10

To capture a predator You can't remain the prey You have to become An equal In every way Karliene — Become the Beast

В машине тихо и химозно пахнет освежителем. Ви подкручивает радио, запускает двигатель. Она сказала: надо поговорить. Дум-Дум не стал шутить «про наши отношения», просто спросил, где тачка, и сел на пассажирское. Еще до всего этого — до того, как она взяла его за плечо на выходе из клиники, и участливый Пест неловко отошел подальше — он спросил ее по-простому: это из-за тебя? в меня прицельно палили — из-за тебя? Она наклонила голову задумчиво; отрицательно покачала головой. Особой уверенности в этом жесте он, правда, не заметил. Черт знает что. — Мы едем ко мне домой, — сообщает Ви. — Ладно. Он не хочет звучать зло, но и добрым быть не получается тоже. Как-то так совпало, что ее появление и момент, когда его жизнь пошла по пизде — одна и та же отправная точка в пространстве и времени. Она впиталась ему под кожу, как черная болотная вода — одновременно с этим ничего не обещала и никогда не клялась в честности. На кого тут злиться? Ты знаешь, на кого. Кончай свои пиздострадания, я жрать хочу. Дум-Дум поворачивает голову, смотрит в открытую — на то, как послушно крутится облегченный руль в пальцах; или на то, как она монотонно жует жвачку, слегка высовывая кончик языка и заминая ее край зубами. На ней блестки, копоть, и оторванная лямка топа стекает по плечу; ее глаза кажутся дважды больше из-за пасмурных кругов. Вряд ли он ошибется, если скажет, что не он один не спал этой ночью. — Что это? — спрашивает, прицельно глядя на запястье ее правой руки, испятнанное лилово-желтым. — По случайности вышло. — Кто-то по случайности почти сломал тебе руку? — Ты преувеличиваешь. Ну да. У него же нет встроенного сканера травм или автоматического анализатора повреждений, или бота, который по фотографии может подкинуть пару-тройку версий произошедшего. А хотя, погодите-ка — есть. — Зачем мы едем к тебе домой? — выбирает нейтральное. За столько-то времени уже привык, что если она чего-то не хочет делать или говорить — не поможет даже смерть. — Нужно поговорить. — Конкретнее. Ви вздыхает сквозь ядовитую улыбку: — Если бы мы могли поговорить об этом здесь — не ехали бы ко мне. Голос становится приторным, как посахаренный край бокала с лимонным сайдкаром, а лицо сумрачное — будто сейчас она скажет ему, что у него рак мозга. Или у нее — всего тела. Или что им обоим так и не придет письмо из Хогвартса. Хогвартса? Мать в детстве читала. Херня какая-то. — И с чего бы в твоем доме безопаснее, чем в этой тачке? Она открывает рот. Закрывает — или, скорее, схлопывает губы с глухим рассерженным звуком. Постукивает пальцем по виску, по спрятанному под костью телу кибердеки. — Попробуй меня взломать. — Хун пробовал. Ему не понравилось. — Дома — такая же защита. Они сворачивают под безымянное здание мегабилдинга, куда-то на многоэтажную безликую парковку, в которой невозможно было бы разобраться без нарисованных поверх стен цифр. Здесь до черта этажей и сонных копов, несущих свой героический пост в киосках с пересоленной китайской едой. Пока они поднимаются до ее сколько-можно-ехать-когда-уже этажа — с ней здороваются, перебрасываются бессмыслицей, напоминают заглянуть, рассказывают бесполезные новости и сплетни, наконец — сально улыбаются и забывают подтереть слюни. Дум-Дум?.. А это кто? Ви плашмя прикладывает ключ-карту к терминалу, заходит внутрь. Дум-Дум наблюдает, как она стягивает разодранные по боку кроссовки, отбрасывает их в сторону; как проходит внутрь, сбрасывая куртку змеиной кожей поверх кофейного столика. Внутри квартиры — полный пиздец. Коробки из-под пиццы, пластиковые упаковки из службы доставки, ворох разноцветной-фосфоресцирующей-глянцевой одежды на всех поверхностях и даже — прицепленный к сломанным незакрытым жалюзи (кстати, вручную разукрашенным в оттенки зеленого). На единственной вешалке в «прихожей» — тысяча и один брелок, и боа из синих перьев. Поверх всего этого — остовы черно-металлических деталей, как каркасы затонувших кораблей, выдранные из хер пойми кого для хер пойми чего. Зеркало исписано помадой и лаком, заклеено наклейками и увешано фенечками; в углу комнаты — покачивается плетеная подвесная тумбочка на толстом жгуте. Поверх исцарапанной столешницы — разбросанные пазлы от несобранной мозаики, искусственное (или нет) ухо и расчлененный конструктор. Дум-Дум не спрашивает разрешения, валится целиком в смертельно-мягкое розовое кресло с высокой волосатой спинкой. Мгновенно теряется в окрестном ландшафте, так что Ви нахмуренно бродит по комнате взглядом, пока наконец не отыскивает самую крупную и недовольную свою запчасть. — Будешь? — она подцепляет с круглого центрального столика открытую банку с ни-колой. Делает глоток, облизывает нижнюю губу от сахара, глядя на Дум-Дума. На столике — распечатанные разноцветные упаковки с печеньями и конфетами, пачки M&M's, букет бело-черно-фиолетовых (и живых) лилий и пять видов сока в прозрачных бутылках. Дум-Дум задумчиво рассматривает гаечный ключ размера семнадцать на девятнадцать под стеклянной вазой. У него есть некоторые вопросы. Ви беззаботно поясняет: — Это Стол Веселья. — Стол веселья? — Стол Веселья. — Я так и сказал. — Нет, ты сказал не так. Дум-Дум перехватывает ни-колу из ее рук, рассматривает смутно знакомую банку. — Это что та самая, что я… — Ей всего-то неделя. — А еда у тебя есть? Она даже оборачивается: бродит взглядом по тому, что должно называться кухней. Подходит к столешнице, переступая через внутренности керамической марионетки на полу; стряхивает туда же пустые пачки из-под чипсов. Коробка с половиной пиццы падает Дум-Думу на колени спустя полминуты. Пицца почти свежая и в ней, конечно же, ананас и анчоусы, и какая-то зелень. Кинза, вроде. — Это ужасно, — честно сообщает он. Большой палец Ви поднимается, указывает ей за спину в сторону зеркально чистой плиты и монструозного холодильника с черной дверцей. — Все в твоих руках. Дум-Дум наблюдает не самую плохую технику, пожимает плечом. — Ладно, — встает с кресла, обходит Ви, подгружает в систему сайт службы доставки продуктов. В последний раз он готовил года полтора назад. В принципе, время как раз подошло. — Я же не серьезно! — У тебя нулевой индекс и проебанный иммунитет, — Дум-Дум вытряхивает из кухонных шкафчиков утварь, о существовании которой можно было лишь догадываться. — Искусственный желудок поставить будет непросто. — В крайнем случае можно. — Да? И как же? — Мне пересадили костный мозг брата. Она произносит это так легко, будто фраза сама по себе ничего не значит. Такой себе скучный, общеизвестный факт. Интересно, скольким еще людям известна эта информация, помимо риппера и нее самой? Интересно, в какую цену ему обойдется это доверие? — Где он сам? — Дум-Дум не оборачивается, когда задает этот вопрос. Спрашивает невзначай, просто так. Он не думает, что она ответит. — Сошел с ума. Только не спрашивай, связано ли это, не позорься. Люди не теряют рассудок от пересадки костного мозга. Ну это смотря, как пересаживать. Когда Дум-Дум открывает дверь курьеру из “All Foods” — у курьера очень странное лицо. В некотором роде оно больше похоже на стремительно удаляющийся в ужасе затылок. Надо будет пожаловаться Ройсу на клиентский сервис. Ви за спиной только хмыкает и ничего не говорит; сидит на столешнице барной стойки, болтает в воздухе босыми ногами и отслеживает каждое его движение. — Самое время начинать говорить, — Дум-Дум ворочает на сковороде шкворчащее мясо. Ладно, это чуток сложнее, чем он помнил. Когда он оборачивается, стирая с подбородка масляную каплю — Ви напротив, чуть выше уровня его взгляда; смотрит задумчиво и не мигая. Прижимает правое колено к подбородку, обнимает ногу той самой почти не сломанной рукой. Мысль об этом снова цепляет изнутри, и отпечатки кажутся как будто знакомыми. Дум-Дум с грохотом опускает сковороду на мраморную столешницу, делает шаг вперед. Ее подбородок, и лицо, и взгляд поднимаются ему навстречу — она не улавливает его намерение до последнего, до того, как он обхватывает ей кожу металлическими пальцами, голодно прижимаясь к губам. То, что она собирается рассказать — он не сомневается ни секунды — прозвучит выстрелом в висок. И после — наверное, ему не захочется делать ничего из этого. Сколько лет он не делал всего этого?.. Здесь наконец-то никого нет, и у него работают почти все органы, и их обоих никто не пытается убить хотя бы в эту секунду. Ви эти причины как будто бы мотивируют ровно наоборот. Она неловко цепляется кончиками пальцев за его грудные импланты, как если бы они были из хрупкого стекла; не отворачивается и не поджимает плечи, но ее дыхание перебитое, если не испуганное, и ресницы мелко подрагивают. Он чувствует датчиками теплую кожу и неуверенный стук сердца. — Что не так? Ви смотрит в ответ пристально, не закрывается. Темные неестественные линзы в глазах похожи на осенний туман хэллоуинской ночью. Ее правая нога знакомым жестом перекинута через его руку, вторая обнимает за пояс. Выглядит все так же по-блядски откровенно с размазанным макияжем и рваной одеждой, и все же — — По-настоящему, — отвечает тихо. — Что? — Это по-настоящему. Ты не лжешь. — Это проблема? Она улыбается устало: — Я проклята. С людьми вокруг меня случаются плохие вещи. — Ты же не веришь в это на самом деле? — Просто ты не знаешь, как меня зовут. Я вообще про тебя ничего не знаю, хочет сказать Дум-Дум. Твоя квартира похожа на психиатрическую палату для девочки-подростка, которая никогда не выходит из комнаты и собирает кукол из чужих конечностей. Ты ведешь себя, как приговоренная смертница или как святая бессмертная. У тебя нет имени, нет семьи, нет прошлого, нет тормозов. Возможно, ты попросту не существуешь. — Какой твой любимый цвет? Она смаргивает, прежде чем рассеянно ответить: — Желтый. В целом, это все. Ви с голубыми волосами и нулевым индексом, которой нравится желтый цвет. Если это правда, если она не солгала. Дум-Дум не отодвигается и не настаивает. Наблюдает, как она елозит перед ним, увеличивая дистанцию на расстояние разговора. Сводит наконец колени в неприступный замок, и зажимает между ними руки; смотрит снизу, как пятилетка, стащившая конфету раньше полдника. Сейчас она скажет, что взорвала ваш склад, и попросит прощения. Помяни мое слово. Да нет. Тут будет что-то пострашнее. — Как у Крига с головой? Что?.. Что? — Ты сама знаешь, как у него с головой, — Дум-Дум хмурит те складки на лице, которые еще способны в псевдочеловеческую мимику. Направление разговора сворачивает на встречную, так что он не торопит. — Ты говорил с ним после взрыва? — Нет. Зачем? Ви облизывает губы. Кажется — и это действительно жутко — впервые за все время их знакомства подбирает слова. — Я просканировала его, пока он был здесь, — признается цельной неразделимой фразой и на едином вдохе. Неприятно, но не самое худшее из того, что она могла бы сделать, учитывая его слепое доверие. — Тебе стоит спросить его, что он делал в ночь перед взрывом. Бам-м-м… Нет. Просто — нет. Замолчи. — Может, ты мне и расскажешь? — Дум-Дум заводится с пол-оборота, от незавершенного касания. Есть двери, за ручки которых лучше бы вовсе не браться. У Ви дрожит челюсть, когда она смотрит на него. Это правильная реакция. Конкретно в данную секунду он напоминает худшее из всех человеческих порождений; даже хуже нее самой, как бы проклята она ни была. У нее дрожит челюсть, но она не сбегает. Она говорит: — Он думает, ты отдал ему приказ выгрузить взрывчатку. Отправить локальному дилеру — в дистрикт Доры, — она делает паузу. — Он выполнил его в точности. Что. Ты. Несешь. И что с тобой не так, если думаешь, что можешь запросто сказать мне в лицо подобное?.. — У него ведь поврежден мозг, Дум-Дум, — ее голос становится, как сахарная вата, пропитанный бесконечной виной, будто она лично вскрыла Кригу череп сколько-то лет назад. — Ему подменили воспоминания. Это сложно, шансы низкие, но если есть ментальное рас — Дум-Дум ничего не делает, но Ви прекращает говорить. Выражение лица такое, будто сейчас заплачет. Но это не жалость и не страх. Это сочувствие. Внутренний голос, конечно, молчит. Внутренний голос в ахуе. Отрубился, пропущенный через метафорический шредер, и улетел в космос. — Его же сканировали, — голос скрипит ржавым. — Сразу после взрыва, как основного оружейника. Ничего не нашли и… — Его сканировал Хун. Но Хун в целительной летаргии после зачистки и временно вне Сети. Как и его вовсе не длинный язык и чрезмерное, болезненное, мать его, благородство. — Я не знаю, почему до сих пор слушаю это, — говорит Дум-Дум безо всякого выражения; его бьет током, буквально. — Но. Будут ли какие-то аргументы? — Ментальное расстройство, — повторяет она хрипло. — Есть… скажем, вирус, червь, который способен создавать ложные воспоминания. Он повреждает мозг и работает нестабильно. Эффект на обычном человеке виден сразу, но если есть… — Ментальное расстройство. — Да. В этом случае разница минимальна. Хоть она и была. — О чем ты? — Дислексический имплант. Он ведь стал барахлить, — Ви глубоко вздыхает и тут же кашляет, потому что воздух вокруг Дум-Дума едкий и жжется. — Криг — ваша крыса, Дум-Дум. Просто он об этом не знал. Три месяца. Крыса. Он барахлит три месяца, и никто из них — Они просто — — Но ты-то, конечно, заметила, — Дум-Дум усмехается горечно и зло. — Ты ведь так хорошо всех нас знаешь, что просто просканировала и — — Я просканировала его напрямую, — она смотрит в его моды, все еще смотрит прямо в его моды. — Кое-что подправила, но… — Ты сделала — что?.. Пожалуйста, пусть будет, что он ослышался. Что она не залезла в мозги к его парню за спиной у всех, чтобы сообщить об этом постфактум и под соусом «ты только не переживай, но». — Он согласился. Он разрешил мне — — Конечно, он согласился! Он же слабоумный! Дум-Дум не успевает: ни отшатнуться, ни среагировать. Просто ошалевши смотрит, как Ви спрыгивает со стола сбоку от него; как какая-то тяжелая металлическая посуда летит на пол; как разбиваются вдребезги идиотские дутые кружки из цветного стекла, когда она рявкает на него: — ОН НЕ СЛАБОУМНЫЙ! Рявкает, да. Это не похоже на крик. Скорее, на грохот, на падающий с неба небоскреб из стекла и бетона, который раздробит твои кости в пепел. Осторожнее, Дэн. Это территория личного. — Я не верю, что ты… что ты так говоришь… — ее слабая рука трясется, упирается ему в грудь. Он видит влажное и безумное в уголках ее глаз. — Он понимает, что происходит. Просто… просто… Просто он слабоумный. Дум-Дум не может с ней говорить. Дум-Дум не может на нее смотреть. Коротко перехватывает ее руку, смотрит на отпечатки на запястье. Узнает. — Это Криг? — Не рассчитал силы. Бывает, — она дышит тяжелым и ледяным. — Не веришь мне — спроси Хуна. Или просканируй сам. Или какие там у тебя критерии. Подождите-ка. — Ты просканировала его напрямую? — эта мысль должна были прийти критично раньше, но его мозг перестал принимать сигналы. Недели так две назад. — Ты подключилась порт в порт к его мозгам?.. К мозгам психически больного, нестабильного киборга с хроническими, прогрессирующими из года в год расстройствами. Никто из них так не делал. Они же не суицидники и не хотят сгореть — или отъехать в светлое блаженное ничего. — У меня обширный опыт, — она огрызается, выдергивает руку. Краткая минута вины и слабости окончена и тяжелые кулисы возвращены на место. — Тебе нужно уйти. Дум-Дум тормозит. Куда. Зачем. — Да что ты? Ви вздыхает как будто бы примирительно, поясняет: — Пест пишет, что тебя ищет Ройс, что это срочно. Они оба звонят, но ты не реагируешь. Как здорово. Теперь ей еще и Пест пишет. Может, уже сделаем общий чат на пятерых и будем слать туда мемы? Ройс первым начнет, по старшинству. Дум-Дум подгружает сообщения, кривится от количества разъяренных голосовых. Лучше бы кое-кто продолжал пить свои молочные коктейли с маршмэллоу на песчаном пляже. — Мы не договорили, — сворачивает экран холо. — И в этот раз ты не отвертишься. — Ну, ты знаешь, где я живу. И это, кстати, правда. Он действительно теперь знает о ней то, что в Найт-Сити люди обычно друг другу не доверяют — личный адрес. Кабинет Ройса — это второй пиздец сегодняшнего дня и ночной кошмар для человека со вкусом и здоровыми комплексами. Здесь все огромное, кожаное и металлическое, отливает первоклассным хромом и матово-черными зеркалами с красными прожилками. Только что на подставках не стоят все те искусственные хуи, которые Ройс себе прикручивал. Дум-Дум способен находиться внутри только под сильным трипом, так что он старается сравнять реальность и ощущения в рекордные сроки. Ройс сидит в кресле на пол комнаты, раздраженно пульсирует глазом, пока Дум-Дум делает четвертую затяжку ингалятора подряд. — Все? — его голос вибрирует. — Уже можно послушать твой отчет или коктейль тебе принести? — Что ты хочешь услышать? — Ну, — Ройс вытаскивает из темноты плотные пальцы и начинает их загибать под смешными углами. Они все еще органические, потому что внешними имплантами действительно гораздо проще управлять тем, что нормально гнется. — Ты ввязался в сделку с дедом, хотя я предупреждал, что это единственный поворот на дороге в ад, который делать не стоит. — Так. — Ты проебал взрывчатку, которой разнесли нашу оружейную базу. — Было. — Потом казино. И Макс-Так. Ты вообще в курсе, во сколько мне обошелся твой ремонт? Конечно же да, говорит Дум-Дум молча. Кто, блять, по-твоему, отвечает за все поставки запчастей на твоей территории?.. — Еще… — глаз Ройса становится сине-фиолетовым от отвращения. — Я, блять, не знаю, как это комментировать. Я вам ясно говорил: никаких шлюх на базе. Под какими бы спидами вы ни были, даже в качестве предсмертного желания… И что ты делаешь? Тащишь ее в серверную?.. Если б ты только знал. — …и что я должен с этим сделать? Спустить все на тормозах? Сказать, что ты просто слабоумный? Именно так. Дум-Дум согласно делает пятую затяжку. Комната перед глазами почти перестает существовать, так что он почти способен внятно думать. Например, о том, что нынче Ройс просто звездно добрый, пусть и ударился в монологи. Отпуск пошел ему на пользу, вон даже щечки загорели. Или — все дело в том, что сутки назад Дум-Дум почти отъехал в чистилище, а Ройс, как известно, не любит, когда у него забирают любимые игрушки. Кого же ему это напоминает. — Надо бы тебе за это показательную порку устроить, — завершает Ройс, для приличия вглядываясь оком бездны ему в душу. Будто до сих пор не совсем уверен, что Дум-Дум — из плоти и металла, а не призрачной плазмы. — Но? — подсказывает Дум-Дум. — Но ты и так в дерьме по уши. Жив и ладно. — Как ты добр, я просто не могу. Ройс смеется-лает. Его мощные скулы ходят подвижно, и красный свет падает внутрь хромовой пасти, подсвечивая оскал нечеловеческих зубов. Звук краткий, почти добрый и заканчивается так же резко, как начался. Ройс опускает ладонь на стол, вбивая его ножки глубже в пол: — Макс-Так велели выдать всех основных «боссов» зачистки. Сказали, вы угрожаете нацбезопасности или еще какая херня. И что в противном случае — они наведаются с личным визитом. — Ты шутишь. — Ты слышал. Конкретных имен, не называли, но… Дали на все три дня. Кстати, — Ройс делает глубокий глоток виски. К слову, этой бутылки здесь раньше не было, как и нетронутой белоснежной чашки с еще дымящим эспрессо. — Я сказал, что ты помер. Прекрасно. Потрясающе. Когда похороны? — И они поверили? — Узнаем через три дня. Интересно, что сказал Мальганг про своего сынулю? Вряд ли кто-то поверит, что это двухцветное чудище может отъехать от пары залпов боевой турели. Некоторых просто ничего не берет. — Через три дня они разнесут нам пол района, — Дум-Дум не понимает, почему вообще озвучивает настолько очевидное. — Банде это не понравится. Особенно, когда они узнают, что цена откупа — одна голова. — Твоя голова, — Ройс перестает пить и курить, и смотрит странно — как будто для него очевидным является что-то противоположно другое. От такого под кожей пошли бы мурашки, но все имеющиеся забрала Ви. — Если бы ребята знали, что ты только что сказал — плюнули бы тебе в рожу. Я бы тоже плюнул, но этот виски мне дороже, чем ты. «Ты наш. Мы отстоим тебя любой ценой». Дум-Дум скупо молчит, Ройс — он знает — ему за это благодарен. Только что сказанное — по меркам Сити звучит, как неприкрытая демонстрация смертельно-опасной слабости. На полсекунды язык Дум-Дума едва не заворачивается в еще один смертельный узел: он почти решается рассказать про Крига. Покаяться, посоветоваться. Ты ебанулся? Может, еще расплачешься? Ройс сожрет мальца целиком. Дум-Дум прикидывает: его подставляют в открытую. Ройс отъезжает в отпуск на острова, из которых невозможно вернуться быстро. Объявляется местный Дон Корлеоне с как будто бы стандартной аферой. Взрывают склад меченым оружием. Потом Джапан-таун… чья это была идея? Ройса или?.. Ройс все еще не показывает на дверь и не гаркает около-убийственное напутствие. Крутит в пальцах сигару, ритмично пульсируя кровью в единственном зрительном органе. Откидывается на спинку кресла, которая ему мала. — Сам знаешь, долгих прелюдий я не люблю, — говорит нехотя. — Сообразишь по ходу. Дверь за спиной Дум-Дума отодвигается. Он не поворачивается — слышит характерный лязг, под которым пол подрагивает, как при пяти баллах. Мальганг выплывает из-за плеча, как боевой крейсер; воздвигает необъятную тушу в соседнее кресло, вытягивая ноги в лакированных ботинках. — Здравствуй, сынок. Да иди-ка ты в жопу. Я вижу тебя чаще, чем свой член. — Мальганг хочет что-то сказать, — у Ройса лицо становится красным и кислым, как килька в томате. — Тебе не понравится. Они жмут друг другу руку с известным хрустом «я тебя сильнее, нет — я». Потом друг другу руки жмут Мальганг с Дум-Думом. Здесь никто не выебывается, потому что Дум-Думу же не пять лет. Мальганг складывает квадратные ладони на квадратном пузе. В голове всплывает воспоминание: точно созданная и увеличенная копия, черноглазый «Малыш», возвышающийся над районом, как многоэтажка с отъехавшей крышей. Они действительно похожи. Это жутко. — Ты в курсе, как я основал банду, Дум-Дум? — спрашивает Мальганг участливо. Дум-Дум в курсе, но для него это все еще историческое событие из скучного учебника, и видеть одного из участников лично — все равно, что копать старые могилы. Ройс в разговор не вмешивается и даже дышит не громче обычного, разве что мелко постукивает зубами о край бокала в нарастающем нервном срыве. Происходящее — все еще назойливое напоминание о том, что он недостаточно крутой в этом коммунистическом кружке. Дум-Дум, не дождавшись возражений, просто кивает. Мальганг, не спрашивая, берет со стола Ройса сигару, начинает прикуривать. Страшно представить, если он начнет припоминать все события последних пятидесяти лет. — Когда-то нас звали Металлическими воинами, и наш политический курс был скорее белым, чем черным. Бандой заправлял некто Молот. Благородный был парень, честный. И соблюдал Кодекс. Поэтому Инквизиторы… Ты же знаешь кто-такие «Инквизиторы», правда? — Поборники чистоты тела, противники аугментаций. За все хорошее и против всего плохого.— У них тут экзамен или что?.. — Точно так. Поэтому Инквизиторы имели нас во все щели на каждом повороте. Несложно догадаться. Ребята отпетые фанатики, и при всех своих многочисленных телесных уязвимостях, навязанных религией клана, режут киборгов заживо даже сейчас. Отлавливают на улицах, чтобы показательно развесить хромовые кишочки на билборде с рекламой чистоты крови. — И тебе это не понравилось, — подытоживает Дум-Дум. — Я был в бешенстве. Сложно оставаться благородным святошей, когда умирает твоя семья, а лидер льет в уши мантру про чистоту помыслов и души. Я говорил это неоднократно, но кто бы меня слушал. Однажды говорить мне надоело. Я поднял бунт. Выставил придурка вон. Он был мне другом, если не братом… а я ударил его в спину, — Мальганг говорит, как человек, которому не больно, потому что он уже мертв. Заполняет паузу прихлебывающим глотком из кофейной чашки. — И ему это не понравилось. — Он был в бешенстве. Сказал, что я грешник, что я обрекаю на вечное проклятие то благородное, что в нас было. Что я осквернил саму суть кибернетической церкви и заплачу за это, заплачу своей семьей… Банду я поднял из ничего. Дал ей имя, которого все боятся. Репутацию. Силу. Мы почти полностью выжгли Инквизиторов, но… на Молота у меня рука не поднялась. За что и расплачиваюсь по сей день. Не поднялась или ты не потянул?.. — Он жив? — Ну я же не помер, — удивляется Мальганг. — Да. Поначалу гнил в небытие, собирал силенки. А лет тридцать назад начал пить мою кровь. Моя голова ему ни к чему, он же фанатик, а смерть — это благословение, и все такое. Он желает уничтожения банды, поскольку мы есть грех и наказание божье, или как оно там в Библии. А я желаю, чтобы сдох он. Но для этого его еще нужно найти. Ну разве не чудесное направление беседы? И как здорово (нет), что Дум-Дум теперь в лице поверенных. Ройс через стол нехорошо и понимающе скалится, и еще пьет — все время и без остановки. Дум-Дум переводит взгляд обратно на Мальганга. — Джо его посыльный, — сообщает тот. — Пару лет как. Глас народа, блять. Такая тварь, уму не постижимо — но в чем только не замараешься во имя чистого и светлого, да? — едко ухмыляется. — Я пробовал выйти через него. Несколько раз. Рассчитывал, что Молот рано или поздно вылезет, чтобы пожать мне руку и сказать, как я не прав… но нет. Дум-Дум сокращает до смысла: — Причем здесь я? — Ты близко к Ройсу, — хмыкает Мальганг, смотрит ему в душу. Нет — говорят черные белки его механических глаз. Дело вообще ни хрена не в этом, но я все равно ничего тебе не скажу. — Да, — озвучивает зычно. — Верные часовые всегда огребают первыми. — И что дальше? — Спрячем тебя, — Мальганг монотонно отпивает свой остывший кофе со вкусом ненависти. — Ты же вроде как умер. Ройс закашливается в грохочущем, гомерическом приступе. Дум-Дум лениво наблюдает, как техническая смазка, масло и слюни разлетаются по стенам узорами. Молчит. Он же не маленькая девочка и не принцесса в башне, какой в этом смысл? Люди, у которых на подхвате Макс-Так, достанут его где угодно. Он ждет пояснений на очевидный в общем-то вопрос, но оба молчат, как два каменноголовых сфинкса и делают вид, что кофе-виски-сигара — все что угодно — гораздо значимее происходящего здесь разговора. Тот факт, что они не ебут друг другу мозги в режиме реального времени — тоже навевает на мысли, одна хуже другой. — Зачем тебе это? — Дум-Дум обращается к Мальгангу. — Тебе лично? Мальганг улыбается. — Если отвечу, то солгу. Ты это поймешь. Давай без этих танцев, ладно? Я занятой человек, а ты смертник, так что выебываться — не в твоих интересах, сказочный принц.