет — он нестабилен. — Да похуй мне, — Дум-Дум начинает раздражаться — на Пасифику, от которой в горле колючий песок; на Мальганга, который объяснил ровно ни хрена; на Ви — за то, что выворачивает из недр его памяти всякую шмаль. — А кто из нас стабилен? У половины моих парней даже не весь череп в наличии. Кригу, вон, в детстве пытались лоботомию провести. Мы так и не поняли, получилось или нет. Эмоциональные качели Ви делают очередное «солнышко». Она мелко усмехается: — Криг славный. И это — искренне. Путь и звучит так, будто она про свою домашнюю черепаху говорит, а не про человека. Насколько, Криг может быть человеком, конечно. Кстати, насчет питомцев. — Янус. Вы знакомы? Она слегка с трудом перестраивается с темы на тему. Пожимает плечом, отвлекается. — Шапочно. — Ага. Мальганг? — Джо его ненавидит, так что пару раз пересекались. Информация звучит, как общедоступная, но Дум-Дум ни разу не слышал, чтобы Мальганг кого-то ненавидел. В определенном возрасте на это просто не остается сил. — У твоего босса не возникнет вопросов, когда он поймет, что я шарился в его интеле? Ви смотрит устало, даже не уточняет бессмысленное «а с чего ты взял, что он узнает?» — Он верит, я покажу тебе только то, что нужно. Навроде наживки, чтобы ты проникся ко мне доверием. — Но ты покажешь больше. — То, что есть. Мне не жалко. И он не догадается. Он… не уважает меня. Я долго над этим работала. Дум-Дум в это не верит. Может быть верит, что верит она сама, но… Да нахуй. Шеврон подкатывает шинами к заданной точке — к парковке автосервиса; напротив через дорогу — квадратный вход автомойки с эмблемой разжиревшей русалки над гаражной дверью. Рядом круглый столик с воткнутым куполом зонтика, под ним — громады потных мышц в тренировочных шмотках, играют в карты с винтажными изображениями звезд большого спорта. Дум-Дум вроде узнает на одной из — того парня-боксера, который нынче крутой риппердок и никогда не выходит из своего подвала. — Тут недалеко есть свалка, с нее — спуск в старые канализации, — голос у Ви почти живой, прогретый солнцем-убийцей. — Один из проходов соединяет мойку и архивное здание, которое принадлежит Джо. Идти минут двадцать. Думаю — ты справишься. И это говорит женщина, которую он полчаса назад буквально, блять, нес на руках?.. — Сама не пойдешь? — Я имею в виду, там вода. — У меня хорошая изоляция. Тебя же как-то терплю. Она поворачивает к нему голову. Смотрит примерно так же, как вчера, когда он сказал, что голубой — это ее любимый цвет. — У меня дверь заклинило, — сообщает ровно. Дум-Дум не ебет, что делать с этой информацией и к чему она тут; опять же, если вспоминать утро — это что, может быть проблемой? — Так? Ви чего-то ждет и не дожидается. Утомленно вздыхает, ворочаясь в своем объемном кресле и застегивая молнии-застежки; зачем-то хлопает себе по карманам — при ней как обычно ни черта нет, как будто существует невидимый оруженосец, который таскает все это за ней. Действительно, кто бы это мо… Завали. — Пойдем, — говорит она, одновременно с этим переползая ему на колени. Дум-Дум слегка притормаживает, потому что: химически-стойкий запах абрикосов и наэлектризованные волосы, и раскаленная от жары кожа, покрытая бисеринками пота. Все это светится и мельтешит прямо перед оптическими модами, мгновенно отрисовывается в макро-режиме двадцать пятым кадром. Ви не смотрит на него, ни секунды не медлит. Упирается ладонью в его плечо, пока наклоняется вбок; тянется пластично, как жвачка, цепляя рукой внутреннюю ручку двери — наконец отщелкивает ее вниз и толкает от себя. Шеврон вздыхает недовольно, выпуская ее в кипящий воздух. Дум-Дум вздыхает тоже — оттого как гладко и аккуратно протягиваются подушечки органических пальцев вдоль проводов, когда она забирает свою руку с собой. Стероидные мышцы по ту сторону дороги пялятся на них и на Дум-Дума в частности. Он вываливается из машины следом, обходит Шеврон по кругу и придирчиво рассматривает дверь. Действительно заклинило. Ви за спиной стоит, сложив на груди руки, и скучающе смотрит на небо над его плечом. «Я же говорила», — написано гигантскими невидимыми буквами на ее лице. Это примерно, как с Магикай — ты не видишь проблему, а она есть. И да, если быть до конца честным, он так и не разобрался, что именно она сделала с той малюткой — просто выкатил догадку на пробу и попал в цель. В канализационных ходах под свалкой душно и сыро, и повсюду откормленные крысы. Ви идет первой, тихонько насвистывая что-то отдаленно похожее на музыку парней, обозначенных на ее топе. Довольно быстро выводит в коридоры повыше и посуше. У нее есть пропуска и пароли, сканеры дверей послушно считывают ее сетчатку и биометрию, пропуская вовнутрь. Местный кабинет Джо выглядит, как комната-многоугольник, собранный из пары-тройки мелких. Здесь ровно ноль металла и одно только теплое, лакированное дерево, по которому прыгают солнечные зайчики, отпрыгивая от одежды Ви. Она привычно залазит на просторный подоконник в алькове комнаты, достает из нагрудного кармана чупа-чупс в розовой обертке и начинает разворачивать его с оглушающим шелестом. Дум-Дум оглядывается-сканирует: шкафы-шкафы-шкафы-бар-вешалки-шкафы, тощая стойка для тростей-зонтов. Тут до черта бумажных папок, коробок с пластиковыми папками и толстых архивных тетрадей из бумаги. Комп здесь есть тоже, но вряд ли Джо хранит в нем что-либо действительно ценное. Ретроград до мозга костей — ну или параноик. Ви вытаскивает изо рта леденец с протяжным хлюпающим звуком: — Ты же умеешь читать, правда? Дум-Дум выбирает на пробу нечто жирное и потрепанное с дальней полки, с глухим стуком роняет рядом ее с бедром. Стоит отдать ей должное, она даже не сдвигается. — Не. Так что начинай читать. Вслух. Ви закатывает глаза. — Я же просто пошутила. — А я — нет. Не начнешь читать — отзвонюсь Джо и сдам тебя. — Ты этого не сделаешь. — Сделаю. — Ух, — она улыбается диковато и вроде как действительно испуганно. — Какой ты строгий. До последнего не верит, что он это серьезно, но начинает читать слово за словом, растягивая гласные и через предложение поднимая на него взгляд. Ее голос ровный, прохладный и опускается на лоб влажным полотенцем. Дум-Дум слушает напоказ равнодушно — больше рассматривает в упор ее лицо с обкусанными губами и ресницами, тронутыми золотом. Под ее кожей прокатываются мурашки и чуток ускоряется пульс. Ей нравится то, что здесь происходит, и когда он надвигается еще ближе и выше — ее кадык аккуратно поднимается и опускается. — Ты же слушаешь, что я читаю, правда? — она прерывается, меняя тональность; смотрит снизу-вверх, чуть прикусывая губу. Дум-Дум наблюдает это и еще одинокую каплю пота, тянущуюся слезой из-за ее уха. Надо бы встать на паузу. — Нет. — Нет?.. Он забирает папку из ее рук, листает-сканирует страницы, сохраняя в память. Осталось повторить это со всеми остальными — нудно, потенциально бесполезно, но в целом осуществимо. И, главное, отвлекает. Ви вынимает липкий, порядочно исхудавший чупа-чупс из подставки для карандашей, тянет ко рту — — Не вздумай. — Почему это? Ну блять, как тебе сказать? Например, потому что всякий раз, как ты делаешь это, я вижу кончик твоего языка — тепло-розовый и теперь еще и сладкий. Или как ты облизываешь губы, на которых застывает сахар. Или как ты смотришь на меня исподлобья, и я вижу направление каждого протока крови в твоем — Остановись. Зачем? Включи мозги и слуховые моды, придурок. Что?.. Блять. Шаги, приглушенные ковром и удобной обувью — свободные и уверенные, ничуть не скрывающиеся. Единственная причина, почему он расслышал их сквозь собственный голос и что бы то ни было, что она делает с его мозгом. Ну и еще голос. Даже два. Кто-то идет сюда, не утруждая понижать громкость непринужденной беседы. Дум-Дум коротко ставит папку на место, оборачивается — в этой комнате мало места, но много пыльных углов. Выбрать подходящий не проблема. — Чт… Он затаскивает ее рывком, почти за шкирку, куда-то вовнутрь, за плотно-тяжелые шкафы и баррикады коробок. Тут темно и узко. Ух… Ты этого не подумал. Конечно же подумал. Я это подумал. Ты это подумал. Тот термит в пыльном углу тоже — это подумал. А знаешь, кто еще — это подумал?.. Это не может с ним происходить, нет. Не в реальной жизни, даже не в кошмарах. Мальстрем не запихивают сами себя в куцые подсобки и не сидят там, постукивая железом и задерживая дыхание. По какой бы то ни было причине. Скажи это своей причине. Дум-Дум ничего не говорит ни себе, ни кому-либо еще. Отодвигается глубже в угол, как старый нелюдимый паук-птицеед; держит дистанцию между собой и маленькой голубой лягушкой. Она уязвимо повернута к нему спиной, и на задней стороне ее шеи от сквозняка поднимаются тонкие волоски. И от этой картинки безо всякого предупреждения начинает сносить крышу. Chiasmocleis ventrimaculata. И что это значит? Птицееды едят лягушек — но только не Chiasmocleis ventrimaculata. Эти виды сосуществуют вместе, вероятно, потому что Chiasmocleis ventrimaculata слишком токсичны. А еще, рядом с птицеедом им проще выживать. И что от этого получает паук? Это каждый паук решает для себя сам. То есть стабильно ничего. Дум-Дум устало вдавливает бронированный хребет в пыльную штукатурку, вслушивается в ненавязчивый диалог в комнате. Его правая рука безо всякого смысла — все еще под грудью Ви, мажет металлом по оголенной коже. Рваный край топа щекочет ему датчики. Если поднять ладонь буквально на дюйм выше — Если бы только поднять ладонь на дюйм выше. Ви стоит недвижимо, дышит очень тихо, похожая на часть сумрака, часть покосившегося шкафа и его тени. Ей неудобно, сердце колотится ровно и часто, и кровь пульсирует так, что воздух вокруг греется по экспоненте. Это очень похоже на страх. Или нет. Сейчас не подходящий момент открывать рот и задавать дебильные вопросы. «Ты говорила, днем здесь никого нет». или «Джо с парнями должен был уехать в Вегас по делам». или «Ничего страшного, если меня заметят в архиве». Как будто хоть какому-то ее слову можно верить. Как будто то, что здесь происходит — не часть ее очередного ебанутого плана, единственно-очевидная цель которого не проходит никакую проверку на логику. Он может построить синусоиду ее ритма из той вибрации, что отдается по ребрам ему в ладонь. Или из той пульсации, что прямо перед ним — в стучащей синей жилке на обнаженной шее. По ней так просто провести шершавым языком и краем незаточенных зубов, если наклониться… В остальном она действительно пытается — не жмется ближе, не оборачивается, ничего не говорит. Как будто быть обнаруженной здесь действительно страшно — или именно в этот момент у нее проснулась тяга к самосохранению. Хотел бы он сейчас увидеть ее лицо. Голоса звучные и веселые, сыплются камешками из комнаты, меняют местоположение. Кто-то заходит в лабиринт шкафов по другую сторону, что-то ищет и громко комментирует — Дум-Дум слышит звук, может сказать, какой он амплитуды, но смысл путается — потому что для этого нужно хотя бы слегка включить мозг, отвлечься. С этим сейчас проблемы. Он думает, что Ви все еще неудобно, что у нее, судя по всему, затекает нога и позвоночник в таком положении — Какая же херня-херня-херня. Кому ты лечишь, какой позвоночник? Просто ты ждешь, что она что-то сделает, и впервые — она не делает ничего. Предоставляет тебе полную свободу воли, застенчивый придурок. Со шкафа справа кто-то берет жирную коробку с документами. Теперь свет проливается глубже, стелется ровной полосой, выцвечивая кроссовки Ви задорным солнцем. Если не посмотреть специально — хер заметишь, но — Но. Дум-Дум говорит себе: нахер, говорит: это просто разумно, ничего такого. Усиливает нажим, без усилий подтаскивает Ви к себе, уводя с линии солнца. Она все такая же невесомая и мягкая, теплый фруктовый запах бьет по рецепторам, кожа под металлом приятно прожимается. Он рефлекторно поднимает вторую руку, потому что — он готов поклясться на Черной Библии — она всхлипывает. Кратко и потерянно. Так тихо, но его раздраженное сознание слышит этот чудесный звук, как удар в гонг — начало отсчета, приглашение на ринг, вопль охотничьего рожка. Его ладонь плотной повязкой ложится ей на губы и — сука, долбанный чупа-чупс — липнет синтетикой, как на клей. Ви все еще не сопротивляется, только теперь мелкая бьющая навылет дрожь превращает ее в связку динамита с подожженным фитилем. И от этого фитиля почти ничего не осталось. Дум-Дум наклоняется к ее уху — еще одно высокоинтеллектуальное решение — говорит хрипло: — Я тебя держу. Ты можешь расслабиться. Оближи ей скулу, а потом повтори это еще раз. И-ди-от. Она на рефлексах пытается поджать плечо — тихо стукается об обшитый изнутри сталью подбородок, замирает секундно и тут же обмякает — обреченно и целиком. Давит, опускаясь на железную опору его тела всем собственным, пытается вдохнуть через рот. Ее губы размыкаются, мажут об имплант ладони, и кончик языка протягивает мимолетно влажным. Дум-Дум физически не способен это почувствовать, но он знает, потому что его система знает. И еще — Да нет, херня, ему показалось. Конечно же показалось, в конце концов — Чупа-чупс глухо падает на пол. Ви цепляется за его руку, зажимающую ей рот, как за недвижный якорь; держится какое-то немыслимо малое время, наполняясь дрожью — Дум-Дум наблюдает, как сгорает, скукоживаясь, последний миллиметр фитиля; как огонь впитывается вовнутрь. Как Ви замирает недвижимо «за секунду до», чтобы наконец сорвать ему предохранитель ко всем чертям — коротко податься назад, прижаться мягкими ягодицами чуть ниже пряжки ремня. И повторить для надежности. Это уже не тянет на случайное, но все еще тянет на потерянное и пьяное. У него стоит — как будто бы все то время без перерыва, что они знакомы — так что он не сразу это замечает. Уходит в автопилот, фиксирует ее в стальной ловушке механических рук и повторяет ей в сгиб шеи, как приговоренный: тише-тише-тише-тише, пожалуйста, тише. Она всхлипывает от каждого звука его голоса — звучит сорванно и едва слышно, но все ее тело бьет сизым током под его руками, и это заряжает ему аккумуляторы до сотни и выше. Если он переживет подступающий оргазм — он помолится Темной Матери в вудуисткой церкви и заделается в девственники. Если. Просто перестань извиваться, просто перестань так жалобно стонать, просто перестань — Она безуспешно пытается сдвинуть его руку с ребер вверх или вниз — скорее, все-таки вниз; выгибается под невозможными углами, встраиваясь в механизмы стык в стык. Ее слишком много — движения и дыханий — и он почти механически прикусывает мягкую шею зубами, держит хватку, как молодой волкодав; чувствует под языком зашкаливающий ритм живой алой крови. Она же не может кончить просто от этих нелепых движений, правда?.. Он — точно может. Даже вот так вот тупо, почти не двигаясь сам, в раскаленном сумраке ебучих книжных полок, в окружении офисных коробок с идиотскими литерами, которые резко пахнут фиолетовым фломастерным спиртом. Его пробивает в абсолютную ровную линию на обоих графиках кардиомонитора; выкручивает высоковольтным, так что стучат зубы, когда он откидывает тяжелую голову на стену позади, вминая покрытие. Руки с дробным стуком сползают с влажной кожи, опускаются-бьются о тело, и маленькая голубая Chiasmocleis ventrimaculata наконец выпрыгивает на волю. Недалеко и только для того, чтобы обернуться немигающим взглядом. Дум-Дум стекает по стене, пытается фокусироваться — на ее силуэте, на огромных темных зрачках, чернотой заливающих радужку, на том, как она жмется вовнутрь, обнимая себя дрожащими руками. Она растрепанная, горячая и закусывает губы до лениво стекающей вниз алой капли. Ее майка с долбанным «AC/DC» смялась и открывает нижние полукружия теплой груди. Под левой — крохотная родинка. Эта родинка вжигается спицей ему в мозг, стремительно разрастается во все стороны, как расширяющаяся галактика. Ви глазеет на него, приоткрыв губы, бездумно облизывается и тяжело дышит. Смотрит на то, как он морщится, сжимая-разжимая липкую от сахара руку — вдруг подступает на тот самый шаг и подхватывает ее своей, оборачивает хрупкие пальцы вокруг черного запястья. Ну хера ты делаешь, хера ты — Ее взгляд почти извиняющийся и робкий, когда она ведет мягким языком вдоль ладони, как будто теперь он сам превратился в долбанный чупа-чупс в шелестящей обертке. Во всем этом — ноль игры и ее колючей, почти уже привычной насмешки; или показного скучающего; или наэлектризованного и надменного. Она аккуратно вылизывает ему руку, пока Дум-Дум смотрит взглядом парня со свежей дырой в черепе, и ее дыхание-слюна-взгляд плавят ему импланты. Думает с облегчением и разочарованием, что все закончилось, что все это ему, очевидно, померещилось — когда она наконец отрывается спустя вечность и отводит губы. Сразу после — вдруг чуть поворачивает голову, чтобы прижаться к его ладони щекой. Кратко, уютно. Опуская подрагивающие золотистые ресницы и пропуская собственные шершаво-теплые пальцы в перекрест с его гладко-прохладными. И вот с этим — с этой картинкой в голове — ему теперь жить.