6

I saw your shadow, felt the secrets that consumed you It's all a mess, it's all a blur, how did you find me? What do you want from me? What do you need from me? Sky is fading, fire blazing Who's going to save me? So who's going to save me? When's all been said and done Are you going to save me? Moxi — Save me

— Так вы ничего не нашли? — Пест пялится на него счастливыми алыми глазницами. Ему жуть, как интересно, почему это босс проводит столько времени с органической цыпочкой, и чем они все это время занимаются. Криг на него пялится тоже, одновременно вычесывает щеткой рыжий чуб, и по стенам от этих движений скачут рельефные тени. — А где вы были? Слушай, а у нее нормальное имя есть, да? Я еще, кстати, вот что подумал… Дум-Думу в целом похуй, что Пест подумал, но у парня какое-то расстройство личности — то ли истерическое, то ли гомерическое, так что иногда ему надо выговориться. — …словом, я поспрашивал в нижних районах, ну знаешь, среди своих проверенных парней, и про нее толком никто не слышал, типа она появилась с год назад или около того, в основном торгует на элиту, ну и… Криг рядом кивает в такт интонации, в местах, где по логике здравого смысла должны быть точки, которых нет. Кивает и молчит. Это ненормально. Дум-Дум приглядывается: в квадратных пальцах его лучшего оружейника поблескивает холодное и стальное — цельнолитой молоточек с тонкой рукояткой. Дум-Дум приглядывается точнее: рядом, в раскрытом чемоданчике в выемке из синего бархата лежит вторая часть набора, и ее острие неприятно отливает спекшимся багрянцем. Орбитокласт. Криг косит взглядом на него и на прилепленную записку — листок больнично-зеленого цвета, на чей клейкий край липнет металлическая стружка. — Что там? Внутри стягивает недобрым, угрожающим. Не нужно сюда лезть, не нужно трогать его ребят. Не таким вот способом — Пест уже заткнулся и перехватывает записку, открывая провал рта в гневном. Недоверчиво усмехается — протягивает Дум-Думу. «Они раскаиваются». Почерк долговязый и незнакомый, пахнет фломастером и персиками. В углу — темное размазанное пятнышко в качестве подписи. Хун проступает крокодильим контуром из своего сырого угла, врубает общий телевизор на новостной канал, прежде чем Дум-Дум спросит очевидное. — …ТТ прибыла спустя сорок семь секунд после поступления экстренного сигнала. Младший наследник корпорации MERRIL, ASUKAGA & FINCH был найден живым, но без сознания после проведения запрещенного хирургического вмешательства, более известного, как лоботомия… — Выключи. Хун послушно отрубает телевизор, коротко цокает на Песта, открывшего рот; погружается в радиомолчание. Криг всего этого не замечает — завороженно пялится в почерневший матовый экран ТВ и, как заведенный, крутит в руках серебристый молоточек. — Ты к-кому-то ска-зал? — спрашивает наконец. Его дислексический имплант разъебывается трижды сильнее. Ну да, Дум-Дум знал — кто и почему, и когда, и как пытался проредить его парню мозги еще давно в детстве. Но есть люди, которым мстить не стоит. Хотя бы потому, что они могут начать мстить в ответ. Отвечает неохотно: — Ви. Обмолвился, когда она меня доколебала. Но без имен. Криг в ответ улыбается боязливо: все это ему в новинку, да и звучит нелепо. Зачем ей это? Они шапочно знакомы интервалом в полчаса-час, и даже по меркам волчьих законов банды — этот подарок опрометчиво щедрый и не по адресу. Дум-Дум кивает на открытый чемоданчик, говорит очевидное: — Надо избавиться от этого. Это орудие преступления. Еще и ДНК на нем… — Нет, — Криг прижимает молоточек к груди и смотрит сквозь челку, как раненный бык. Это для него — что-то типа той белой лилии со свернувшимися вовнутрь лепестками для Дум-Дума. У его матери, он помнит, была похожая заколка. — Да-вай оставим. Я до-мой заберу. На стену повесит, в рамку с белым бантиком и гирляндой, ага. Это если без шуток. — Если найдут — ты даже в новостной ленте не появишься. Криг пожимает плечами со скрежетом — такая цена его устраивает. Дум-Дум не настаивает. Рассказывать об этом кому-то за пределами их маленького апокалиптического кружка тоже не станет, конечно, но такие вещи оставляют следы. Слишком громкое дело, чтобы корпы смолчали. Об остальном думать особо не хочется. Ни о мотивах, ни о том, что у нее либо гораздо большие проблемы с головой, чем он думал — либо очень хорошая крыша. Опять же, настолько хорошую крышу может дать довольно-таки ограниченное число людей, и это опять звучит, как та самая политическая залупа, которую он так ненавидит. Холо вторит насмешливым: передача файла по зашифрованному каналу от уже известного абонента. Дум-Дум со скрипом перестраивается с мысли на мысль, спустя секунды доходит — это старый, вывернутый против здравого смысла шифр на бумаги и тексты, что он все-таки отсканировал в кабинете Джо. Уже после того, как незваные гости нашли то, что искали и свалили восвояси; и в процессе абсолютной ледяной тишины, внутри которой он перелистывал десятки папок, как дряхлый архивариус, а она — подпирала собой бар, закрывшись за скрещенными руками и стеклянным взглядом. Шаг вперед — сто назад. И еще эта мысль… Что все это — неловко подрагивающие в дикой улыбке губы Крига, и записка, и сообщение в новостях — звучит так пугающе похоже на «спасибо». Но думать об этом чуток самонадеянно, вы не находите? Надо напиться. Я знаю отличный бар, который держит наш старый друг — там еще лиловый осьминог под стеклом вместо пола. Осьминог вместо пола? Стекло вместо пола! Ты сжег свой мозг, как грустно. Осьминог — это и правда неплохо. Возможно, если повезет, он запустит щупальца ему в череп и высосет остатки мозжечка нахер. Ви сидит под пенящимися, горячими струями душа, запрокинув голову на кафельную стену. Ловит губами воду, отфыркивается и снова ловит. Душевая маленькая, бежевая, сумрачно освещенная продолговатой лампой над квадратным зеркалом. Здесь одиноко, уютно, и пластиковые баночки тихонько мерцают боками. Вода стекает по плечам, ударяется о пол, брызжет на согнутые в коленях ноги теплыми каплями. Если сидеть так достаточно долго, то можно вообразить себя крупицей света, отраженной в поверхности воды — просочиться в воздух и взлететь в голубое небо. Нет, это не ее любимый цвет. Что за глупости? Разве любимое выставляют напоказ. Холо пестрит разномастными сообщениями — в основном, участливым вопросом об ее безвозвратно утерянном рассудке. Ну кто бы говорил. Она смахивает их в сторону, отвечает картинками и эмоджи, и пишет в ответ цветную несуразицу. Дэн-Дуум не пишет ничего. Вода слишком теплая и свет слишком мягкий, и слова слишком блеклые — заснуть так же просто, как переместиться во времени. Туда, где ты не хочешь быть; туда, откуда никогда не выйдешь. Она зря туда поехала — не зря, что не одна. Ток-ток. Ток-ток. Ток… ток… …Ток. Снаружи комнаты, в глухих коридорах редко капает вода. Если прижать ухо к полу, можно услышать равномерное биение большого сердца — это насос качает масло и воздух на нижних этажах. Справа и слева — безликие стены с маркерными досками, истертыми от частого использования; позади — задвинутое железными листами окно. От этого все ладошки в царапинах, но она больше мешалась, чем помогала — выдохлась едва не вначале, так что ему пришлось все доделывать в одиночку. Его спина маячит впереди — чуть ссутуленная и исхудавшая, в простой, серой уже футболке, обвисшей, как саван на костях. Она видит, как он выдвигает кустарный засов, осторожно выглядывает в Коридор — в черную плоскую щель. Мягко притворяет дверь обратно, отчего-то не задвигая засов обратно. Когда он оборачивается, у него белое лицо и посеревшие губы. — Ты же доверяешь мне? Его голос такой же, как месяц-неделю-день тому назад, но из него словно вытягивают жизнь. Она видит эту ниточку, но не знает, куда она ведет и как ее обрезать. — Конечно, — она улыбается, и от этого у него почему-то ломается взгляд. Он говорит очень добро, смягчая углы: — Ты должна кое-что сделать, Лил. Это очень важно. Она смотрит в ответ, не мигая, и ждет. Она сделает для него все что угодно. — Ты сейчас возьмешь меня за руку, закроешь глаза и не будешь открывать, пока я не скажу. Ты понимаешь? Она часто-часто кивает. Они пойдут по Коридору? Это необычно. Но, наверное, так нужно, и правила очень простые. — Хорошо, — он сглатывает. — Я знаю, как ты любишь рассказывать свои истории, как любишь задавать вопросы. Но сейчас, — в его голосе стынет глухая вина, тут же бряцает металл. — Я запрещаю тебе говорить. Это спасет тебе жизнь. Она послушно кивает снова. Не говорить, не смотреть и держать за руку. Почти, как на сюрприз-вечеринке в ее последний день рождения. Там был красивый торт с девятью свечками и маленьким единорогом. Он подается вперед, обхватывает ладонями ее лицо так крепко, что это даже на секунду больно — его собственное близко-близко, так что слышно прерывистое сбитое дыхание. — Верь мне, Лил, — у него красивая улыбка и теплые руки. — Я тебя выведу. И целует в лоб сухими губами. Она вкладывает свою ладошку в его большую и уже жесткую. Медленно закрывает глаза и смыкает губы. Плотно-плотно. Сквозняк из распахнутой разом двери тянет стылым и спертым, но спросить, что за ней, почему она открыта, куда они идут — уже нельзя. Он ведет ее так медленно, будто по шажкам, так что поспевать за ним совсем несложно. Иногда останавливается плавно, замирает и ждет. Его рука крепкая, но ледяная, даже влажная — на секунду от этого становится страшно. А вдруг выскользнет, и тогда она останется здесь одна и в темноте?.. Но это, конечно же, глупости. Такого просто не может быть. Она слышит темноту и видит звуки — темно-лиловые и трупно-синие, иногда грязно-желтые и еще каплю зеленые, как мокрая ржавчина. Никто не верит, что она действительно так может, кроме него. Он умный, он говорит, она просто синестетик. Звуков много, но не так много, как этого запаха. Он липкий и сладкий. Почему он такой сладкий? И еще, и еще — Не открывай глаза. Не отпускай мою руку. Ничего не говори. …Хорошо. И они идут, идут след в след тысячу лет; или две, или десять. Пока под ногой — они уже никогда не выяснят, под чьей — не вздрагивает тоненькая металлическая опилка. И начинает оглушающе звенеть широким эхом. Она звенит, звенит, звенит… Заливает искристым смехом прожорливую зубастую пасть Коридора Ужаса. Тан-н-н…. Очень близко. Тан-тан-н!.. Выходи-и-и… игра-ать… Что-то происходит вокруг, но больше всего рядом — внутри их сросшегося кожей рукопожатия. Страх. Такой цвет бывает только у страха. Она слышит, как шуршит его запыленная футболка, когда он рывком оборачивается; подхватывает ее на перебитые синяками руки, вжимает в себя до боли в стиснутых ребрах. Он больше не таится — бежит изо всех сил, глухо топая по рифленому полу разбитыми подошвами ботинок. Звуки со всех сторон взрываются слепяще алым, сбиваются в стаю — шипастую, воющую и голодную. Берут след. Они не разожмут хватку и не отступятся. В этой темноте им очень тоскливо. Они хотят играть. Она больше не держит его за руку — вцепляется в пропахшую сыростью шею и плечи, послушно жмурится и отчаянно молчит. Ей нестрашно, но он просил не открывать глаза, просил не говорить. Страшно станет после — когда она вновь увидит его голос, когда она вновь услышит его взгляд. Когда узнает цену. Сквозь дрожащие веки наотмашь бьет белым — это свет? конец Коридора? они успели? Конечно же они успели. Ее брат. Он ведь обещал. Он обещал… И Ви просыпается. Дум-Дум ради разнообразия едет на такси. Садится на переднее пассажирское, без труда подхватывает диалог ни о чем, соглашается, что в НС ужасный трафик (не то что в ЛА) и что кибернетические импланты у молодых женщин стали слишком развратные. Таксисту сто тысяч лет, он перепаян проводами, как многажды сгоревший тостер, и «повидал стольких Мальстрем, брат, ты даже не представляешь». Из динамиков льется что-то душевное и старое, так что вечерние огни за стеклом смазываются в единый джазовый мотив. Клуб с осьминогом в самом центре, где-то рядом с Корпо-Плазой. В него выстраивается очередь еще с пересечения третьей и семнадцатой, и каждый в ней выглядит как Самый-Настоящий-Фриковый-Фрик — ну, пока не появляется Дум-Дум. Его уже ждут на верхнем этаже с видом на город и открытым бассейном, внутри которого закручиваются лиловые спирали щупалец. Дум-Дум кивает вышибале со стильным дизайном армированного черепа, входит в лифт. Тот широкий, обитый деревом и зеркалами, и едет очень мягко, упрямо показывая цифру «2» на счетчике количества пассажиров. Свет проплывает сквозь прозрачные стенки, сменяя оттенок от этажа к этажу; фиксируется под конец рассеянным красным. — Дум! — ему салютуют из дальнего угла расписанной пиалой. Столик семиугольный, с орнаментом; в углу размашистая пальма в пузатой кадке, на полу — вышитый вручную марокканский ковер. Дум-Дум идет вдоль мраморной кромки бассейна, заглядывает внутрь — Боня ворочается на глубине, перестраивает свой домик из искусственных пещерных наростов, приветственно косит огромным глазом с прямоугольным зрачком. Дум-Дум слышит, как внутри него тягуче бьются три мягких сердца. — Остальные? — он садится, придвигает к себе гостеприимно разлитые стопки шотов оттенков желтого. — Попозже, — радушно тянет мужчина в мятно-зеленой кандуре. Его зовут Кардамон. У Дум-Дума вроде как есть друзья — или что-то около того, если выражаться на общепринятом человеческом. В смысле, те, которые не из банды и не повязанные долгом, химией или незаконным трафиком оружия, или — как частенько повторяет в его отношении Кардамон — благотворительностью. Они собираются каждый раз как в последний, традиционно меряются количеством потерянных за время конечностей — и протезами, вставленными вместо. Дум-Дум обычно лидирует. — Боня сегодня тихонький, — сообщает Кардамон. — Всего раз вылез наружу, посмотрел на меня и уполз обратно. Даже от угощений отказался. — Ему же лет пять? — Четыре с половиной. Совсем старенький. Водорослей ему накуплю на годовщину, ракушек с жемчугом… У тебя-то все живы? — У Песта опухоль нашли. Поменяли ему половину требухи на милитеховские импланты, вроде здоров. — Недурно. За счет банды? — Не, куда там. За мой. Кардамон с одобрительным прихлебыванием тянет свой мятный чай с водкой, Дум-Дум опрокидывает внутрь третий шот, думает, как спросить — и стоит ли вообще. — Решайся, — эхом отзывается Кардамон. Дум-Дум смотрит в высокие арочные окна без стекол, за ними — сливовый закат в глубоких сумерках, такой густой, как взбитый крем. — Слышал про парня с лоботомией? — Слышал. — Пробьешь для меня кое-кого? Тишина в ответ не злая, почти умиротворенная. Кардамон с уютным стуком отставляет пиалу в сторону, поправляет пояс расшитого тибетского халата. Иссушенные губы складываются в улыбку, как бумажное оригами. — Я за тобой приглядывал. Ну, как обычно. — М-гм. — Куда ты ездил, с кем был, чем занимался. Торнадо все-таки… Стало быть, надоело тесниться на задворках за хребтом у Ройса? Рутинные, почти ритуальные диалоги, в которых Кардамон намекает, что ему самому — пора бы взяться за ум и перестать отсиживаться за спиной Ройса вторым пилотом. Для этого нужно немножко научиться играть в политику и зазубрить социальные правила. Всего-то. В голосе Кардамона подогретый мед психопатически-нездоровой заботы и капля дегтя. Он предпочел бы присвоить Дум-Дума себе, намекал неоднократно и, как будто бы, даже смирился с отказом. Ну или сделал вид. — Мальгангу не отказывают, — морщится Дум-Дум. — Я отказал. А ты — отказал мне. Между первым и вторым — одно рукопожатие, Дум. — Когда ты отказывал — я едва родился. Кардамон мелко кивает своим псевдо-человеческим лицом из риалскина и бежевого пластика. Три его сердца мерно бьются в тон друг другу, на шее вздымаются тонкие зазоры жабр, длинные ядовитые пальцы, покрытые ультра-чувствительной риалскин укачивают нагретую пиалу. Если бы они встретились в дикой природе, у Дум-Дума не было бы шансов. — Я пробью, — по обычаю щедро соглашается Кардамон, по обычаю же добавляет: — Когда будешь выбирать сторону, попробуй не запамятовать и об этом. Нибелунг и Морган приходят спустя полчаса, ожидаемо вместе, сросшиеся почти, как сиамские близнецы. Нибелунг белый и лохматый, фыркает и морщится, почти ничего не говорит — только пожимает руки и занимает под себя целый диван. Его жена каплю общительнее, но в основном — курит едкие сигареты и комментирует беседу, только когда кто-то не прав. Они знают друг друга с тех улиц, на которых еще нет крикливых названий банд, нет будущего и денег — только дешевые сигареты, и смородиновая настойка, и смех на закатных крышах. Потом будет Макс-Так, Легион Красного Хрома, отставка и в общем-то удачный переход под лычку “соло”. Или скорее “дуо”. И где-то посередине — совместная и неудавшаяся попытка убить друг друга. Дум-Дум честно напивается: методично, шот за шотом вливает ледяной огонь в металлическую трубку горла. Изредка ловит на себе задумчивый взгляд Морган — проницательный взор из темных глубин. Не выдерживает, переползает на другую сторону — там кончается бассейн и начинаются перила. Под ними — шесть этажей, уходящие вниз каскадной лестницей, на одном из — широкая танцплощадка канареечно-желтого цвета и продолговатый бар по форме вытянутого банана. Если относительно устойчиво облокотиться и достаточно долго смотреть вниз, можно сойти с ума от плавающих по полу золотистых кругов. Дум-Дум ровно это и делает, заодно — подтягивает поближе столик с короткими толстостенными рюмками, чтобы наверняка. У танцпола, возле бара… Да. Это уже почти не удивляет, почти не тянет на совпадение. Как здорово. У нас появился собственный сталкер. Очередной, да. Она в желтом, вплоть до натянутого на волосы капюшона толстовки, сливается с воздухом. Дум-Дум не видит лицо — узнает по разбитым коленям, ломкому силуэту, по пальцам, крепче нужного сжимающим стебель бокала с мимозой. Вокруг — толпа парней с высунутыми языками, обклеивают стойку и стены, и пол, прибиваясь, как мусорная ряска к берегу. Она не забывает улыбнуться каждому, жестикулирует дружелюбно и, кажется, даже иногда открывает рот, чтобы говорить им слова. Дум-Дум меланхолично наблюдает, как чужие мясные пальцы с розовыми подушечками свисают с барной стойки — покачиваются над обнаженным бедром Ви в паре дюймов. На ней снова очень-короткие-шорты: примерно, как те, в которых она сидела на его столе. Ты же не думал, что ее особое отношение — только для тебя? Конечно, я так не думал. Мне что, должно стать от этого легче? Может, у парней не такие уж плохие намерения. Может, они просто молодые и горячие. Кто бы прошел мимо нее? Даже Ройс бы заинтересовался. Но. Но имплант в ладони жжется все равно, давит ощущением гладкой рукояти и ненажатого курка. Детский сад, а пушки взрослые. Морган выплывает из сумерек, облокачивается рядом. В ее левом ухе покачивается длинная прозрачная капля лунного камня, на выбритом виске вьется рунический оберег, вышитый нитками по коже. Если достаточно интересно жить, можно и не так ебнуться. — Смотрела руны на тебя, — Морган водит глянцевым черным ногтем по мягкому покрытию. — Неужели я умру, док? После Легиона Морган работала в ТТ. Искупала грехи. — Хагалаз, — она постукивает подушечкой пальца по своему виску. — Множество Хагалаз. Ледяной град и хаос. Руна Одина — пустая руна. Чистая судьба. Турисаз. И Отал… Это странно. Морган опускает взгляд вниз — в копошащийся человеческий улей, где множество тонкрокрылых трутней сползлись вокруг пчелиной королевы в единый кокон и пытаются пережужжать друг друга. Дум-Дум тоже туда смотрит. — Ты знаешь, как я к этому отношусь. — Разумеется. Верить в пришествие Лилиты, Дьявола и Господа Бога — гораздо логичнее, чем в буквы, вырезанные на костях. Почему ты окружаешь себя такими людьми, Дум, спрашивает его Ройс раз через раз. Почему тебе не хватает нас всех, простых понятных ублюдков из хрома и крови, пьющих пиво в воскресном баре под бегающий по зеленому полю человечков? Зачем ты лезешь под нож Милитеха, Арасаки, Канг-Тао?.. Чем тебя я, блять, не устраиваю? Я не знаю, Ройс, я не знаю. Я же наркоман. Мне всегда мало. Дум-Дум поворачивается к строгой усмешке по правому борту и к какой-то по счету стопке — пропускает момент, но недобитые внутри рецепторы вспыхивают. Когда возвращает взгляд — Ви уже смотрит на него: снизу и щуря свои влажные органические глаза, запрокинув голову на тонкой шее. В яремной ямке над ключицами поблескивает капля-подвеска по форме распустившейся лилии, голубые волосы пробиваются из-под капюшона. Она смотрит, когда делает глоток из коктейльного бокала; когда слизывает апельсиновую каплю с краешка; когда тот самый трутень — с мясными розовыми пальцами — наклоняется к ее уху и ниже, оставляет слюнявый поцелуй вдоль равномерно бьющейся сонной. Дум-Дум наклоняет голову, укладывая оба предплечья на перила, надвигается над шестиэтажным пространством всем весом. Фиксирует взгляд с двухкратным зумом — идиотское представление, ему не нравится. Трутень старается искренне и даже почти не лезет, не распускает руки, хоть его пальцы и вздрагивают электрическим, когда он почти решается и тут же одергивает себя. Ви его не отталкивает, наблюдает за Дум-Думом из-под ресниц, чуть наклонив голову вбок и подставляя шею. От этого должно бы стать тошно, но у нее ни на секунду не перебивает пульс от происходящего под ее собственной челюстью, и, кажется, она снова забывает, насколько легко ему это прочитать. Интересно, она станет с ним целоваться? Если станет, он вышибет парню мозги. Наверное. Он достаточно пьяный, чтобы сотворить подобную дичь, не объясняясь перед собой. Дум-Дум вынимает из нагрудного спасительный ингалятор, делает предсмертный вдох-выдох. Желтый зал тонет в пушистом палевом дыме; нейроны в голове щелкают, когда этанол смешивается с критическим выплеском эндорфинов. Когда рассеивается — ее уже нет. И этого бедолаги — с высунутым языком на ее шее — тоже. Он не успевает определиться с собственной реакцией на это — механически прослеживает направление вытянутого пальца Морган. Они смещаются на танцпол, в самый центр, где Ви уже без толстовки, и ее растрепанные волосы разливаются в воздухе беспокойной лазурью. Она обвивается вокруг невидимой оси, пронизывающей сцену; вытягивает тонкую руку в воздух, покачиваясь, как одинокая лодка в предштормовом океане. Ее глаза закрыты, и розовые блестки на щеках и веках мерцают неоном. Заинтересованный Боня выплывает по другую сторону, кладет на стекло щупальца присосками наружу; наблюдает тоже, чуть двигаясь из стороны в сторону в такт ее движений. Один только бедный глупый трутень летает вокруг, не зная, что ему делать. Пытается подстроиться под ритм, подобраться на расстояние вытянутой руки — хоть как-то оправдать свое присутствие рядом. Дум-Дум передумывает стрелять мальчишке в голову. Как бы не пришлось везти его в травму со сломанной с ноги челюстью на случай, если Ви примет его за надоедливую муху. На них пялится ползала и все же… это представление эксклюзивно для тебя, дорогой. Дум-Дум отворачивается, отталкивается от перил. Не надо. Ладно. Тогда зачем ты идешь к лифту? Потому что он отвезет меня вниз. Ты и так уже внизу по самое не хочу. Он проходит мимо задумчивого Кардамона, кратким жестом прощается с ним и Нибелунгом, заходит в раскрывающиеся металлические двери. Лифт плавно едет вниз, шурша тросами: красный-оранжевый-желтый… …зеленый-голубой-синий-фиолетовый. Выходит на улицу через черный вход, где тоже есть вышибала, а еще — решетка под напряжением, ворота на электромагнитном замке и пятачок двора с мусорным баком и торговым автоматом, забитым ни-колой и прочей газированной дрянью. Даже работающий. Ни-кола сладкая и разгоняет жажду до второй-пятой банки подряд. Тут же, под серым стеклом пылятся: шоколадки и леденцы, пакетики с попкорном и кукурузой, все виды жвачек, различающихся разве что по цвету и, может быть, по концентрации химикатов. Дум-Дум оборачивается на звук хлопнувшей двери, кратко сканирует, поворачивается обратно. Скармливает автомату какую-то наличку, без спешки забирает из нижнего отсека клубничную «Тутти-Фрутти». — Абрикосовой не было. Ви непонимающе смотрит на нераспечатанную упаковку, сунутую ей в пальцы, еще подрагивающие от танца и уже — от подступающей вечерней прохлады. Поднимает взгляд куда-то на середину его тела, где неживые руки проминают алюминий банки с отогнутым язычком. — Я хочу пить. — Ладно. Возьму тебе… — Нет, я хочу эту. Ну конечно же, она хочет именно эту банку. Потому что она принадлежит конкретно ему, или потому что он хотел допить ее сам, или потому что на ободке — отпечаток его губ. Дум-Дум лениво бродит взглядом по ее лицу, добредает до шеи — там едва заметное пятнышко свежего засоса. Ага. — Эта уже занята. Произнесенное вызывает в ней удивление — почти детское, если не избалованное. Как будто, ей не отказывают; как будто все самое лучшее всегда достается ей просто так и по дефолту. Дум-Дум не знает, откуда подобному выражению взяться на лице сироты из Пасифики. С другой стороны — что он на самом деле про нее знает? Сейчас, кстати, отличный момент спросить про… — Куда дела своего трутня? …но ты долбоеб. — Трутня?.. Она хмурится рассеянно и пьяно; поднимает указательный палец, задумчиво ведет кончиком вдоль шеи по левой стороне, безошибочно задевая наливающееся темным пятнышко. Как будто бы собирается что-то сказать, но вместо — широким движением перекидывает волосы с правой. Там — отчетливые следы уже поджившего, но все равно явного, вросшего под самую кожу; отдающие глубокими тенями в сумраке заднего двора, заляпанного грязью и окурками. Вовсе не отдаленно напоминающие человеческие зубы. Ну, почти человеческие. — А я думала, ты себя больше ценишь, — в ее голосе привычно ноль улыбки. Смотри, что ты со мной сделал, — говорит ее ледяной взгляд. — Теперь ты должен на мне жениться. Ничего подобного она, конечно, не произносит. Или Дум-Дум не слышит — потому что приклеивается взглядом, как приговоренный. Делает ленивые затяжки и пялится на отпечаток — свой собственный, оставленный на ее теле охотничьей меткой, и это… Да, это красиво. Она возвращает волосы на место, скрывает следы под голубым и наэлектризованным. Смотрит требовательно и толику устало. — Ну так что? Купишь мне, наконец, эту долбанную ни-колу или как?