13

Я кажусь тебе другой Хочешь — получи любовь Но не забывай, что это дар не мой Не стоило смотреть в мои глаза И не утони потом в своих слезах Balkon - Ведьмы

Семь процентов — это много или мало? Семь процентов не самого качественного электричества не в самых целых жилах. Утекающее сквозь рваную изоленту масло. Выход, которого нет. Закольцованные коридоры — настоящий лабиринт, входа и выхода в котором как будто бы не существует. Но Янус тащит Дум-Дума вперед, почти что на своей спине, как упрямый ишак, и, кажется, остановиться не способен. А потом: Ощущение, наверное, то же, с которым рождаются дети. У тебя теперь есть воздух и свет, и запахи, и звуки, и последняя мозговая клетка от этого разрывается ошметками. Ты еще не понял, нравится ли тебе все это, но тебя не спрашивают. Система прогружается залпом, как новостная лента после долгого отсутствия в Сети. Дум-Дум вспоминает про мышцы и нервные окончания, и не может понять, зачем и откуда — их столько. — Что это значит, — на вопросительную интонацию не хватает сил. — Кто-то уничтожил излучатель, — отвечает Янус. — Кто-то? — Ты знаешь. Дум-Дум знает. Просто не верит. Все еще. Конечно же их должны были обнаружить, может быть, даже — обнаружить быстро. Обнаружить — кто? Конечно же, Мальганг опустится за любимым сыночком даже на дно Атлантического океана. Это не Мальганг. Конечно же, Ройс тоже не станет меланхолично наблюдать закат на горизонте, пока его первого пилота разделывают на части в подвалах местные фанатики. И это не Ройс. Но когда ты похож на разряжающийся смартфон в темном лесу и без связи — верить как-то не получается. В то, что за тобой придут. — Сколько у тебя? — спрашивает Янус. — Шесть. — На два больше, чем у меня, — ухмыляется паскудно и привычно. Они выходят из коридора, когда Янус сканирует свежезашитый металлом проход, а Дум-Дум — пробивает в нем дыру. Таких дыр тут немного. Честно говоря, эта — единственная. — Откуда знал, куда идти? — Они построили реплику, — Янус отмахивается. — Думали, старое воспоминание сведет меня с ума, — улыбается широко и жутко, обнажая, как теперь видно, двойной ряд зубов. — Коридор Ужаса. Дум-Дум оборачивается за секунду до того, как металлический лоскут натужно согнется обратно, прикрывая нелепую дыру в стене. Зачем-то всматривается. В Коридоре все еще пусто и темно, и глухо капает вода, которую никто не станет пить и слушать. Там никого нет так же, как никого не было и на запорошенной колючим песком «Мальне». Поворачивается обратно. Янус у левого плеча больше не серебряный и не золотой. Отражает гнилой электрический свет и теплую запекающуюся кровь; вкусно тянет ноздрями. Если оглядеться — может вывернуть. Грязная работа, всполошная и жестокая. Так не убивают, так мучают и, теряясь, слишком рано задевают жизненно важные артерии, превращая смерть в карнавал красок. Хаос и неуправляемое буйство. Стиль Ройса. Только это не Ройс. Дум-Дум смотрит на забитые туши людей, на их разбросанные по периметру конечности, на глубокие царапины на стенах. Нелепая игра «собери по частям» — он не уверен, что способен в ней выиграть. Комментирует: — Мило. Янус с лязгом сминается, как металлический лист; опускается на корточки к останкам, украшающим трухлявый влажный пол, как жертвенный агнец, разделанный на алтаре. Пропускает между пальцев срезанную серпом конечность. Кровь уже свернулась и мажет пальцы коричнево-темным. — Кицунэ… — шепчет хрипло, почти подобострастно. В его голосе много улыбки, от которой хочется отвернуться и прижать к ушам ладони. — Она действительно в ярости. — Кицунэ? Странное дело, с этим парнем постоянно приходится переспрашивать. Странное не потому, что этот придурок ничего толком не объясняет, а потому, что Дум-Думу в кои-то веки интересно. До ужаса. — Ее младшая, — «поясняет» Янус. Поднимается, выпуская из пальцев плоть. Вглядывается в темноту с тем выражением, которое можно было бы назвать трепетным. Предупреждающе вытягивает перед Дум-Думом руку: — Не спеши на эту встречу, Люцифер. Они бредут аллеей смертников, выложенных вдоль стен будто бы напоказ. Или в дар вышедшим из преисподней богам. Здесь нет ничего целого и живого, остро не хватает воронья и падальщиков. Еще острее — хорошей вентиляции. Искусственный желудок и металлическое горло не обладают рвотным рефлексом, но мозг все еще помнит. Заходясь в воспоминаниях, продолжает слать сигналы в тело, которого больше нет. Дум-Дум наблюдает вымазанные на стенах узоры, в которых чудятся библейские символы. Останавливается только теперь, хотя мысль — настойчиво бьется изнутри уже какую минуту. Озвучить вопрос сейчас — кажется важнее медленно разряжающегося аккумулятора. Спокойнее будет умирать. — «Конфетти» четыре года назад, — теплый гнилой воздух пытается забить ему слова обратно в глотку. — «Животные» и Пасифика… Там тоже была — Кицунэ? Янус оглядывается, прищелкивает зубами: — Ее дебют. Тогда еще однохвостая. — А сейчас? Как будто это важно. — Трех. Три хвоста. Есть еще один вопрос, но, возможно, Дум-Думу хотелось бы его не задавать. Возможно, поэтому же он продолжает стоять посреди трупов, как неприкаянный грешник и смотреть на выскобленные серпом кирпичи. Или дело в том, что он все-таки разрядился окончательно и теперь видит предсмертные кошмары. Но Янус молчит и не движется. Совсем не торопит. У них ведь все время этого мира, не так ли. Медленно поворачивает к Дум-Думу свое жуткое лицо. Смотрит не мигая. Делает знакомое до дрожи движение челюстью, зажевывая жвачку, которая у него при себе даже сейчас. Наклоняет голову набок. На что бы это могло быть похоже?.. — Лилита становится очень жестокой, когда дело касается семьи… — приподнимает уголки губ в том, что призвано добавить ласковости: — К твоему несчастью, ты теперь тоже ее часть. Ему бы отвернуться, но он все еще смотрит — будто ждет. Ждет. Ждет. Ждет. Дум-Дум спрашивает медленное: — Как зовут твою сестру? Янус вкусно облизывает нижнюю губу языком: — Ли-ли-та. Остановись. Ты не хочешь, ты не… — …Как ее зовут другие? Янус тянет губы в по-детски счастливой улыбке. Чуть наклоняется вперед: — V, или — Ultraviolence. Это не должно быть так. Не должно ощущаться, как предательский удар по затылку из темноты выщеренной гвоздями доской. Не должно вбиваться в легкие кривой жердью до кровавых искр перед глазами и переламывать хребет пополам. — Голоса, — озвучивает Дум-Дум пустое. Янус беспечно, непонимающе улыбается. Косится в сторону по направлению взгляда Дум-Дума, прислушивается. Кивает. Да, говорит его расслабленное выражение, здесь рядом люди. Вернее, Мальстрем. Это действительно то, что ты хотел сейчас сказать, Дэниел?.. Дум-Дум не может сдвинуться, как не способен на это потонувший корабль, сквозь двигатели которого проросли водоросли. Вспоминает вспышками: — Вчера видел кошку. — Аврору? И — И ты предупреждаешь меня, потому что?.. — Меня попросили быть с тобой добрым. И — У Мальганга хороший техник. — Ты даже не представляешь. И — Мне пересадили костный мозг брата. — Где он сам? — Сошел с ума. Он присматривал за ней в «Делириуме». Он проломил Дум-Думу мозги и защиту дважды — до и после — проверял воспоминания. Он заявился на базу проверить, не сделал ли Дум-Дум чего лишнего своими слишком длинными грязными пальцами. Он был тем, кому она адресовала сообщение про Макс-Так по публичному каналу — она ведь не называла тогда имени. Он помог ей исправить Крига. Днем и ночью, при свете солнца и луны. Дум-Дум открывает рот. Голос ржавый и больной. — Она ведь не раннер. — Нет. — Она техник. — Да. — Но у нее есть дека. Ее подарил ты. Она — твоя прокся. Янус улыбается. Не так, как обычно. — Я в ее голове Дум-Дум. Я охраняю. Так было всегда. И это не изменится. Всегда?.. Он не хочет знать. Это невозможно технически. Это смертельно ментально. Сиамские близнецы — так зовут детей, сросшихся телом. А как зовут детей, сросшихся разумом?.. Янус смотрит на него с утешительной жалостью. Янус смотрит на него, будто понимает, с чем Дум-Дум имеет дело — с чем ему теперь придется жить. Смотрит, когда разноликие голоса становятся ближе; когда скрип металла о металл — прожорливый и скрипучий — звучит почти за поворотом. Когда вдалеке, в алых отсветах, появляется тень. Такая маленькая. Похожая на каплю крови на белоснежной простыне. И ее почти не видно за шумом надвигающихся людей. Она безнадежно теряется на фоне чего-то, что возвышается за ее плечом, тихонько пощелкивающего когтями-пальцами и навершиями трех монструозных хвостов. Лязг кастомизированного металла делает эту тень меньше, тише, но Дум-Дум почему-то видит ее отчетливо настолько, что режет моды. Янус все еще ближе к этой тени, чем он. Все еще вытягивает перед ним руку, будто маленькая голубая Chiasmocleis ventrimaculata способна сожрать этого уставшего птицееда заживо, если он только сделает неосторожный шаг ей навстречу. Но он не сможет — сделать этот шаг. Или не успеет. Потому что Ви уже летит к ним. Легкая и быстрая. Бледно-белая, как если бы ее кожа была сделана из светоотражающей бумаги. Пронзительно-голубая, как шаровая молния. Острая в каждом порывистом, нехорошем движении, в каждой черточке осунувшегося лица. Она не видит Дум-Дума, потому что он слишком черный и красный рядом с мерцающим, как путеводный маяк, Янусом. Но Дум-Дум видит ее. Высветленный пух побелевших волос и ломкие слабые движения рук, и впалые щеки, и подчеркнутые мертвенно-синим скулы… И кровь. Так много крови. На одежде, на руках, на подбородке, на виске. Может быть, даже больше, чем электрического безумия в глазах, пронизанных потемневшей сеточкой сосудов, как растрескавшийся камень. — Я отдал ей свой рассудок, — Янус улыбается у самого уха. — А что отдашь ей ты?.. Всего несколько футов по скользкому полу, отражающему ад. Всего несколько футов сквозь ядовитый воздух навстречу сверкающей улыбке безумного ключника. В этот раз улыбка эта непривычно сдержанная и каплю печальная, будто прощальная. Ви врезается в воздух. Останавливается, когда ее глаза ловят блеск инородных для ее памяти имплантов; выхватывают вблизи две контрастных тени, спутать которые невозможно. Зрачки расширяются, когда она вспоминает, что в этом мире существует что-то — кто-то — еще, помимо ее драгоценного брата; когда ее губы размыкаются, очерчивая опасно забытое имя. И она начинает астматически задыхаться. Янус держит ее взгляд взглядом — на поводке — и плавно опускает перед Дум-Думом руку. Дум-Дум от этого чувствует себя тем парнем в террариуме, перед которым исчезло аквариумное стекло. Все еще не понимает, по какую сторону от этого стекла — находился сам. А Ви все смотрит. На него и на Януса. Беспомощно переводит взгляд, с каждым разом как будто надламывается все острее, выворачиваясь раненным мясом. Не знает, к кому броситься первым, и это разрывает ее на части. — В порядке, Лил, — голос Януса бархатистый и теплый, Дум-Дум такой слышит впервые. — Я уступлю. И, наверное, это стоит ему всего, что в нем еще осталось. Делает шаг вбок и в сторону, начинает обходить ее по краю, и голова Ви поворачивается вслед ему, как привязанная на ниточке. Дум-Дум видит только ее затылок со взявшимися в узел волосами и еще жест. Неоформленный, едва начавшийся импульс отчаяния. Так хочешь протянуть руки вслед тому, кто уходит навсегда, но не можешь их поднять. Янус останавливается. Поясняет задумчиво, почти удивленно: — Я не уйду никогда, — легко смазывает с ее щеки кровь, и теперь та темнеет на серебряных, будто оскверненных пальцах. — Мы неделимы. И целует в лоб сухими губами. Он мог бы сказать все это гораздо-гораздо тише. Так, чтобы Дум-Дум не услышал. Мог бы. Ви оборачивается еще до того, как он сделает очередной удаляющийся шаг. Она оборачивается, и Дум-Дум видит улыбающегося Януса над ее правым плечом. Янус пристально смотрит в его моды, как сытый мясник, и в этот раз переспрашивать не приходится. Картинка рвется по шву, когда Ви взлетает ему на руки, обнимая ногами и руками, как лягушка. Жмется лбом ко лбу, заглядывает в центральные моды и тихо дышит. Теперь спокойно, размеренно, как подключенная к ИВЛ. Она горячая, несмотря на бледность, пахнет гарью и машинным маслом. Ни капли привычного фруктового запаха, поверх обычно блестящих скул — только копоть и засохшие брызги. Губы горькие, мягкие и трескаются от одного касания — или это он разучился сдерживаться. Дум-Дум думает, что осталось пять процентов, что он устал, что на них пялится личный отряд смерти Мальганга, он сам и, возможно, его собственные придурки. Думает, что ее поцелуи жгут сильнее, чем взгляд снайпера, который он чувствовал на спине всякий раз в присутствии ее брата. Думает, что нужно остановиться — чтобы она перестала так преданно выцеловывать его синтокожу, вспарывая шею зубами вдоль искусственных вен; перестала вылизывать ему губы языком, собирая с них капли его и своей крови, и черт знает чего еще, учитывая, где они оба были последние несколько часов. Четыре процента. Кирпичная кладка изрезана до потолка и все еще теплая от взрыва или теперь от спины Ви, когда Дум-Дум вжимает ее в стену лопатками. Сметает с выступа что-то скользкое и липкое, похожее на сырой стейк, усаживая Ви поверх, без аккуратности разводя ей бедра. Она горячечно смеется ему в ухо, пока черно-металлические пальцы вминаются ей в кожу, оставляя видимые отпечатки. — Ты издеваешься, — хрипло ругается Дум-Дум, когда ткань ее топа рвется у него под пальцами. — Хера ты приходишь на разборки киборгов в тряпках тоньше простыни? Ви смеется. Сухо, хрипло — как будто ей лет двести. — Я играю на стороне дьявола. Мне ничего не будет. И это не звучит, как заезженная посредственная шутка. Она как будто бы действительно верит в это. За спиной тлеет тяжелое механическое дыхание, размеренное и дежурно угрожающее. Сканеры сообщают, что в зоне поражения — тяжело вооруженный дроид неизвестной конструкции, без серийного номера и опознавательной метки. Дум-Думу кажется, его обнюхивает хозяйский доберман, но у доберманов нет такого количества хвостов. — Твоя зверу… Ви отстраняется. Вспыхивает и сдерживается — он видит — кладет ему палец на губы. — Не говори так никогда, — и голос у нее мало отличим от того, каким обычно говорит он. — Второй раз я не прощу. В зоне видимости ее серьезный взгляд и огромные, нехорошо потемневшие глаза. Еще — это кое-что новенькое — квадратная металлическая ладонь на косяке с гладко полированными пальцами. Дум-Дум знает, кому она принадлежит. Это знание понижает желание поворачивать голову до нуля баллов по любой из известных ему шкал. — Сэр. Дум-Дум отступает (не слишком далеко), поправляет Ви ноги и руки, и одежду — если то, что она носит, можно так назвать. Поворачивается на взгляд, как одна боевая турель навстречу другой. Взаимное уничтожение. Мальганг смотрит в ответ раздраженно, устало, как человек, весь день поливавший свою ненаглядную оранжерею под открытым небом, чтобы вечером обнаружить проливной ливень. Делает вид, что рука Дум-Дума не размазывается кляксой, как сургучная печать, на обнаженном колене его дочери. Делает вид, что его механические пальцы не заходят ей под колено, и она не вздрагивает от этого микродвижения пронзительным током сколько-то раз подряд. Необычайного терпения не-человек. — Спасибо, что вытащили, сэр, — говорит Дум-Дум, потому что нужно что-то сказать. Тяжелое дыхание дроида за спиной замедляется к добру или худу. — Было очень кстати. — Тебя вытащил мой сын, — режет Мальганг, глядя ему в моды, как в единственную видимую точку пространства. — Я здесь исключительно по просьбе дочери. Ви на периферии фыркает насмешливо и принимается болтать ногами. Ей чертовски нравится происходящее шоу, и даже двойной перекрестный взгляд от обоих — не меняет ее настроя. — «Папа, а вдруг его убьют?..», — скрипит Мальганг, возвращая взгляд на Дум-Дума. — «Папа, давай поторопимся…» Что ты лыбишься, как придурок?.. — Восхищен точностью переданных эмоций. Мальганг кривит металлическое лицо по частям. Отрывает взгляд от Дум-Дума с тем усилием, с которым удерживаешь сжатую в кулак кисть и бьющий по нервам норадреналин. Опускает взгляд ниже, на разукрашенные ногти и болтающиеся в воздухе босые ступни, перемазанные черным. Голос не меняется, но тон — становится неузнаваем. — Куда дела обувь? Странно. Так странно… все это. — Сняла, — Ви честно жмет плечом. — Они меня раздражали. — Чем же?.. — Шнурки. Пищали и говорили, что мы не туда идем. Мальганг не взрывается и не злится, не переспрашивает. Просто молчит. Отворачивается, хмуро кивая Дум-Думу, и тот согласно подхватывает Ви на руки. Со стороны это выглядит почти наоборот — вызволение непутевой принцессы из проклятых казематов. Ирония, мать ее. Ви в ответ на жест не возражает ни слова, послушно обхватывает Дум-Дум за шею, будто проделала весь путь ради одной лишь этой ноты. Вжимается носом ему под подбородок и, кажется, отрубается за считанные секунды, пока они идут вот так: через кишащую смертью преисподнюю, в окружении отвратительно лязгающих конструкций, часть из которых никогда и не называлась людьми. Часть из которых создала она сама. Дум-Дум чувствует, как успокаивается тошнотворное безумие ее сознания, укрывается за закрытыми веками и знает — пройдет совсем немного времени, прежде чем ее сорвет вновь. В кабинете Мальганга мерцающие светом мониторы, вручную расшитый марокканский ковер на стене, серое кресло-диван и ни единого окна. Здесь тускло и тихо, почти ирреально спокойно от звука настольного маятника, чьи бронзовые нити блестят в сумраке. Дум-Дум не спрашивает разрешения. Садится на зеркальный столик из дорогого хрома, потому что кресло здесь всего одно. Горбится, оглядываясь за спину — но там никого. Ни тропически-голубого, ни драгоценного. Одна только закрытая дверь без замка и засова, в которую никто не станет стучать без причины. — Смотришь, — скрипит Мальганг нехорошо, недобро. Безмерно устало. Щелкает по сенсорным экранам с ленцой человека, который уже не торопится успеть все. — Лезешь, куда не просят. Опять. Дум-Дум фыркает. Его подкрутили и проверили, накачали электричеством под горлышко, счистили грязь, как с дорогой тачки в салоне с вип-обслуживанием. Все это неловко, непривычно, как официант в многозвездочном ресторане, отодвигающий тебе стул, когда как ты привык обедать в китайским фастфудом у стоячего столика под рваным зонтом. После — пригласили на личную аудиенцию. Было бы странно, если не. — Ты пытался меня убить, — констатирует. — Вчера. Разве нет? — Угу. Точно так. И поэтому мой сын пришел спасать твою металлическую задницу, когда ты умудрился вмазаться в самую примитивную ловушку на моей памяти… — Мальганг замолкает, потом лязгает: — Я пытался тебя спрятать, придурок. И мне было насрать, что Ройс думает, что может сделать это лучше — почему нет. Но ты… сука. Ну, допустим. Шаркая, отходит от мониторов, проваливается в мякоть дивана весь и целиком; оказывается на голову ниже. Без изысканного костюма из серой шерсти, без бабочки на горле, без снаряжения и пушек — он просто старик, изнуренный долголетием и неподъемной властью. Старик, который все еще может оторвать тебе голову, пусть и ценой вылетевшего сустава. — Янус рассказал тебе, — констатирует тоже; откидывается на спинку, укладывая поверх подлокотников руки, глядит исподлобья. — Видел по его паскудному взгляду. Думал, сорвется раньше, или убьет тебя раньше — как делал множество раз до. Однако… Дум-Дум сплевывает неоформленную мысль. Спрашивает то, что жжется внутри, разъедая провода: — Она действительно твоя дочь? И что ты хочешь услышать? Да, нет, наполовину? Нет — было бы просто прекрасно. Просто ахуительно прекрасно. Мальганг вопросу не удивляется и на него не смотрит. — Я удочерил ее через два года после того, как купил. Ха. — И сколько же она стоила? — Неоправданно дешево, — Мальганг поднимает подбородок, вместе с ним — нехороший, льющийся нефтью взгляд. — Посему и расплачиваюсь до сих пор. Они бодаются взглядами слишком долго для киборгов, способных сдвигать с места несколькотонные внедорожники по детскому капризу. У них ведь нет век, за которыми можно укрыться. Дум-Дум теперь знает то, что, возможно, известно кругу лиц столь узкому, что одной искалеченной руки хватит на пересчет. Мальганг теперь знает, что Дум-Дум это знает. Но спрашивает совсем другое: — Как ты попал в банду? Странный вопрос. Дум-Дум жмет плечом: — В уплату отцовского долга. Мальганг усмехается. — Сколько? — Три тысячи, — округляет, разумеется, вверх. Мальганг усмехается шире. — Неоправданно дешево, — вздыхает натужно: — Сироты… Самые обозленные, самые благодарные. Я взгромоздил банду на ваших маленьких плечах. Получилось не так уж и плохо, а?.. Дум-Дум риторически кивает. История известная: после раскола никто не хотел присоединяться к сброду, наспех сколоченному из отморозков и психопатов; особенно после ухода Молота, особенно с учетом нависшей угрозы Инквизиторов. Другое дело, дети, которым идти некуда и незачем. И отец — хоть бы и такой — вполне подойдет. — Я смастерил семью на костях чужого горя, — соглашается Мальганг. — Можно сказать, настоящую. Даже могущественную. Потом и сам обзавелся женой, сыном… — он задумчиво прокручивает на пальце обручальное кольцо, не улыбается и не хмурится. — Аврору убили, разобрали по частям. Пощадили только Яна — может, по малолетству, а может, просто не заметили. — Ты их нашел? — Нет. Дум-Дум хмыкает недоверчиво. Мальганг в ответ приподнимает верхнюю губу, скалится зло и как будто весело. Тут же гаснет. — Не сумели бы ее так просто убить, если бы не умели заметать следы. Аврора, она… очень жестокой была. Очень. Пусть и любимой. Семьей. Семьей. Сумасшедший ублюдок. Какая у тебя могла быть семья? При такой-то жизни? — Янус видел смерть матери? — А ты думаешь, мы с ним вместе к семейному психологу ходим?.. Он нихера мне не рассказывает. Не простил и не простит, — Мальганг кривится, серьезнеет. — Да. Я так думаю, что видел. Стал нелюдимым, как лампочку выключили. Нормальная реакция для его возраста, но меня пугало иное. Смотреть ему в глаза стало, как… в разбитое зеркало. Эдакая трещина. Ты ее не видишь, а она есть. И с каждым днем разрастается опухолью. — Такие вещи ломают. — Ты вот выстоял, — Мальганг усмехается. — А ведь лишился обоих родителей. Одному из — пулю в лоб самолично пустил и не отвернулся. Воспоминание не колет, даже перед глазами не вспыхивает. Такой вот обыденный факт. — На кой спрашивал, как я попал в банду, если все знаешь? — Люблю, знаешь ли, послушать интерпретацию в оригинале. — Я тоже. Мальганг невесело скалится. Кивает. — В одной из партий сирот… — в голосе скрежет и хриплая горечь. — Джо подкинул мне девчонку. Я тогда понятия не имел, что аугментировать ее не выйдет. Не знаю, о чем он думал. Наверное, что когда пойму — разозлюсь и заставлю ее работать шлюхой или еще чего. Про нас много зверских сказок ходит, я же сам их и придумывал… А пятью днями позже — нашел ее в комнате сына. Удивился. Обрадовался. Они играли во что-то… в конструктор вроде. Разговаривали на этом своем птичьем детском языке, который хер разберешь. Как она туда пролезла, я понятия не имел, но и переживать не стал. Совсем мелкая, младше сына, толком ничего не умеет. Что бы она могла ему сделать?.. Дум-Дум наклоняет голову, улыбается мрачно. Мальганг в ответ усмехается тоже, медленно качает головой. — Я не стал возражать. Приглядывал, но не лез. Они вроде спелись, постоянно таскались рука об руку, как привязанные. Мне это было странно, моя семья была большой, но мы едва ли ладили вот так… Дальше — больше. Через полгода кое-что случилось. У Яна был щенок, доберман. Я его подарил после смерти Авроры, надеялся расшевелить как-то… Пацан с соседней улицы в шутку раздробил животине череп. А на следующий день Лилита толкнула того пацана с крыши. Он разбился насмерть. Понимала ли она, что делает?.. Я не знаю. Но в тот день Янус впервые назвал ее этим именем. Проклятым, как и она сама. А я понял, что пригрел на груди семя дьявола. Еще через полтора года удочерил ее официально, как велел сын, а спустя неделю — их похитили. — Откуда она взялась? В приюте? — А никто не знает, — нехорошо улыбается Мальганг. — С неба упала. Мало ли сирот в Найт-Сити?.. Один только Янус в курсе… Наверное. У них после «Мальны» один рассудок на двоих. Жуткие мои дети. Он равнодушно смотрит в зеркальную поверхность стола, на свое размытое отражение. Дум-Дум не торопит. Некоторые раны не заживают. Покрываются коркой, трескаются, гниют повторно и отравляют здоровую плоть, пока не сдохнешь. — Я опоздал на двадцать минут, — Мальганг продолжает улыбаться, как заводная кукла; сам не замечает, сколько гротескного и искривленного проступает на лице, делая его до дрожи похожим на оскал сына. — Ян не стал дожидаться. Вывел себя и сестру сам. Помню, как нашел их посреди пустоши, ранним утром. Помню, как умолял его посмотреть на меня, как просил Лилиту открыть глаза, а она отвечала — братик запретил. И все. Хоть ты тресни. Где-то сутки спустя… Он очнулся. Пришел в себя — в каком-то смысле. Помню его взгляд в первую секунду. Хотел бы забыть, да только никак. Зеркало разбилось. Остались одни осколки и еще… он. Тогда-то я и понял, почему Лилита называла его Янусом. Задолго до того, как они оказались там. — Он спас их обоих. — Нет, — Мальганг улыбается по-змеиному. — Он слабее нее. Всегда был, всегда будет. Если бы его вывела она — все бы вышло ровно. Местные чудища ее не пугали, зато она боялась за брата. Поменяйся они местами… А так, сгубили друг друга. Дум-Дум этого понять не способен. — Янус упоминал человеческих химер. — А… да. Корпоратские разработки. Они там пытались делать совершенных людей без аугментаций. Забирали органы у одних, пришивали к другим… Такая херня, но увидишь в десять лет — и правда можно рассудком отъехать. — И корпы просто разбомбили собственные лаборатории из-за… Это были не корпы. Ты бы поступил так же. Мальганг скалится. Смотрит на Дум-Дума, как человек, услышавший чертовски смешной и донельзя идиотский вопрос. — «Мальну» разбомбил я, — его ухмылка плавится сожалением-злостью-удовольствием, будто изнутри лица пытаются вырваться десятки сожранных душ и не могут сорваться с цепи. — Это стоило мне слишком дорого — почти всего — но с тех пор моих детей больше не трогали. До нынешнего дня. Пойти против корпоратов одной только бандой с самой уродливой из репутаций?.. — Не верится, что я до сих пор жив, а?.. Я работаю с корпами и против корпов, Дум-Дум. Ровно, как и ты. Держать меня живым все еще выгоднее, чем в гробу. Как и тебя. Смекаешь, к чему я клоню? Дум-Дум поднимается со столика — на том теперь косые царапины от его имплантов, вот-вот треснут по швам и вывернутся металлическими зубьями. Делает шаг-другой в стороны, как барахтающийся в сетях кит. Упирается в стены взглядом и выдохом. Какого-то хрена от услышанного мутит совсем по-человечески. Ебаный пиздец. И так сразу и не скажешь — от чего. Оборачивается: — И в честь своей великой победы ты поставил обоим аугментации, — не знает, откуда из него лезет осуждение, и почему в ответ на это — Мальганг не стреляет в упор, а только морщится, будто выслушивает упреки от младенца. — Собственному сыну с отъезжающей крышей. Девятилетней девочке с нулевым индексом. — Судишь меня?.. Ты-то бы себе металл поставил с рождения, если бы мог внятно попросить, — Мальганг вздыхает. — Наш риппер тоже так подумал. Сломал мне челюсть, кстати. Это потом мы выяснили, что девятилетняя бестия с нулевым индексом подменила результаты тестов. Решила, что без металла мы станем любить ее меньше. И легла под нож. Ебаный. Пиздец. — Иммунитет у нее слетел с катушек, — продолжает Мальганг. — Я думал, себя по частям начну продавать, чтобы оплатить все это «лечение». Стерильный бокс… — Я слышал, — машинально бросает. — Она рассказывала, — осекается, но уже поздно. Новая пауза чернее и задумчивее. — Вот как… Она слишком тебе доверяет. Мне это не нравится. Дум-Дум хмыкает. Еще и чувствует себя по-дурацки, как дерзкий подросток, которому все можно и ничего не будет. — Не одобряешь? — мысль звучит дико. Столько лет в банде, правая рука лидера, пройти через столько крови, чтобы провалиться в средневековый роман с принцессой и отцовским благословением?.. — Сам же мне про семью лечил. Мальганг не улыбается. — Я же не думал, что ты действительно настолько ушибленный, чтобы выбрать мою дочь. — Смотрит измученно, катает на языке слова. — Ты же видел Януса. Каждая его аугментация, каждый имплант — она это придумала. Разобрала его по частям и собрала обратно. Как любимую игрушку. Знаешь, каково это? Заходить к сыну и видеть у него новую конечность?.. Она жаждала стать металлической и покуда не могла — превращала в металл все вокруг себя. — Говоришь так, будто совсем ее не любишь. — Любовь разной бывает Дум-Дум. Поймешь это сейчас — может, и вытянешь. Мальганг поднимается натужно, опираясь всем весом на подлокотники. Смотрит на мониторы, на стены, на Дум-Дума, как на часть интерьера. Говорит в никуда: — Я годами ее умолял. Просил уехать из Сити, отказаться от банды. Выбрать нормальную жизнь. Деньги? Связи? У меня все это есть. Могу устроить на работу хоть в президентский парламент. А она сказала — нет. Нет, понимаешь?.. После того, через что прошла наша семья — никто бы в здравом рассудке не захотел остаться рядом. Ад. Сплошной ад. Из года в год. Выбирать такое добровольно — станет лишь тот, кому преисподняя, как дом родной. Черные белки глаз проворачиваются, задумчиво смотрят на дверь. Мальганг улыбается, делая ленивый шаг вперед. И еще, и еще. Укладывает массивную ладонь на ручку: — Суть ты теперь знаешь, Дум-Дум. И я бы советовал не открывать следующую дверь. Дум-Дум не удивляется, когда из проема проливается электрический свет, жирным лучом выжигает комнату, делит ее на две половинки. С одной стороны — он сам, с другой — его изрядно устаревший предок. Ви на пороге, не переступает порожек, будто тот сплошь из белой соли. Беспомощно мнет в пальцах ткань юбки. Все еще босая, но теперь ослепительно чистая, как фарфоровая кукла из свежераспечатанной коробки. Волосы расчесанные и заплетенные в две косы, ткань на груди такая плотная, что даже соски не просвечивают, на бедрах — летящий бледно-желтый шифон. Смотреть на нее так же невозможно, как и не. Мальганг опускает взгляд на вымазанные пылью ступни. — Шнурки все еще пищат? — Ты же знаешь, они почти не затыкаются. Она отвечает отцу и смотрит на Дум-Дума, неестественно повернув голову. Ровно, нечитаемо, как бездушная камера видеонаблюдения на оружейном складе. Сцепленные под животом руки тонкие и жесткие, и только ноготь на указательном пальце обгрызен до нежного мяса. Может быть, она слышала все. А может, и ничего. Хотя зачем ей? Будто бы она не знает. — Довезешь ее до дома, — бросает Мальганг, глядя на стекающую по фаланге каплю крови. Отличная идея для парня, которого ищут все городские головорезы, я считаю. Они оба знают, что Ви не нуждается в защите. Они оба не могут иначе. Дум-Дум отлепляется от воздуха, от невидимой стены. Медленно шагает к двери, а Ви все еще стоит там, в обрамлении света, как падший ангел, и совсем не двигается. Просто смотрит на него, как смотрят на приближающийся на около-смертельной скорости торнадо, от которого бежать надо было раньше. Взгляд ко взгляду, до извращенного кровосмешения. От этого привычно перемыкает, просто отключает мир и комнату, подает ток прямо в мозг — в центр удовольствия или боли. — …Дум-Дум. Он перезагружает моды. Зачем-то. Оборачивается на сколько-то градусов на голос Мальганга, но не до конца, будто на него накинули шлейку и тянут в другую сторону. Взгляд Ви упирается ему под подбородок, как приставленный к горлу вероломный стилет. — Да, сэр? — К слову о том, что ты трахаешь мою дочь. Он мог бы поднять этот разговор раньше, в любую минуту их уединенного разговора, но суть ведь не в этом, не так ли? Дум-Дум смотрит Мальгангу в непроницаемые белки глаза без зрачка и радужки. Это все еще не тривиально — Мальганг не похож на райский цветок, и выражение его вылепленного из литого хрома лица мало напоминает дружелюбное. Скорее, звучит крышкой захлопывающегося гроба над похороненным заживо. Когда ты аугментирован на восемьдесят три процента — вечные мучения в запертой жестяной банке наедине с собой — это вполне реально. Отвечает: — Еще нет, сэр. — Не совсем, сэр. Я так, чисто… Ну знаете. Потрогал. — Еще?.. — Еще. Сейчас, в присутствии Ви, Мальганг выглядит иначе. Холоднее, злее, опаснее. Медленно пережевывает внутренности своего массивного черепа, принимая решение — скоро металл закончится, и он раскроет свою необъятную пасть и проглотит Дум-Дума целиком. Так и породнятся. — Если ты, — он все еще не улыбается, — сделаешь ей больно способом, который ей не понравится… в Коридоре Ужаса окажешься ты. Это понятно? — Вполне. Мальганг кивает. Отворачивается окончательно. Когда Дум-Дум перешагивает порог, подталкивая Ви наружу, дверь за ними закрывается с тихим щелчком. А ведь просили же — ее не открывать.