9

Эскалатор идет вниз. Если я буду стоять на одной ступеньке, наверняка спущусь до самого дна. Если побегу вверх, то не исключено, что останусь на том же самом месте. Значит — вверх, чего бы это ни стоило. Цветы для Элджернона — Чарли Гордон

Думу плохо, он савсем расваливается. В ниго папало залпом турели. Три раза потряд. Кажется я успел атталкнуть его. Он бы сказал: прашло па косательной. Эта умное слово. Он многа их знает, но у него типерь нет руки. И ноги. И уха. Он выглядет хуже чем мой мозг. Лучше это был я. Я бы справился и миня ни жалко. Ох. Это она. Мальвина. Мальвина идет-ка мне. Она такая красивая и умная. И всегда мне улыбаеся. Я бы хотел штобы она обняла меня, но навернае она расмеется когда я скажу ей такое. — Криг? Она почемуто ниочем не расспрашивает и не смотрит на дверь справа ат нее. Там ДумДум, риппер и Мор. Она ведь ни ко мне пришла, пачему она проходит мимо двери? — Криг, ты как? Я улыбаюсь ей, она — мне, но у нее очень очень печальные глаза. Што я могу с этим зделать? Можит быть пошутить шутку? Вообще я люблю пагаварить. Когда я говарю, мой имплант, у каторого очень слошное название, превращаит мою речь в умную и правильную. Мне нравится слушать, как я сам говарю умные слова и другие тоже думаут, что я умный. — Ты, навер-ное, пришла к Дум-Дум-у? — гаворю я. Видите? Слова правильные! — Он на опе-рации, но уже очнулся. Я по-курить вышел, а то ото всей этой наркозной шма-ли спать охо-та. — Твой имплант давно так работает? Она смотрит странно, бутто на самом деле слышит мои слова, как они есть. Не такие правильные и кросивые. Как будто она знает что я глупый. — Им-план-т? Не знаю, он давно скопытился, но мне не ме-шает, — «скопытился» такое дураское слово, но умные почемуто пастаянно суют в свою речь чтото такое. Я не знаю зачем. — Тебе не нра-вится? Видно это звучит асобенно жалко, потомушто она вдруг падходит ко мне очень близко. Мальвина пахнет черникой и карамелю и ее глаза в три раза печальние чем до того, как я начал говарить. Не знаю, што мне делать. — Криг, — я сейчас сайду с ума, потому што она кладет мне ладонь под челюсть. Правда она смотрит на меня не так, как на Дума. Но это все равно очень хароший взглят. Он теплый. — Ты помнишь, что ты делал позавчера ночью? Э-э-э. С памятью у меня не оччень. Хун меня тоже такое сппрашивал, кагда сканировал. Потом он много хмурился и кочал головой, а потом сказал итти домой. — Не, — я улыбаюсь пошире, потому что хочу, штобы она тоже улыбнулась, но она все ровно не улыбаеця. — Не очень. Наверное, ничего. Обычно, если я ни-чего не делал, я ни-чего и не помню. — Криг, — ее пальцы под маей челюстью вздрагивают и прижимаются плотнее. Она не хмурится, но когда я сматрю в ее глаза, мне очень грустно. — Могу я тебя попросить? Навернае. Почему бы нет. Я обычна никому не доверяю и сразу стреляю, но Мальвина красивая и принасила вкусние круглые конфеты. Они еще были такие расносветные — кажется я съел все. Или нет. Я не помню. — Ага, — я беру ее за запясье вподтверждение. Ого! Оно очень-очень тонкое, так что лучше убрать руку поскорее. Ох, кажеся, я оставил синяки. Мне очень стыдно, но Мальвина на них даже не смотрит. Только на миня, как бутто я очень ей важен. — Могу я просканировать тебя? — Как Хун? — Нет, не как Хун, — она очень медленно качает головой и ее цвет расмазывается в воздухе как пудра. Так прекрасно. — Напрямую. Душа к душе. ОХ. Это же порт в порт? Конешно нельзя! За такие вопросы я должен ее убить, но… — Ты прав-да побила Чарль-за? — Правда, — она мягко улыбается. — Теперь Чарльз не умеет говорить красивые слова. Он может только мычать. Чарльз — это был саседский ребенок. Он запихнул миталические палочки в мою голову, потомучто так было смешно. Мне было не смешно. Мне было больно и страшно. Я сумел сбежать, но ему ничего ни сделали, потому что его атец был бальшой шишкой, а мой — нет. Наверное, у нее тоже есть большая шишка. — А… зачем? Подклю-чаться ко мне? — Твой дислексический имплант, — напоминает она. — Он ведь работает не очень хорошо? Ну не знаю. Пунтиры прикольные, толька всех раздражают. — А ты больше ничего не сделаешь? — Клянусь, что удалю неисправность, которая создает пунктиры, — она кладет другую руку себе на грудь. Думаю подшючивает, но вообще — у нее очень сирьезное лицо. — И все. — Ну… ладно. Да-вай попробуем. Както мне не по себе оттого, что я сам сагласился. Мальвина акуратно забирает свою руку от маего лица и ласково кивает. Шнур ее нейрапорта смешно вшикает и подключаеця к моему. Я не чуствую ничего такого, кроме разве что чужого присуствия. Как будто в маей голове появляется ктото еще. Но это не больно и не страшно, как металличиские палочки Чарльса. Даже забавно, будто мою пре-фрон-таль-ну-ю кору щекочат. — Ну вот, — она отключается спустя менуту. — Теперь будешь без пунктиров. — Точно? Ну-ка… Префронтальная кора, дислексический имплант, истерический припадок… Ого! Наканец-то она улыбается понастоящему и вовсе не печально. — Пойди домой, Криг, ладно? На пару дней, пока Дум-Дум тебе не позвонит. Она прям как Хун. Хех. — Хорошо. — Точно? — Ну да. Ты же попросила. И Хун. Если бы не Дум-Дум, я бы и так поехал, так что… Она даже разглаживаит морщинки моей дырявой куртки, кагда я ее надеваю. Какая она всетаки хорошая. Вот Думу повезло. Доброе утро! Что?.. Иди нахер. Нет. Уж. Доб-ро-е ут-ро. Просыпайся, сладкий, я соскучился. — …он очнулся! — …слишком рано, нервная система… — …отключай его! — …уже поздно, подводите сигнал… Дум-Дум, как новогодняя гирлянда на центральной елке Найт-Сити: зажигается по шагам, контур за контуром, половина лампочек не работают, еще треть сгорает в процессе с неприятным душком, оставшиеся — мигают эпилептически. Красиво, хоть плачь. — …подключи ему зрение к внешней камере. Это док зря переживает. Не первый раз, когда включаешься вот так: посреди абсолютной темноты без запахов и чувств, и все, что у тебя есть — краткие вспышки голосов на перегруженной звуковой плате. Не человек и не киборг — просто рваный целлофановый пакет, зацепившийся за ветку дерева, который никто не хочет снимать. — Док, может, еще вколоть? Голос Песта похож на сорванный лай голодного пса, запертого в квартире хозяином, который больше не поднимется с кафельного кухонного пола. — Нет смысла подливать воды тому, кто уже в ней утонул. Голос риппердока незнакомый и скучный, но в искусстве аллюзии ему не откажешь. Прямо, как тебе. Доложись лучше. Внутренний голос фыркает. Выводит отчет из обрывков, перекошенных алертами и взволнованными строками ошибок. Добавляет изображение со внешней камеры. В него попала турель, это очевидно; ногу уже прикрутили, но еще не подключили, свеженькая новая рука блестит на медицинском столике; там же — остатки вытекшего аккумулятора и нерабочее сердце. Спина склонившегося сверху риппердока закрывает собой потроха, что к лучшему. Лицо на месте — только со стороны височной кости свежий риалскин, и череп выпирает чуток ассиметрично. Остается ли корабль тем же кораблем, если все его составные части были заменены?.. Пест машет перед ним руками, как хвостом: слышишь-нет? С раза четвертого получается: — Слы…шу. — Ты почти сдох, — начинает тараторить, расползаясь в эйфорической улыбке. — Система увела тебя в гибернацию. Так Янус сказал, я-то в этом ни хрена не смыслю… Ну мы и погрузили твой хлам в фургон, гнали как сумасшедшие. Не успевали до нашего риппера, но у Мальганга нашлись свои подвязки, его сынок сам предложил. Ты в хороших руках. Теперь ждем, как запчасти подвезут со складов. Ройс лично курирует. Минуты через две до Дум-Дума доходят все слова и даже смысл. Звучит подозрительно и приятно. Славно погуляли, и все такое. Смотри-ка, скоро станешь частью «семьи». У тебя будет папочка и младший братик. С чего ты взял, что он младше? Ассоциативный анализ. Местный риппер толковый, только больно унылый. Его по-крысьи вытянутое лицо заглядывает ему в требуху, как в суп с клопами. Он мало говорит и скупыми жестами велит ассистенту подавать нужный инструмент. Боли — как и чего либо другого — все еще нет. Судя по пустым ампулам на подносе, Пест проследил, чтобы вкололи ту лихую наркоту, которую в Мальстрем ласково кличут обезболышем. — Хун в летаргии, — продолжает Пест, водружая железную жопу на крутящийся стульчик сбоку, — у него поплавились импланты, так что он в крио-ретрит-камере. Криг вышел покурить… минут сто назад. Опять заблудился, наверное. — Что с казино? — А! Я такое название придумал вчерашнему, чисто пушка! «Кляксография», сечешь, да? — Лучше бы я умер. Риппер смеется тихонько, Пест пиздит без остановки, все шесть чувств возвращаются в неравных пропорциях. Дверь в операционную сносит с петель. Обычный рабочий день. — Босс, я не знал, как поступить, но решил, раз пизды ты мне все равно дать не сможешь… — доносится сквозь звук и воздух. Восприятие подлагивает штрихами: развязанные шнурки и мерцающая блестками кожа на округлом бедре, оборванные ниточки над впадиной пупка, запястные косточки по обе стороны от взгляда — Ви перекидывает через него ногу, садится сверху, наклоняется ближе и обхватывает лицо ладонями. Глаза огромные и темные, как взгляд из бездны. Ввинчиваются внутрь, перетряхивая провода. Никогда такого не видел — ни у нее, ни вообще. — Жив, — машинально повторяет Дум-Дум то же, что и сколько-то часов назад. Тринадцать часов и пятьдесят три минуты, sjef. Ничего не может сделать, потому что нечем. Сейчас он больше инвалид последней степени, чем киборг в терминальной стадии аугментации. Ви вертит его голову за подбородок, как любимой кукле. Смотрит только на лицо, на губы, внутрь модов — там, где фантомный взгляд голубых глаз — будто залатанный на виске разрыв может быть страшнее, чем отсутствие половины конечностей. Потом — Становится сумрачно и тепло. Взгляд исчезает под опустившимися ресницами, становится ближе, настолько, что от этого ни черта, кроме нее, не видно. Только сухие обкусанные до розового мяса губы: на виске, на скулах, вдоль линии подбородка, у самого краешка его рта. Везде, кроме. Изображение со внешней камеры все еще четче, чем напротив. Позволяет рассматривать ее под разными углами и в режиме реального времени — все, кроме лица, занавешенного пологом всполошенных волос по обе стороны. Вдох едва слышный, но отчетливо резкий. Отчаянный, воспаленный. Она наклоняется — почти падает. Ее дыхание дрожит в нервных окончаниях, и взбирается щупальцами вверх по сеточке нервов и проводов. Дум-Дум готов поставить остатки себя, что он у нее не первый и даже не десятый в извращенном списке телесных экспериментов, но — от этого жилы сводит — целоваться она не умеет. Как будто бы из всего, что они вытворяли раньше — это самое страшное. Как будто бы это станет началом обоюдного конца. Не хватает только Песта, выглядывающего из-за плеча с запоздалыми инструкциями и «у тебя отлично получается, ты только не переживай». Наверное, слишком долго и слишком тупо — он думает обо всем этом, ничего не делает — потому что ее лицо вздрагивает, отдаляясь на крохотную величину, которую возможно заметить лишь с расстояния прямого взгляда. Волосы пухом опадают ей на плечо, и от собственного с ними прикосновения она вздрагивает, как от удара по лицу. Нет?.. — звучит потерянно и едва-едва вытягивает ей уголки губ вниз. Дум-Дум пытается поднять обесточенную руку, пытается поднять другую — которой еще нет. Пробует податься вперед, но это тело — этот металл — тяжелый, как смерть. И его процессор все еще слишком медленный для человеческих эмоций, у которых предела скорости — просто не существует. Поэтому он размыкает губы. Говорит глухо: — Вернись. Это звучит как приказ, это и есть приказ — единственное, что ее разум не признавал ни в какой из форм… по всей видимости, до него. Ви смотрит, как испуганное животное. Его металл тяжелый, как смерть, да, поэтому он вдавливает себя назад — это в разы проще — ломает какое-то из креплений кресла, проваливается на дюйм. Тянет ее за собой в абсолютно черный разлом. В кои-то веки спасибо тебе, гравитация. Ви выдыхает беззвучно и потерянно, когда снова врезается губами в его. Этого хватает, чтобы действительно вернуть ее на место; чтобы потянуть на себя движением и просто мыслью; чтобы все это — влажный язык и сорванное дыхание, и капля пота поверх дрожащей сонной — снова принадлежало ему. Ее бьет дрожью от кончиков пальцев, вжимающихся ему под подбородок, и вдоль позвоночника (что он может видеть только через внешнюю камеру в двух проекциях, и это просто ахуенно). Она лежит на нем вплотную, практически обтекает собой импланты, как вторая кожа. Целует скомканно и жадно, частит в губы обрывками букв нечеловеческого алфавита. Вжимает подушечки пальцев в кожу вдоль ребер, продавливая риалскин до металла; тут же отводит, будто пугается — в уголках глаз блестит опасно-влажное и искреннее. Не останавливайся — И, пожалуйста, не исчезай — Не переключайся на эти звуки — на уставший вздох риппера за спиной, или на испуганное покашливание Песта, или на стенающие медицинские алерты. Он не уверен, что его мысли сейчас не ебашат напрямую в канал ее холо. Не уверен, что говорит вслух, когда произносит: — Верни, — поясняет хрипло: — Р-руку. Она хмурится — он же не может это чувствовать? — возвращает ладонь ему на грудь, слева под рабочее сердце. Ладонь узкая и человеческая, подрагивает поверх массивного металла его тела-убийцы. Хер его знает, но от этой картинки, переданной в не самом лучшем качестве, просто-напросто срывает крышу. Ви мимолетно вздыхает, обрывает неначатое движение-взгляд в сторону камеры. Догадывается мгновенно, и от ее едко-насмешливой, понимающей улыбки внутри распускает лепестки дьявольский цветок. Хорошо, что он практически парализован и может только дышать. Это делает его безопасным. Но у него все еще есть зубы из чистого хрома, и откровенно хищническое желание присвоить себе — Роллбэк. Остановись. Ви прерывается, когда он чуть отклоняется, поворачивает голову — отдает приказ программе, передавая управление автопилоту. Не рассчитывает сейчас на самого себя. Ее губы теперь на его щеке, оставляют блестящие неоновые следы. Дыхание, как вулканический жар, и между вспыхнувшим во взгляде гневом и смутным пониманием, проходит довольно много секунд. — Извини, — говорит Дум-Дум без раскаяния; возвращает взгляд и лицо на место, когда опасность быть съеденным заживо отступает на один облизывающийся шаг. Ви разглядывает его моды поочередно, будто накалывает один за одним на палочку, чтобы сложить их в метафорическую стеклянную банку для трофейной полки в потайной синей комнате. Но ее сердце бьется так, что у Дум-Дума от этого стука закладывает. Он едва слышит, как сбоку что-то падает или хрустит, или задевает, или… Ну да. Тут ведь все. Пялятся на них и не дышат. Хоть один ебаный раз это может произойти так, чтобы рядом — вообще никого? — А ты, — он хрипит, как астматик, — любишь внимание, да? — Ты уже спрашивал, — у нее получается не лучше. — Не вслух. — Читаю твои мысли. В это он может поверить. Ви остывает, прижимается лбом к его. Огромные зрачки, высосавшие из него приличную долю его ржавой души, сыто сужаются. Она разглядывает его остатки со всех сторон, снова и снова, разбирает по частям. Выражение лица искривляется: оно больше не потерянное, не испуганное и не дрожит от хрупкого желания. Запоздало накачивается ненавистью. — Я убью их, — говорит вполне серьезно. Непроизнесенное «мое, не трогать» — звучит пугающе отчетливо в красивом тихом голосе. — Макс-Так? — он не удерживается, позволяет себе иронию, и чуточку насмешки. — Какая разница. Она повернутая. Сумасшедшая. Это ненормально. Ви отталкивается от него с усилием — ее руки все еще дрожат, как после становой тяги. Она не спешит никуда сдвигаться, и это очень даже славно, потому что ниже живота он твердый, как металл, хотя никакого металла там нет. Отсутствие ноги, в конце концов — не означает потерю всего, что выше. Ну да, ведь это же сейчас самое главное. — Знаешь, почему ты так херово выглядишь? — спрашивает она, укладывая ему ладони на живот. Аккуратные и узкие, как лепестки ножа-бабочки. Ты можешь просто не смотреть через внешнюю камеру. А ты можешь просто заткнуться. Квиты. — Потому что мои лучшие годы позади? — Потому что в тебя стреляли, — она не улыбается. — Прицельно. Пест рядом с ней согласно трясет башкой: — Босс, ты принимал на себя две трети выстрелов, когда двигался в группе. Это видно по записям. Пест звучит испуганно, восхищенно и очень старается смотреть только на его «лицо», как будто вне его — черные квадраты непрорисованных текстур. Или плохо заблюренное порно. — “Когти” или Макс-Так? — Все, — из всех присутствующих Ви единственная не делает аккуратную паузу и не отводит взгляд. — Угол обзора был неудачный, проще было попасть в Януса. Но они выбрали тебя. Теперь ты на ножах еще и с МТ. Круто! — Криг тебя оттолкнул, — добавляет Пест, сглаживая. — В самом конце. Успел, взял на себя часть урона. Сам знаешь, его мозгу… проще выдерживать такие нагрузки. Вернее — в нем мало того, что можно этим повредить. — Криг принял на себя больше половины, — соглашается Ви. В ее голосе вздрагивает недоброе, и она странно отводит взгляд. — Но он в порядке. Я видела его, когда пришла. Он пошел домой. — Домо… — Господа, — голос у риппера строгий и уставший. — Нервная система все еще не справляется с нагрузкой. Нелепые разговоры и несостоявшийся оргазм не делают ситуацию лучше. Посмотрите на показатели. Ви жмет плечом, говорит просто: — Я останусь до конца операции. И это не звучит, как вопрос. И ей никто не возражает.