7

Devil, Devil Bones of metal metal You torture saints with a single glance Make them think they ever stood a chance Do not try me Devil, Devil Cannot buy me Devil, Devil You won't make a fool of me, oh no What makes you so special, special To think I would ever settle For that devious dance between you and me Devil, Devil MILCK — Devil Devil

Ночью случается. Банда разбита на касты, каждая держит свою вотчину в том, во что умеет лучше всего. Никто не мешает тебе быть многогранным, но в городе знают: хочешь чистую дурь и ломаную, без приколов, технику — тебе к Ройсу в южный Уотсон; нужны стильные пушки? — Дора в восточном секторе сделает из тебя минотавра, если принесешь некрапленый чип с наличкой; черные брейны и снафф — в доках есть свои кулуарные дельцы, ровно, как на севере — мастера по имплантам на любой, живой и мертвый вкус. Еще, конечно, существует Мальганг и его свита, в которую хер попадешь (а лучше не надо), но это уже совсем другой разговор. В любом случае — когда в Уотсоне кто-то массово кончается, об этом узнают сразу. — Разнесли цокольный склад Доры, — рапортует Хун с заднего сидения, пока Пест выруливает бронебойный джип на кольцевую. — Не особо парились с защитой — просто закинули взрывчатку. Там внутри своих гранат хватало. Все в ошметках. — Была поставка? Сделка? — Все ровно было. Обычный вечер. — Просто подорвали склад с оружием? Смысл? Крига с собой не взяли — парень отсиживается, пока не утихнет устроенный Ви прикол с корпоратом, из которого высосали мозг через трубочку. — Там дозорные были, — флегматично продолжает Хун, считывая сводку, которую скидывают в сеть раннеры банды. — Еще дежурные и просто ребята, кто домой не ушел. Человек двадцать. — Все? — Все. Пест за рулем сглатывает. У него вроде девчонка среди ближнего круга Доры — то ли подруга, то ли дрочит он на нее. Останавливает джип на перекрытой горящими машинами дороге, выскакивает первым, держит наготове обрез. Хун с приклеенным к руке мобильным терминалом — посередине, прикрытый со спины. Больше для порядка — Дум-Дум чует, смерти здесь уже нет. Хотя это как сказать. Хун останавливается, Пест тоже затылок чешет. Парни с баррикады сначала грубо сканируют их, кивают около приветственно и уже после — начинают озадаченно переглядываться, вопросительно пощелкивая протезами. С начала улицы идет Мальганг, скрежеща железом, и его бессменный ангел-хранитель в серебре и золоте. Дум-Дум устало наблюдает это шествие: по факту прибывших больше раз в пять, и на крыше снайпер — спину невидимо жжет блуждающим прицелом. Вылезли. — Он типа лично прибыл?.. — Нет, Пест, тебе кажется, — у Хуна зубы нехорошо поскрипывают. — Ты спишь. На самом деле, здесь только ты, и две лесбиянки делают тебе массаж пяток. Дум-Дум нервно посмеивается оттого, как клинит его лучшего раннера и оттого — как его самого. Они все здесь стали слишком часто видеться, и на совпадение это не тянет. Скорее, на клубящуюся в предштормовом воздухе угрозу. Опять же: так сразу и не скажешь, что делать. Официально Мальганг — просто старый дед из склепа под американской столовкой и, как все, подчиняется Ройсу; неофициально… ну, скажите это ему в лицо, или в то, что от него осталось. Нынче он в коже, в старой мотоциклетной куртке, чуть младше него самого. Сколько-то центнеров отборного хрома надвигаются, как гигантская каракатица с крайне вирулентными чернилами. Янус подле отца поворачивает голову по сторонам, в его руках тускло светится моноструна и — — С-сука… — Хун грохается на колени, вбивает пальцы в виски. Ему и всем раннерам в периметре приходится хуже всего. — Ебаный ты пидор, чтоб тебя… Янус улыбается, обнажая бледные десны и заточенные зубы. Его не может не долбить массовым откатом в ответ на таранное сканирование, но у парня своеобразные отношения с болью. Предпоследняя стадия киберпсихоза как-никак. Дум-Дум не закрывается — так выйдет дешевле и быстрее; смотрит ровно, пока двуликий останавливается перед ним, придвигая лицо дюйм за дюймом — так близко, что может провести по скуле языком или, скажем, откусить глаза. — А ты у нас самый умный, да, — улыбается теплым. — Смышленый мальчик Дэ-ни-ел. Мать тебя так любила… Откуда только берет. Внутри трижды переворачивается, пока Янус пускает щупальца в его память: делает и ищет ровно то, что нужно, равнодушный к его маленьким душным секретам. У Хуна на периферии вместо слезы вытекает синтокровь и коротит руку с нейропортом; Пест дышит охрипло, пытается сдвинуть свои тяжелые ноги при нерабочем гидроусилителе. Янус отворачивается, не найдя подозрительного; обходит Дум-Дума по кругу, натягивая струну между пальцев, исчезает за спиной — вместе со взглядом, дыханием и тошнотворной улыбкой. Мальганг, проходя мимо, равнодушно кивает всем троим. Внутри территории только обрывки забора, разваленная в труху дверь и черное мясо. Если не приглядываться — это место похоже на свежую свалку металлолома; если приглядываться… Минус двадцать ребят за сколько? Одну-две-пять секунд? Пошло оно все нахер. Еще и этот клятый снайпер на крышах — Дум-Дум оглядывается наугад, смотрит в упор в черную пустоту; кажется, попадает, потому что взгляд моргает и рассеивается. Ну вот и славно. Внутри того, что было складом с час назад, все еще хуже — хотя бы потому, что и людей здесь больше. Было. В углу перевернутые фрагменты пепельницы и обугленные бычки; под обваленными стеллажами зеленеет давленая мякоть оливок вперемешку с битым стеклом; разбитое радио торчит из-под груды чего-то поникшим усиком. Янус стоит у переломанной двери, прислонившись к косяку сутулым плечом, сканирует пространство и больше не улыбается. Мальганг мрачно оборачивается на Дум-Дума: — Ройс уже вылетел? — Да. Но ему лететь часов семь. Это как будто открывает портал в ад. В подсобку набивается тьма народу: все что-то ищут, огрызаются друг на друга и пытаются не блевать от ужаса — это не очень-то просто, когда видишь рваное мясо, еще вчера звавшее тебя на вечернее пиво. Воздух греется от дыхания, от внутренних аккумуляторов, от злости. Дум-Дум хочет домой, в ванную, облиться ледяным джином и отключиться — от электрической и нетраннерской сети. Вместо этого читает краткое сообщение от Хуна в холо — он в соседней комнатушке, окруженный мешаниной того, чем побрезговали бы даже Мусорщики. Хун зачем-то просит прибыть в единственном числе. — Что у тебя? Раннер кратко вглядывается Дум-Думу за спину, не находит сопровождения. Молча протягивает какую-то обертку или осколок, или что это вообще. Лицо у него мертвое. Осколок бесформенный, с оплавленными краями и расползшейся поверху паучьей меткой. Может, он здесь такой один, а может и нет. Дум-Дум вертит в его руках и подбирает вопрос помягче. — Мы же не отправляли Доре эту партию? — Нет, — голос у Хуна плотный, как гремучее серебро. — Не отправляли. — Точно? — блять, блять, блять. — Потому что — Хун перебивает, в последний раз такое было, наверное, с год назад. — Криг их вчера разрисовывал, как придурок, целый день. Они наши. Меченые. — Что ты заводишься? — Потому что это склад подорван нашим товаром, — он начинает шептать, как и всегда, когда его распидорашивает от ужаса или злости. — Нашим. И его никто не отправлял. И нас никто не взламывал. Ты же понимаешь, о чем я, ты… — Разберемся. — Сука, да ты серьезно? Встречи с Янусом ни на кого не действуют умиротворяюще. — Давай не сейчас, — в голосе Дум-Дума тихонько лязгает. Хун смотрит в ответ, слепляя губы; на его челюсти вздувается пластик желваков, но он справляется. Вытирает синтокровь с лица, отворачивается и сплевывает. Заходит Мальганг, секунда в секунду — будто за стенкой ждал. Смотрит на руки Дум-Дума, на осколок, на лицо Хуна — его бульдожье лицо с глубокими носогубными складками металлически тяжелеет. Дум-Дум не собирается оправдываться, не собирается прятаться, но Мальганг вдруг отворачивается в темноту за спиной, коротко кивает: — Сделай, чтобы чисто. И никого не впускать. Следом поднимает руку, властно прищелкивает пальцами уже Дум-Думу. Они движутся друг за другом через черный вход — или скорее дыру с лохмотьями вместо краев — выходят на то, что осталось от парковки. Дум-Дум перезагружает моды, потому что каким-то хером это место оказывается похоже на помесь заднего двора осьминожьего клуба и того, что осталось от «Мальны». И вокруг — мясо, мясо, мясо. Зубодробительное сочетание. — Ты этого не видел, — говорит Мальганг. Семиглазый паук на его спине ежит глазницы, когда он поднимает и опускает руку с сигарой. — Твой парень тоже. — Ройсу я скажу. Возражений не следует, продолжения тоже. Дум-Дум наблюдает за дымными кольцами и убывающей луной, успокаивается сам; уходит, когда на посту молчаливого серафима его сменяет Янус. Невидимый взгляд неприятно раздражает датчики все то время, что он идет вдоль парковки — исчезает, аккурат как он поворачивает за угол. В машине они едут тоже втроем, только теперь в сокрушительной тишине. Пест не очень-то соображает, что пошло не так между боссом и Голодом, так что тихонько рулит себе, пока Дум-Дум не делает знак. Они останавливаются на обочине, вдали от перегорающего фонаря и вспышек дальних фар. — Следи за тачкой, — Дум-Дум кивает Песту. Тот расстроенно жмет плечом, смотрит непонимающе, но доверительно, как большой пес. Дум-Дум выходит первым, дожидается, пока неохотно выползет Хун, обманчиво тихо хлопнув дверью джипа. — Выкладывай. — Что? — Не играй в целку. Хочешь сказать, что я не прав — открой рот и погнали. Хун топчется на месте, нервно пощелкивая пальцами, выглядит все еще сломанно после визита Януса, но взгляд у него осмысленный и уже не такой черный. Только очень-очень злой. Раз, два… семь — привычно отсчитывает Дум-Дум про себя. На девятой Хун кончается и начинается Голод. — Двух недель не прошло, а у нас уже полная раскладка, — цедит, не отворачиваясь и не поворачиваясь; смотрит, как гранитный голем, куда-то в сторону антенн на дальней сумрачной горе. Над нею всевидящая луна. — Сомнительная сделка с херовой тучей несостыковок; дроида на базе раздолбали; ты выглядишь так, будто на тебя упал кран-балка; «Когти» вчера выкатили нам счет за твое представление… Теперь это. Почти десять процентов от ребят Доры. Да даже если бы один — взрывчатка была наша. В принципе… он не сказал ничего сверх того, о чем бы он не думал и сам. — Может, ты и торнадо на ее счет припишешь? Теперь Хун поворачивается целиком, смотрит убийственно — если не сказать презрительно. — Я ни слова про нее не сказал, но ты понял. — Просто я не тупой. — Ну да, как же. Хун неуклюже взмахивает руками, отступает и снова придвигается. Пест встревоженно наблюдает за ними сквозь запыленное боковое стекло и косится, как бы кто лишний не подъехал. — Ты пустил ее на базу, — глухо выплескивает из себя. — Не на пару минут поговорить за сделку. Ты действительно ее пустил. Его голос пропитан такой обидой, что у Дум-Дума изоляция на проводах перетирается. — Не на «All Foods». Взрывчатку хранили там. И она не настолько тупая, чтобы так откровенно подставляться. — Да? Или она уверена, что именно так и ты скажешь. Дум-Дум начинает заводиться. Пытается успокоиться. Это же Хун — его правое, левое и запасное полушарие благоразумия. — Ты правда думаешь, я подставлю себя, вас и полбанды — ради смазливой мордашки? — Ну, ради мордашки вряд ли. Но у нее есть и другие части тела. — Кончай это. — Ладно, — Хун жмет губы, заставляет себя выдохнуть сквозь плоскую щель рта. — Просто скажи, что я не прав. Что тебя не повернуло. И что ты действительно не видишь здесь связь. — Меня повернуло. И я действительно вижу здесь связь. Но все не так просто, как — — Бля-я-ять. Я как будто один, кто способен думать про нее головой, а не членом, — Хун отворачивается. — Поехали отсюда. Пока Песта не начал колотить удар, а я не начал стрелять тебе в голову. Ночь сумеречная, почти утренняя; на базе прохладно и пустынно. Дум-Дум здесь один, как кладбищенский сторож. Втыкает скуренную сигарету в пепельницу-ежа, сует меж зубов новую. Устало смотрит на мигнувшие сигналом мониторы камер: — Явилась. Внутри разливается колючее и злое, как грязный песок, и одновременно с этим — об этом думать не хочется совершенно — воздушное как лопающиеся мыльные пузыри. Он знал, что она придет. Как если бы было абсолютно нормальным думать, что он нуждается — в, как это называется, поддержке?.. И имеет на нее право. Что-то подсказывает, что купленная неделю назад банка ни-колы не может столько стоить. Хун бы сейчас сказал: пришла позлорадствовать. Но его здесь нет, впервые за последнюю тысячу ночей. Дум-Дум наблюдает за Ви через камеры. Позлорадствовать? Не, тут другое. Видно хотя бы по взгляду, с которым она беспомощно озирается, ищет, направляет наконец прицел в правильный объектив и неловко улыбается уголком губы, выкрашенной в жуткий голубой. Медленно поднимает раскрытую ладонь-приветствие, снова ждет — то ли выстрела в висок, то ли чтобы встретили — осторожно сворачивает на лестницу. Как к себе домой. Начинает подниматься по ней с такой скоростью, что Дум-Дум успеет и зубы почистить, и тихо свалить через черный. Сваливать он конечно же не собирается. Говорить с ней — тоже. Ни на первое, ни на второе просто нет сил. Ви исчезает в мертвой зоне секунды на две, появляется на следующем мониторе. Система пишет ее со всех сторон, выгружая на диск бесконечный список характеристик, в которых нет ни слова правды. Дверь за спиной с шуршанием задвигается в паз. Черт знает, почему это занимает у нее столько времени, но модами он видит ее только спустя минуту. Ви оглядывается на мониторы, на потрошка механизмов на столах, на стены, измазанные углем и мелом — словом на все, кроме него самого. Усаживается, наконец, на краешек стола справа от Дум-Дума, упираясь в стол ладонями и подтягивая себя глубже к стеклу, отделяющему серверную от общего зала. Дум-Дум курит и читает строчки с экранов, когда Ви аккуратно произносит: — Я слышала про взрыв. М-м. А кто не слышал-то. — В новостях увидела. Приплели того парня с пробитой головой и мотив в виде мести. Заебись. Еще и это на них повесят. — Двадцать человек, да? Дум-Дум поворачивает на нее моды. Чеканит: — Двадцать Мальстрем. Ви в ответ нечитаемо улыбается вместо испуга. «Мальстрем не люди», да — но это тоже можно прочитать в две стороны. Дум-Дум смотрит-смотрит-смотрит, но это не возымеет на нее никакого эффекта. Поворачивает прицел на голое колено и ниже — на мерно покачивающийся желтый кроссовок. Синяков на коже кратно меньше, чем с неделю назад, но появились новые, маленькие и разляпистые — как если бы она была самым неуклюжим человеком на свете, или как если у нее очень слабые сосуды. Спрашивает напрямую: — Взрывчатка — твоих рук дело? Самый крупный синяк в зоне видимости перестает покачиваться. Темнеет укоризненной пурпурной кляксой. — О чем ты? Поздравляю, если это не она — ты сливаешь конфиденциальный интел смазливой мордашке. Хун бы гордился. Собой. — Парней подорвали взрывчаткой с «All Foods». Моей взрывчаткой. — И ты этого не делал? — И я этого не делал. Ее голень останавливается целиком вместе со ступней, теперь упирается в его ногу, как в ножку стола. Ви молчит, склонив голову вбок. Если поднять взгляд и посмотреть в темные от линз глаза — можно прочитать реакцию наверняка, но он не хочет. — Ты бы меня обидел, — отвечает ровно. — Этим вопросом. Но я не стану обижаться на того, кто скорбит. У него все еще ноль причин ей верить. Примерно столько же — чтобы подозревать. Что бы там ни говорил Хун с его прогрессирующей паранойей. — Лучше бы это была ты, — он подкатывается на стуле к ее колену, к ноге, вновь начавшей мерно покачиваться после этих слов. — Потому что иначе — у нас крыса. У нее прохладные руки, когда она ласково обнимает его голову ладонями — или когда он прижимается к ее колену лбом. У нее мягкие пальцы, когда она тянет ими вдоль дред, чуть вздрагивая от слабого тока; проминая подушечками шершаво-теплый риалскин. У нее ровное ритмичное дыхание — аккурат в такт его центральному сердцу. Дум-Дум лениво размышляет, что у него миллион образцов ее ДНК, отпечатков и волос — и он все еще сделал с ними ровно ничего. Ройс натянет его хотя бы за это. Ви, как и обычно, спрашивает так, будто его мысли выведены перед ней на невидимый монитор: — Сколькие знают, что Ройс не на материке? — Не скрывали, — он говорит ей почти под коленку, в мягкую тонкую кожу, и от этого она забавно вздрагивает. Когда он кратко прижимает губы неоформленным движением — вздрагивает сильнее. — Так что — все, у кого есть доступ в Сеть. — То есть, подставляли намеренно тебя. — Могли решить, что момент удачный. Она фыркает откровенно громко: — Глупости. Ты основной техник и второй пилот. С Ройсом или без — шансы одинаковые. — И какой тогда смысл? — Обвинить тебя? Это ослабит Ройса. Вы близки, он не смирится, если тебя обнулят. Психоз, припадок — и развяжется война внутри банды. — Ты не должна знать ничего из этого, ты в курсе? — Считай, я просто голос в твоей голове. Слышь, тут уже занято, цыпа. Становится тихо. В этой тишине до черта места для вопросов, которые лучше задавать только перед суицидом. ИИ радостно сообщает о том, что закончил разбирать записи с «All Foods» и не обнаружил ничего подозрительного. Дум-Дум заставляет себя подняться с кресла, перезалить данные и запустить новую проверку. Как будто это поможет. Ви сидит все так же: чуть раздвинув колени, и болтает под столом ногами. Оказываясь на траектории его движений, отодвигается едва-едва и скорее для виду. Скользит взглядом по непрерывной линии его имплантов: беззвучно рисует губами названия моделей и цифры серийных номеров. Дум-Дум примерно представляет, как выглядит в сумраке — нагромождение металла, слабо освещенное белесым светом сонных мониторов. Все еще не может состыковать эту картинку и выражение ее лица. У нее кратко поджимаются пальцы под краем столешницы, следом звучит вопрос: — Какой у тебя индекс? Дум-Дум знает, о чем она. Индекс восприимчивости тела к имплантам, вероятность того, что иммунитет или твой собственный мозг не разъебет к херам тебя и твои вялые попытки стать круче и железнее, не обвалит сознание в психоз. И у нее голос вздрагивает на этом вопросе. Как будто собиралась с самой первой встречи, но никак не могла подобрать достаточный «мне-вообще-то-похуй» тон. — Полный, — отвечает. Не то чтобы это неочевидно. Таких в банде ровно два: он и Мальганг с его девяноста двумя процентами аугментаций. Она усмехается. Очень горько. — А у меня нулевой. …Да ну нахуй. Это реально? Нет, правда, такие люди существуют? — Да, — отвечает по всей видимости на рассеянное выражение на его губах. — Мне поставили деку в девять, — рано, очень рано. — Следующие полгода держали в стерильном боксе на имуносупрессорах, чтобы я не откинулась от простейшего дисбактериоза. Прикольно было, только очень скучно. — Рано, — озвучивает Дум-Дум. — Девять лет? А почему не с рождения? Он не спрашивает, откуда у сироты из Уэста-Уинда деньги на все это. В Пасифике свои приколы. — Слушай, ты дохуя риппер или что? — У тебя нулевой индекс и тебе в девять вскрывают череп, чтобы впаять в него металл? Она передергивает плечами — по-настоящему зло. Как будто лучше бы, если бы он был в пять раз тупее, и в семь — менее внимателен. — Тогда такие вещи сходу не выявлялись, — лжет, не отводя взгляда. — И… это казалось невозможным, так что… Тебя разве проверяли перед посвящением? Перевод темы не засчитан. — Смеешься? Это же Мальстрем. Если не подходишь для аугментаций — смерть тебе саваном. Пауза длится кратно меньше, чем могла бы, прежде чем Ви спрашивает: — А как… это было? Ладно, теперь засчитан. Это все еще конфиденциальная информация, и она все еще не имеет ровно никакого отношения к банде; и его пока непрозвучавшее откровение — все еще — тянет на очередной шаг в сторону сырой могилы. Дум-Дум не особо сомневается — медлит, просто потому что разглядывает ее лицо на расстоянии согнутой руки, любуется на жадное от любопытства выражение на приоткрытых губах. Но Ви считывает иначе, добавляет поспешно: — Я имею в виду, не вообще. У тебя. — Типа как я стал собой? — Типа что ты чувствовал, когда тебе отрезали глаза. Это хороший вопрос. — Новичкам колят обезбол, если ты об этих слухах, — ты уворачиваешься от темы, kompis, ты в курсе? — Не во всех дистриктах, впрочем. Есть мелкие боссы-садисты, которым нравится слушать чужие вопли. Конверсия правда тоже падает — выжить при подобном шоке малореально. Ройс это не приветствует. — И тебе кололи? — Да. У меня низкий болевой порог… был. Я бы не потянул без. Обезбол, правда, был такой себе — зато повезло с риппером. Он был старый и не любил громкое; делал аккуратно, привычно, механически точно. Даже приговаривал что-то успокаивающее, как детский педиатр, пока по ушам долбило басами ритуальной музыки. Пару лет, как похоронили старика на центральном кладбище — проститься пришло едва не с полбанды. — И ты сразу поставил этот мод? — ее указательный палец вздрагивает в измеримой близости от того, что у него вместо глаз. — Средние два и центральный. Остальные четыре докрутил в процессе. Саму оптику менял потом… — медлит, действительно вспоминает: — Пару пар раз. Ви тихонько шмыгает носом, неотрывно рассматривает его, как одну большую механическую игрушку — разве что руками не тянется. Это она зря. У Дум-Дума ото всех этих вопросов теплеют аккумуляторы и развязывается язык. Симпатичные девчонки обычно не выстраиваются к нему в очередь послушать про детство и седьмую модификацию «Сандевистан» в хребте из композитного сплава. И не задают искренние вопросы, опасно обдавая дыханием подбородок и чуть раздвигая ноги, чтобы ему было удобнее подойти поближе. — Тебе это ни к чему, — говорит он вместо того, чтобы сделать что-нибудь полезное. — Ну конечно. — Это здесь, — он выворачивает ее руку запястьем и синими жилками наружу. Оно такое тонкое, что рехнуться можно. — Кровь Мальстрем. Ты либо рождаешься с ней в венах, либо нет. Ви произносит, прежде чем думает: — Он тоже так говорил. — Кто? Она привычно не отвечает. Но в этот раз — уже не пугается сказанного. Просто принимает, как данность: это Дум-Дум, которого она знает пару недель, а это — неосторожная правда, которую почему-так легко произносить в его присутствии, и за это ничего не будет. Пока что. Дум-Дум разглядывает ее ладонь. Она небольшая, загорелая и со внутренней стороны ветвятся прерывистые линии. Морган бы рассказала что-нибудь нелепое, несуразное; что-нибудь, что обязательно оказалось бы правдой. На ладони и выше совсем нет шрамов, только нейропорт выглядит чуток переклиненным. Дум-Дум рефлекторно тянется за мелкой отверткой и смазкой — думает о том, что все это нездорово, но по инерции продолжает движение, поскольку возражений ему нет. Он уже и забыл, каково это: копаться во всей это органической мякоти, чтобы подвязать нейронные сигналы на смешные двести грамм хрома. Пальцы Ви безжизненно подрагивают в такт скрежету отвертки о металл, пока он удерживает ее запястье стальным обручем и делает с ней то же самое, что и со своими дроидами каждый третий понедельник. Правда, дроиды на него так не смотрят. Они вообще никак не смотрят. — Второй проверишь? — тихо спрашивает Ви сразу, как он заканчивает. Второй у нее справа за ухом. Дум-Дум вспоминает рассеянно: жалобные вздохи, и подрагивающие под пальцами ребра, и наэлектризованные волосы, и… следы. — Проверю. Моя ты умница. Ви медленно наклоняет голову, уязвимо подставляя шею. Смотрит на него из-под ресниц, и ее волосы пересыпаются по спине теплыми прядями. Раздвигает ноги чуть шире, когда он подступается ближе и задевает ее собой — теперь его колено может упереться в край столешницы между ее. Как удобно. Ее верхний порт в полном порядке, с чистыми ровными краями и аккуратно впаян в кость. Дум-Дум прижимает его пальцами вдоль округлой кромки, пока украдкой смотрит ниже: на хаотичные темно-лиловые отметины, перекрывающие одна другую. Поджившие, но все еще четкие. Тут тоже все в полном порядке. Ну почти. Они выглядят, как внутренняя часть механизма с потерявшейся внешней деталью. Дум-Дум наклоняется. Ви тянет воздух сквозь сжатые зубы. Вот так. Теперь все на месте. На базе буквально ни одного живого человека; и никто не придет в ближайший час, потому что рано и потому что нахрена; и он контролирует камеры и двери — его система контролирует. И Ви — она между толстым стеклом, выходящим на общий зал, и полутора центнерами металла, вышедшими из преисподней. Дум-Дум хочет сделать множество вещей, которые не переживет ни один органический человек, особенно — с нулевым индексом. Так что он просто ведет сухим шершавым языком и кромкой зубов вдоль кожи; слышит, как ускоряется кровь и дыхание. Как дрожит ее нога под его опущенной сверху заместо гидравлического пресса, рукой. Ее снова коротит — едва не в два раза сильнее прошлого раза — как коротит человека, который слишком много думал о том, что может произойти, и не может поверить, что теперь оно — в самом деле происходит. И она снова ничего не делает: только зажимается вовнутрь, но никуда не уходит. Дум-Дум отстраняется, выходит на исходную дистанцию взгляда. Глаза Ви огромные и пугающие. Как будто бы разочарованные и испуганные. Жуткая смесь несочетаемых цветов и оттенков. Дум-Дум делает успокаивающее, как ему кажется, движение рукой на ее колене. Спрашивает прямо: — У тебя были киборги до меня? Она раз моргает стеклянным; сжимает губы, но получается все равно не очень, потому что они дрожат. Смотрит упрямо и все еще — ни разу не взглянув на дверь за его спиной. Выходит, не было. Но принцесса слишком гордая, чтобы сознаться. Особенно после всех представлений, которые она тут устроила. Только не говори это вслух, Христом тебя прошу. Кем-кем? Я вас попозже познакомлю. Хороший парень. Дум-Дум не хочет ни с кем знакомиться и не хочет говорить это вслух. Думает, как опасно ярко в центральный процессор бьет мысль, что происходящее — все еще эксклюзивно для него. И что она не лжет, потому что язык тела невозможно сыграть, только если ты не робот. Передвигает руку выше, на горячий живот — прямо на солнечное. И она в очередной раз позволяет ему. С другой стороны — и в этом, несмотря ни на что, довольно мало сомнений — если он сделает что-то не так, то вряд ли между шквалом слез и пулей в его черепе Ви выберет первое. — Выше? — спрашивает хрипло; собственный голос ломается тоже: — Ниже?.. Ви вместо ответа глазеет на его живот, закрытый карманами тактического жилета. Недовольство перевешивает неловкость, когда она, забывшись, требует: — Сними. Он усмехается так, что у нее краснеют кончики ушей. Стягивает жилет, лениво отщелкивая пряжки; опускает его слева поверх клавиатуры, и тот под собственным весом сползает на пол в абсолютной тишине. Грохот такой, что в голове звенит. Дум-Дум возвращается под прицел ее взгляда — теперь тот упирается повыше пряжки ремня в глухую металлическую пластину вместо пресса. Сканирует ему внутренности. Она разберет тебя на запчасти, когда ты заснешь. Ви не смотрит на его лицо, когда отвечает едва различимое: — Ниже. Дум-Дум склабится, и от этого ее дважды быстрее начинает заливать красным. — Если вздумаешь сделать что-то не то, — у нее забавно хриплый, срывающийся голос. — Я… Дум-Дум не против, чтобы она договорила. Ему в целом любопытен данный конкретный полет фантазии, но его рука соскальзывает вниз, как и было запрошено. Продолжения фразы, кажется, не последует. Тело под датчиками раскаленное и живое. Перешептывается всеми видами нейронных связей, превращая термическую карту в сломанный светофор. Дум-Дум неспешно ведет пальцами, наблюдает за ее лицом, как читают инструкцию по эксплуатации, половина которой написана на несуществующем языке, а другую — съели собаки. В принципе, понятно. Он хочет сказать: посмотри на меня. Или: взять за подбородок, повернуть к себе и посмотреть самому. Но она сломается, выгорит на пределе предохранителей, и починить это — не сможет даже он. Так что он просто ищет самое податливое нервное окончание в ее теле, как настраивают звучание дорожек в одном аудио люди с абсолютным слухом. Наклоняется: — Медленнее? — его голос выбивает ее на новый уровень ада. — Быстрее? — Ме… длен… ее. Наблюдает, как ее приятно влажный от пота топ повторяет очертания заостренных сосков; как она рефлекторно пытается свести ноги и всякий раз упирается в его колено; и как у нее от этого факта — еще и еще перебивает дыхание. Хотя в целом, он вообще не понимает, как она до сих пор жива при такой степени кислородного голодания. Он хотел бы провести тыльной стороной вдоль бедра, поднять руку выше, к ее глазам — показать, насколько она влажная и насколько здесь не нужна была бы смазка. Хотел бы протянуть другой рукой вдоль ребер и груди, скользнуть пальцем сверху-вниз по выступающему под тканью — вырвать из ее пересохшего горла еще один капитулирующий всхлип. Хотел бы наклониться к ее уху и сказать: всего два пальца, Ви, даже не внутри, серьезно?.. Но вместо этого он просто повторяет одно и то же механически-точное круговое движение, упираясь левой рукой в приятно потрескивающее стекло за ее головой. В конце концов, кто знает, насколько сложно ей подниматься на эту высоту — и насколько легко с нее упасть. Ви тяжело откидывает голову на стекло, упирается затылком, и ее глаза уже начинают закатываться под дрожащими веками. Это красиво — так же, как и обнаженная кожа под ее челюстью, вобравшая в себя часть его хрома. Мелкие невидимые частицы, которые можно вытащить, лишь вырвав их с мясом. Дум-Дум наклоняется — или ложится сверху — прижимает губы к ее уху. Кажется, больше тихо смеется, чем говорит; цепляет зубами мочку и ведет вдоль длинных полос, вскипающих на шее нежно-розовым. Ускоряет движение пальцев едва на полтакта в ритм ее улетающему в стратосферу дыханию — этого ожидаемо оказывается достаточно. Если не чересчур. И что от этого получает паук?.. …Это каждый паук решает для себя сам. Он думает — больше не увидит сегодня ни ее глаза, ни взгляд. Сейчас у нее не найдется сил их открыть, а после — она просто сбежит, как неделю назад и сколько-то бесчисленных раз до этого. И вместо этого — Он не моргает — не имеет такого физического свойства — и все равно пропускает, когда ее веки приподнимаются. Гигантские, засасывающие внутрь радужку зрачки — неотрывно смотрят внутрь его железной души, высверливают рваные дыры. Он не сбивается с ритма, только потому что — автопилот и система, и программа. Сейчас отличный момент сделать то, что люди называют поцелуем. Просто прижаться губами к губам и сожрать ее нахер и заживо, какой бы токсичной она ни была для его вида. Но ее изнутри уже выкручивает оргазм — такой же страшный, как и тот, в котором перекоротило его самого в безымянной подсобке за пыльным шкафом. Есть, правда, разница — она тогда не видела его лица. Уязвимое выражение на мелко дрожащих губах, застывшие в беззащитном ломаные линии у глаз. Она вновь отдает это добровольно. И это теперь тоже — принадлежит ему. Дум-Дум не замечает, как начинает покачиваться ей в такт, когда она льнет к нему, хватаясь руками за провода и выступы, как делает альпинист без страховки на отвесной скале. Как стекло за ними похрустывает, выхлестываясь из пазов. Не замечает, что внизу, на первом этаже — какие-то люди, кто-то что-то говорит, куда-то ходит. Кажется, их чуток больше, чем должно бы для раннего утра, но это его сейчас волнует на ноль честных баллов из десяти. В его руках дрожит девочка, похожая на эссенцию смертельного яда, и с этим ничего не может сравниться. Он забирает все то, что уже отдано — и жадно требует еще. И этому нет конца и края. — Д-дэн… Какого блять… ты знаешь мое имя? И какая, в сущности, разница?.. Он говорит тихо: — Громче. Ви не медлит, даже секунды не ломается. Ее голос меняет тональность от жалобного до требовательного, и обратно по наклонной. Как бесконечный цикл, как катящееся с холма проклятое колесо, которое не сумеет остановиться, пока не врежется насмерть в бетонную стену. Она прижимается к нему один последний раз, закусывает провода где-то на шее — оставляет свои собственные метки. Сквозь ее тело волнами проходит тепло, расплавляя мышцы в бесформенное и полое. Дум-Дум останавливается тоже — врезается движением в воздух где-то на полпути, с усилием тормозит сам себя. Стекло под пальцами от этого идет предсмертной трещиной и лопается вдребезги, но он все еще ни черта не слышит. Они дышат глухо, одним дыханием на двоих, как два выброшенных на берег кита. Ви замирает от ощущения невесомости за спиной, пугливо цепляется за углы его тела — как ящерица, пытающаяся слиться с камнем. Дум-Дум вспоминает по шагам, как думать и двигаться; насильно запускает сканер и распознавание. Ройс, Дора, Мальганг, Янус, конечно же Хун и еще с десяток ребят банды смотрят на них с первого этажа со внимательным интересом. Ну ахуенно, что.