14: electrikilled

В капсуле ее душевнобольного разума — то есть в ее квартире — не изменилось ничего. Все те же африканские джунгли без шанса на выживание, от которых пестрит в модах. Все то же отсутствие еды в опустошенных картонных коробках и мешанина ядовитых красок, отравляющих воздух. Дум-Дум входит первым, зачем-то пытается сканировать пространство, защищенное порядочно лучше, чем его собственная серверная на базе. Ви за спиной незаметная и притихшая, не сказавшая ни единого слова с того самого вопроса про шнурки. Наблюдает за ним издалека, изнутри своего капсулированного разума, примагнитившись взглядом намертво, будто без этого якоря ее унесет в океан, на нечеловеческую глубину. Дум-Дум делает шаг вперед. Его не размазывает по стене, и над ухом не смеется Янус, решивший, что хватит уже этому безымянному добряку трогать его младшую сестру. Стол Веселья и розовое кресло с волосатой спинкой подмигивают из-за сине-лиловой пальмы, которой здесь раньше не было. Дум-Дум хмыкает устало. Просто делает еще один шаг, просто проваливается в мягкую сердцевину, чтобы обнаружить Ви сбоку и рядом. Она возвышается рядом, как неприкаянная душа, у которой нет возможности говорить с живыми — только смотреть на них не моргая. И она смотрит. Как нильский аллигатор на выброшенную на берег рыбу — несъедобно, но на крайний случай… Дум-Дум смотрит в ответ. Примеривает услышанное, сверяется. Кажется, знает уже три ее имени, но во всех она одинаковая, под каким углом не посмотри. — Как тебя теперь называть? Ви смаргивает. Пожимает плечом. Возвращается в исходное, как механическая статуя в центре выставочного зала. Ничего не делает и ничего (конечно же) не говорит. Ее эмоции слишком нечеловеческие, особенно, когда ты сам — почти машина. Так ведет себя щенок, обрушивший этажерку с сервизом из французского хрусталя, или — нескладный ребенок, едва приведенный с улицы в дом и ожидающий, что за это проявленную к нему доброту ему оторвут руки. Последняя мысль кажется дикой, но он все-таки пробует ее на прочность — тянется первым, обхватывая Ви за талию, усаживает поверх себя без спроса. Очень близко. Говорит — можно. Говорит — я в курсе, все нормально, я не злюсь. Ви все еще деревянная или заиндевевшая, все еще недоверчивая, но не отодвигается. Теперь осторожно рассматривает его лицо, знакомо наклоняя голову набок. И даже начинает первой: [2:57 AM] ville valo: что тебе рассказал отец? — Как опасно обижать его детей, — Дум-Дум усмехается невесело. — Особенно, младшую. Ви не улыбается. Или не Ви. Как ее теперь называть, все еще непонятно. Не лягушонком же. [2:57 AM] ville valo: что рассказал брат? От этого почти не коробит. — Примерно то же самое. Интересно, кого из них ты теперь боишься больше? Ее. Но Ви не верит. Качает головой. Дотрагивается на пробу, невидимо, как перышком. Пальцы самыми подушечками очерчивают выступы имплантов, повторяют рельеф и структуру. Звучат невесомо нежно, но Дум-Дум не ошибется, если скажет, что она уже прикинула карту его аугментаций, отыскала самое слабое место и сумеет ударить точно вовнутрь. Если захочет. Или нет?.. Он не торопится и не провоцирует новые вопросы; наблюдает за ней издалека, как плывущий по Сети, всеми позабытый искин. Бродит пальцами по белому бедру туда-сюда, прислушиваясь к дыханию, которое опасно разгоняется, как тогда — среди запорошенного песком остова Коридора Ужаса. — Я не хотела, — ее голос охрипший, низкий настолько, что все еще кажется дурацким сообщением в холо, — ничего из этого… для тебя, — пауза. — С людьми вокруг меня случаются плохие вещи, — еще пауза. — Я же говорила. — Ну, я почти не человек. Взгляд под ресницами темнеет, и светящиеся на скулах блестки делают его трижды печальнее. Поднять руку в успокаивающем, отводя в сторону высветленную прядь — правильно и нужно. Пустить в ладонь слабое тепло — кажется чем-то, похожим на безусловный рефлекс. Разве смог бы иначе. Ви улыбается. Так хрупко, что в грудной клетке дребезжит. Не верь ей. Она вынет из тебя душу. — Да, — ее улыбка становится глубже, безумнее; взгляд расфокусированный и пустой. — Да?.. Ви смаргивает. Поясняет: — Тебе подчиняется хаос. Дум-Дум думает о том, что по версии их обоих — отца и дочери — рассудок в коридорах потерял Янус. Дум-Дум соглашается с собой, что в сравнении с Ви — это малозначительное изменение, не заслуживающее особого упоминания. Не знает, откуда в голове берется картинка: маленькая девочка с двумя высокими белыми хвостами одна в комнате, незаметная за горами металлической рухляди на полу, в которой копается часами. Выуживает ценные запчасти, разговаривает с невидимыми призраками и улыбается чернильным теням. Собирает из ничего и ниоткуда костяк того, что однажды станет убивать по одному ее слову. Никто ей не мешает, никто не спрашивает лишнего. Никто не задумывается всерьез, получится ли. И зря. — Мы пытались подобраться к Молоту, — Ви размыкает губы. Стряхивает с лица и из голоса улыбку, как налипшую травинку; вынимает правду, как тянут из раны застрявший осколок пули. — Разными способами. Годами. Не выходило. И я предложила свою помощь. Проклятый дар. — Мальганг на это согласился? — Дум-Дум усмехается: возможно язвительнее, чем стоило бы, но первая мысль все равно та самая — как ты мог, это же твоя дочь. — Он мой отец. Не надзиратель. Голос у нее вздрагивает все равно, идет рябью, как растревоженная вода. Дум-Дум обнимает ее ладонями за бедра, приподнимая прозрачный шифон юбки, придвигает ближе к себе, животом к животу. Кажется, что нервный узел ее солнечного сплетения нехорошо пульсирует внутри. Замедленная бомба. — Молот знал про мое приютское прошлое, — она выговаривает почти по буквам, как будто бы каждая отнимает у нее процент заряда. — Про то, как меня продали Мальстрем. Про то, что я вхожа во внутренний круг. Про то, что я… — пауза, — совсем без металла. Нужно было лишь… убедить его в том, что в этом не было моей воли. Надавить на больное. Уже не такая маленькая девочка на коленях. Волосы, выкрашенные в прохладную лазурь. Залитые слезами глаза, потекшая серебристая тушь и дрожащие ресницы. Срывающийся на леденящих душу подробностях голос. Мольба в каждом надломленном жесте. Дум-Дум улыбается. Она выжила среди Мальстрем. Заставила их полюбить себя. Конечно бы она справилась. — Два года под прикрытием, — тон ровный и пустой, выхолощенный. — Молот поверил мне… почти. Не настолько, чтобы раскрыть свое присутствие. Или допустить до личного разговора. Но это было большее, чего мы когда-либо добивались. Дум-Дум понятия не имеет, как это — работать под прикрытием. С тем лицом, которое приделывают в банде, притворяться кем-то еще — довольно сложно. Ви замолкает. Теряется в мыслях — это знакомо и знакомо же пугает. Он подталкивает: — И тогда Мальганг попытался организовать сделку. — Нет… — она возвращается. Запинается, хмурится. — На Молота нельзя давить, он кошмарный параноик. Это было его личное пожелание: устроить встречу, в которой будут участвовать высокопоставленные Мальстрем. Может быть, хотел меня проверить. Или — убить кого-то у меня на глазах. — И Мальганг выбрал меня. — Нет. Тебя выбрала я. Она выдает это механически, как голосовой бот в ответ на команду. Потом — понимает. Отводит глаза, когда Дум-Дум удерживает ей подбородок пальцами и разворачивает к себе. Заставляет смотреть наверняка. Сил на очевидный вопрос нет, да она и не ответит, как не ответила на всю предыдущую бесконечность. Ви в ответ смотрит упрямо, не моргая, пока глаза у нее не начинают слезиться. Не выигрывает и не проигрывает. Делает вдох, чтобы продолжить как ни в чем ни бывало: — Отец согласился. Он хорошо к тебе относится, — невинное движение плечом, едва приподнятый уголок губы. Лицемерно и наигранно, почти безусловный рефлекс, но раньше он бы считал его за искренность. — Посчитал, ты сможешь за мной присмотреть. Как складно (нет). Дум-Дум знает, что может сейчас спросить. Например: почему ты? Что такого ты рассказала Молоту изначально, что он вообще захотел тебя слушать? Или: на кой ему сдался я? Как это связано с тобой? — Когда же все пошло по пизде? Ты безнадежен. Ви усмехается. Коротко, как будто зло. Непривычно задумчиво. Этот взгляд для нее слишком взрослый и не стыкуется, оттого и режет. — Когда Молот решил, что я влюбилась в тебя. Ни вдоха, ни выдоха. Она даже не смотрит на его лицо — опять — когда произносит это. Фраза слишком топорная в неприкрытой честности, одновременно с тем — обтекаемая. Всего лишь не к месту озвученное мнение какого-то старого параноидального хера, которое может значить ровным счетом ничего. С другой стороны: — Поэтому я на ножах с Макс-Так, — Дум-Дум чуть сильнее вдавливает ей в бедро черный, как обугленный палец, — Инквизиторами, — второй, — “Когтями”, — третий, — и меня дважды чуть не обнулили?.. Ви не отодвигается от его руки, поджимает плечо. Кивает наполовину. Нет. Да. Наверное. Ее слова хладнокровные и хрустят осколками под языком. Выражение лица, как вымытый водой акварельный холст. Дум-Дум верит ей — как бы — но… Молот поверил ей тоже. С ее слов. Ви поворачивает голову обратно и приближает взгляд — снова подносит к горлу лезвие. Кожа, высвеченная алым от его собственных модов, как сколько-то часов назад вымазанная чужой кровью. Видна каждая мимическая морщинка, царапинка на виске, трещинки в уголке губ, ресница, упавшая на щеку — угадай на какую и загадывай желание. Человеческая. Насквозь живая. Абсолютно натуральная. Что-то подсказывает: ей не стоило сегодня находиться там, светиться и рисковать прикрытием ради никому ненужного киборга. Что-то подсказывает: причина подобного жеста не только или не столько в Янусе. Это льстит. Или она просто любит убивать. Или так. Дум-Дум не собирается уточнять. Ни первое, ни последнее. Не тот город и не те люди, чтобы задавать подобные вопросы и после — верить озвученным ответам. — Вообще-то, — тянет Ви спустя тысячу миль молчания. — Ты пропустил свои похороны. Дум-Дум разглядывает ее взявшуюся из ниоткуда непроницаемую улыбку на органических губах. Чистый металл. — И еще у тебя есть своя урна в колумбарии… Хочешь знать, что на ней написано? Он перехватывает запястье с фиолетовой фенечкой у своего лица, отводит в сторону. Этого запястья слишком мало, чтобы почувствовать пульс. Взгляда, напротив, так мучительно много, что загоняет на глубину без света и кислорода. — Не хочешь пояснить что-нибудь еще? Дум-Дум не в обиде (он же работает с Ройсом); просто интересно, есть ли внутри этой улыбки что-то… что-то еще. С такого расстояния он мог бы облизать ей лицо языком — или откусить его нахер — не меняя положения головы. Ви не пытается забрать свою руку и не пытается закрываться. Не отодвигается. Наконец отвечает: — Нет. Молчание упругое, как перезрелый плод. Ударь поострее и брызнет во все стороны. Ты ждешь продолжения? Его не будет. Ви просто смотрит безо всякого выражения. Безо всякого выражения трогает взглядом, забираясь под каждый механический сустав, выскабливая изнутри остатки живой плоти. Ее самой слишком много в этом прозрачном воздухе, пропитанным со всех сторон вычурными цветами шизофренической квартиры, которая даже необязательно принадлежит ей. — Ты знаешь мое имя, — говорит она вдруг, и голос — голос такой, как в тот самый первый раз. Талая вода в захлебывающихся легких. — Мою семью. Приют, из которого я сбежала. Ты пробивал на меня интел, хотя я впустила тебя в свой дом. Ты видел… Ты видел. И ты хочешь узнать что-то еще? — Восемьдесят три процента аугментаций, — он ухмыляется. — Не то чтобы я умею останавливаться. Ви тянет уголок губы в улыбке. — Как и я. Ее палец упирается ему в плечо, ведет вдоль проводов вниз-вверх-вверх-вниз-наискось. Останавливается. — Ты рисковал, — она наклоняет голову, — когда ставил это. Рискуешь до сих пор. Нервная система… — Я знаю. — Не любишь говорить об этом? Дум-Дум откидывает голову на спинку волосатого кресла. Под затылком, кажется, открывает лепестки плотоядная мухоловка — еще секунда и проглотит его череп целиком, чавкнет довольно. — Не люблю выслушивать очевидное, — сбрасывает тембр голоса. — Мнение дилетантов раздражает. Что скажешь ты? Ви возвращает взгляд ко взгляду. Слишком быстро. Неуловимое движение глаз, как вспышка. Как будто не ожидала, что он признает ее мнение, поставит на одну ступень со своим. Хмурится теперь совсем серьезно. Становится нормальной. Наблюдать за этим практически больно. — Отец, — начинает, и упоминание все еще режет, когда стыкуется в голове с образом, — хотел поставить такой же. Лет пять назад. Но передумал. Для этого нужны правильные наркотики, так? Химический и гормональный баланс. Безошибочно подобранные компоненты и филигранная рецептура. Обоюдоострое лезвие, по которому непросто идти, не поранив ступни, но когда они целиком из металла, то какая разница, ведь так?.. Дум-Дум улыбается вместо ответа — чуток гордо, чуток насмешливо. — Янус, — Ви продолжает, как человек уже сунувший ногу в ледяную воду, — рассказывал, что с твоим появлением в банде, ребят с иммунным отторжением стало меньше; что… ты знаешь, как с этим обращаться. Дум-Дум задумчиво качает головой в такт ее словам. Ведет пальцем вдоль скулы, смазывая блестки. Они оседают на черном металле, въедаются вовнутрь разноцветной кислотой. Хорошая маскировка, отвлекает и путает зрение. На дает рассмотреть глаза и мимику. — Дум-Дум?.. Он фокусируется на ее лице вслед за голосом. Ему не нужно поворачивать голову или поднимать глаза, и на его лице ничего не меняется, но Ви вздрагивает все равно. Чувствует. — Пожалуй, — соглашается. — И ты… — вопрос похож на отрубленную конечность. Несуразный, нецелый и кровит. И вот это — важно. То, что она спрашивает сейчас своим голодным взглядом — важно наверняка и настолько же искренно. — Я превысил степень допустимых аугментаций на семнадцать процентов. Критическую степень, mi amigo. Ви приподнимает брови, действительно изумленно. Никаких гримас и жеманных улыбок; никаких идиотских подначек или попыток облизать ему лицо. Пугает. Все еще. Трогает осторожно: — Ты говорил у тебя полный индекс. — Ну, он не сразу таким был. Его маленькая гордость. Говорить о ней с такой простотой — оказывается по-настоящему сложно. Несложно — было бы представить ее реакцию на эту фразу. Несложно, но в этой квартире реальность слишком цветная и выгибается мыльным пузырем. Ви вспыхивает-вздрагивает целиком. Недоверчиво косится ему на грудь, будто не запомнила его комплектацию, даже не требующую клейма мастера, вдоль и поперек. Профессиональное уважение и детское любопытство смешиваются во взгляде пополам напополам. Недоверие, надежда и страх. Когда она поднимает глаза, Дум-Думу чудится вкус оголенного мяса на языке и потом — …Девочка все с теми же белыми хвостами, с израненными в кровь руками, испятнанными синевой до самых локтей. Слезы отчаянные, соленые и злые. Единственная из всей семьи — не. Единственная из всей семьи, у кого не получается и уже не получится никогда. Слабое звено, уязвимое нервное окончание. Неродная и недостойная. Какого хрена он видит все эти картинки, как бабка-провидица. Какого хрена с ним это вообще происходит. Дум-Дум нехорошо сжимает челюсть. Не отводит взгляд, но глаза Ви в ответ все равно вспыхивают болью, будто если он сейчас отвернется — она потеряет все. — Это не одно и то же, Ви, — говорит вкрадчиво, насколько механически способен. — Я хожу по краю. Уже много лет. Но я изначально — мог на него подняться. Высокий индекс можно увеличить, если пожизненно посадить себя на химию. Нулевой… Даже говорить об этом странно. Природа не любит абсолютного, а нулевой индекс — это чистый белый и ни оттенком больше. — Тебе подчиняется хаос, — ее голос сломанный, как тряпичная игрушка с перекрученной проволокой. — Разве ты не можешь подчинить его в других? У нее сухие прозрачные глаза и маленькая родинка под подбородком, которую не замечал раньше. Запястье в руке дрожало бы, не держи он его в механическом захвате. Колени по обе стороны от бедер вжимаются в него с силой, которую он не способен почувствовать — но на человеческой коже, с металлом несовместимой, он уверен, уже расцветают лепестки синяков. Цельноорганическая и одновременно с тем — далекая от собственного тела на величину ненормально высокого болевого порога и мечт об аугментациях, которые многие считают уродством. И не без причины. Дум-Дум подбирает слова и знает сам, как это невозможно. — Ты сорвешься, Ви. — Ты этого не знаешь! Взяться за ее вторую руку, подтянуть к себе, замкнуть в нерушимом капкане, от которого у нормальных людей начинается паническая атака. Сказать безвозвратное: — Твой уровень нестабильности даже выше, чем у Януса. А Янус — уже киберпсих в терминальной стадии. Ее взгляд проламывает ему душу. Злой. — Это из-за меня, — она срывается до хрипа. — Я таким его сделала. И… — Не лги. Он был безумен, и ты видела это. Потому и полюбила. У нее дрожат губы от безысходности, бессильной ярости и такого лютого отчаяния, что его можно почувствовать до горечи на языке и проглотить, раздирая горло в кровь. А потом — все. Она разбивается у него на руках, как склянка с подогретым медом. Льнет ближе, вытекая из захвата и обвивая за шею руками, пока он путается в ее намерениях, не успевая реагировать. Утыкается губами в ухо, царапаясь зубами о декоративные импланты. Чем подобное заслужил — все еще непонятно. — Я не видела отца восемь месяцев, — шепчет лихорадочно, и ее тело в объятиях металла дрожит и бьется в такт зашкаливающему пульсу. — Брата — шесть. Мы боялись, что… что… Дум-Дум пытается повернуть к ней голову, пытается заглянуть в глаза, но она отворачивается и прячется за него же самого, впитываясь в это проклятое кресло. Жмется ближе, будто хочет, чтобы ее раздавило гидравлическим прессом его тела окончательно. — Эта сделка… это… был такой удобный предлог вернуться домой… Увидеть кого-то из них… Домой, боже. Боже. — …этот канал между… между мной и Янусом… мы отключаем его, чтобы нетраннеры Молота не могли отследить. Это как… дышать без воздуха. И я… постоянно рассказываю ему, им всем, как они мучали меня в детстве, чтобы он верил… Что-то придумываю… такое. У меня хорошее воображение. Мне кажется… может, так и было на самом деле? Вдруг они?.. Я ведь могу не помнить всего… Дум-Думу кажется, что еще пара секунд — и у него на руках останется лишь морская пена. Почти не справляется — ни он, ни его хваленые импланты с семнадцатипроцентным превышением. Все еще даже отдаленно не способен понять, о чем она говорит и что это такое — дом. И все равно: — Это не так, — отвечает хрипло, даже сам почти верит в это. — Они погибнут за тебя, Ви. Ты Мальстрем. По крови. Собственные слова стучат в висках. Сначала от ирреальности того, что говорит и кому это адресует, потом — от осознания. Такая простая истина. Мучительно-очевидная с самой первой встречи. Она своя, эта маленькая голубая лягушка с блестящими скулами и серебряной тушью. По-настоящему взращенная в диких джунглях Мальстрем с самого детства, хоть их обоих и продали сюда посмертно. Она своя и с ней можно быть собой. В самых черных из смыслов, которые только способна породить мятежная душа их клятого клана смертников. — Н-не могу поверить, — шепчет Ви потерянно, не замечая или не желая замечать, как, захлебываясь, разгоняются механизмы у него в груди. — Что исп-портила все… после стольких… усилий. Из-за тебя. Да, расслабленно думает Дум-Дум, пожалуй, открывать эту дверь действительно не стоило. Говорит: — Ладно. Ви сглатывает следующую фразу, как человек, посреди истерики обнаруживший, что в комнате есть кое-кто еще. Был все это время. Сглатывает следующую фразу, потому что его присутствие в этой квартире казалось ей не более, чем миражом. Но миражи имеют свойство оборачиваться самыми лютыми кошмарами. — Л-ладно?.. Ему нужно было вырвать язык еще до того, как он начал говорить. Или — до того, как подумал. — Процентов пятнадцать, — честно прикидывает, глядя на нежную светлую кожу поверх ее скулы. У него самого такой никогда не было. — Край — двадцать. Понадобятся опыты на тех, кого не жалко, филигранная диагностика, очень чистая химия и неебически дорогой хром. Это же невозможно. Ты буквально обещаешь, что – Ви как будто бы думает о том же. Молчит у его уха. Так громко, что за этим молчанием не слышно даже краткого шуршания одежды, хоть бы и через его навороченные датчики. — Если Мальганг узнает, я закончу в шахтах с зашитым ртом, а ты погибнешь от перегруза или иммунной атаки, — продолжает, можно сказать, обыденно. — Так что предлагаю не делиться, пока не… станет слишком поздно. Сколько минут? Две, три, десять? За сколько минут он согласился на просьбу, после которой нормальные рипперы захлопывают дверь у тебя перед лицом? Только не говори, что тебя разжалобил этот неизвестно насколько искренний срыв. — Только не говори, что тебя разжалобил мой… Дум-Дум усмехается, срезая фразу до основания: — Нет. Я бы не стал предлагать такое человеческой девчонке, но ты — одна из нас. Значит имеешь право. И значит выдержишь. В конце концов, она ведь — Лилит. Ты сошел с ума. Сошел с… Ее лицо выплывает сбоку, слишком близко, так что моды фокусируются через раз, путаясь в размытой картинке. Соль, вода и долбанные блестки. — А если я… сойду с ума? Дум-Дум соображает не сразу. Хмыкает и отсчитывает про себя, пытается успокоиться; конечно же не выдерживает. Металлический остов его тела срывается в дребезжание, отдаленно похожее на смех. — Что значит «если»?.. Ви в ответ робко улыбается. Все еще не верит или путает реальность со сном. Рассеянно обводит взглядом каждую нечеловеческую линию его вышлифованного до безжизненности металла. Отсветы имплантов и пирсинга падают ей на лицо зайчиками. Кажется, что уже забыла собственную просьбу по цене жизни и смерти, перезагрузилась, как дроид с ограниченным объемом оперативной памяти. — Я бы сделала по-другому, — говорит, запуская пальцы ему в плечо — там теплый металл и механическая смазка. Кажется, собирается пересобрать его целиком и заживо. — Энергоэффективнее, пусть и в ущерб силе. — Сделай, — усмехается Дум-Дум. — Только если сломаешь — не сможешь со мной играть. У нее все еще взгляд. Нечитаемый и странный, как проступающее через чернильные разводы лицо, которое прячется, стоит на него взглянуть. — Ты не боишься меня? — спрашивает серьезно. — Почему я должен? — Потому что я выжила среди Мальстрем, — равнодушная констатация. — Без грамма металла. Потому что делаю то, что хочу. Потому что мой отец и брат сожрут тебя заживо, если решат, что ты опасен. Дум-Дум лениво улыбается. Да-да. Умалишенные всегда так делают — улыбаются тому, что сведет их в могилу. Ее защитная реакция почти забавна. — А ты? — склабится. — Во мне все же до черта красного. Ви озадаченно поджимает губы, тут же вспыхивает. — Что за глупые сказки! — Твой брат и твой отец — единственные в банде, лишенные алых цветов Мальстрем. Интересно, почему так. Пальцы у него в плече мстительно пролезают глубже, сминают провода, выводя на экран алерты о незначительных повреждениях. Дум-Дум тихо смеется, и Ви это как будто бы раздражает и веселит одновременно. — Кровь сводит меня с ума, — пожимает она плечом. — Янус часто себя резал, пока был человеком. Мне всегда казалось, что мои руки в его крови по локоть, — поднимает взгляд, забывая вынуть руку из его внутренностей. — С тех пор как выяснилось, что я… никуда не гожусь — он заразился маниакальным желанием стать бессмертным. — Ну, у него неплохо получается. Она фыркает. Разумеется, несогласно. — А что бы ты сделал, если бы нулевой индекс — был у тебя? Дум-Дум равнодушно ведет плечом. — Подчинил бы металл иным способом. Было бы странно не подумать о том, как они похожи. Несмотря на и вопреки. — Ты понимаешь, что будешь зависеть от меня? — спрашивает Дум-Дум вразрез темы. — Гораздо сильнее, чем сейчас от кого угодно. Ви отвлекается от его внутренностей; смаргивает этот простой, брошенный вразрез последней фразы вопрос. Хмурится. Дум-Дум лениво тянет пальцами вдоль ее лодыжки, заводит под колено, цепляя нервные окончания под тонкой кожей уже отработанным движением и в какой-то раз за сутки. Наблюдает разом закушенную до крови губу и упрямый взгляд. Его становится все меньше, пока он перебирает пальцами, и веки Ви, подрагивая, послушно опускаются. Думает о том, что всего этого — если у него получится — больше не будет. Думает о том, что будет что-то другое. — Придется слушаться, — хмыкает, ведет вторую ладонь вверх, вдоль ребер. — Химия, импланты. Сколько и когда. Если хочешь, чтобы получилось. — Как будто я сама не зна… — Не знаешь. Она фыркает в ответ, тут же проглатывает вдох и выдох. Его левая рука уже минует беззащитное горло и поддерживает ее под шею, когда голова Ви опасно отклоняется назад; правая — стягивает с ее груди ткань, и та послушно рвется под выдвинутыми из пальцев лезвиями. Все еще кажется, что немножко слишком. Все еще кажется, что она вспорхнет с его колен, испуганно взмахнет ресницами и выбежит из комнаты, хлопнув дверью, как сделал бы любой здравомыслящий человек. Они не обсуждали ничего из этого и не придумывали стоп-слова, как в сраных «Облаках». Но оно все равно — работает. Несмотря на и вопреки. — Перестань, — блестящие губы сладкие, с тошнотворным химозным ароматизатором и мажут его собственные, когда она шепчет-целует воздух у его лица, — так много думать. — Кто-то же должен. Ви хмыкает. Тихо, мягко, плотоядно. Замирает на мгновение, то самое невозвратное, заполненное мыслью, которую нельзя было думать. Дум-Дум почти не удивляется, когда получает запрос на внешнее подключение. Запрос на внешнее подключение звучит как то, что разрешать не стоит ни в коем случае. Отвечает утвердительно. Это — — не должно быть так. Она не должна знать его механические рецепторы так, будто сама их подключала. Не должна чувствовать грань, за которой «нет» и до которой «да». Не должна понимать, как работает полтора центнера этого металла и как сделать так, чтобы вырвать из него очередной капитулирующий хрип, пугающий сам по себе. Догадаться, что к чему, даже сейчас — несложно. — Сколько ты меня сканировала? — скрежещет Дум-Дум сквозь накатывающие спазмы. — Нисколько. Ложь. — Мне было интересно, — ее руки уже на пряжке ремня, и Дум-Дум поддерживает ее под бедра, приподнимая, пока она возится с ним на грани полубессознательного, — как ты работаешь. Мысль запоздалая и ломается внутри, как окисленный контакт. — Конечно же у тебя есть доступ к внутренней базе. — Конечно же да. Во внутренней базе чертовски много чертежей и схем. Буквально постраничное описание того, как сделан каждый из них. Наследие Мальстрем. Хороший механик разберется, если дать ему должное количество… — Это н-невозможно изучить за пару недель. Блять. — У него дрожит голос. У него дрожит голос?.. Ви — где-то на периферии видимого спектра — задумчиво наклоняет голову вбок в знак насмешливого согласия. Смотрит сверху-вниз чуть влажными жадными глазами и почти не трогает его руками. Ей вовсе не нужно объяснять, насколько нема большая часть того, что заменило ему плоть. Это невозможно изучить за пару недель. Это невозможно изучить за месяц. Даже за полгода это — Импульс проваливается внутрь ледяным шариком, стукается о металлические стенки, нащупывая остатки нервных волокон. Взрывается оглушительно и вдребезги. Это нечеловеческое ощущение. Электрическое. Ледяное. Эксперимент, который над ним ставят и который удается все лучше и лучше. Дум-Дум все еще помнит, кто он такой, как его зовут и как отрубить доступ к своим мозгам. С человеческой точки зрения это, наверное, звучит, как пощечина или попытка оттолкнуть. Ви ожидаемо вспыхивает раздражением и колючей обидой. — И как давно… — он удерживает ее за бедра (не слишком сильно), пока она выворачивается (без особого желания), — …ты меня сталкеришь? Еще один порванный вздох — скорее испуганный, чем оскорбленный. — Я не… — Давай-ка честно. Ви замолкает упрямо и смотрит ему зачем-то в плечо. Эта пауза пустая, задумчивая. Дум-Дум вспоминает: не специально, просто мысль, как обычно, шарашит из ниоткуда прямо в висок. Плечо. «Конфетти». Огромная, тогда еще — кровопотеря. Какой-то придурок с силовой пушкой. Скрежет и глухая тень с длинным хвостом за спиной. Душная темнота и выстуженный лазарет. Риппер в тусклых очках. — Ты прикрыла меня тогда. И почему мысль об этом хуже охлажденного азота. — Кицунэ. Я не участвую в разборках лично, — это звучит горько. — Обычно не участвую. — Но?.. — Я же тебя не трогала, — она поднимает взгляд на сколько-то дюймов, целится аккурат ему в скулу под нижние моды. Странное дело, он вырезал себе глаза, только они никуда не делись. — Не думала, что… — прерывается, поджимает губы. — Не думала — что? — Какая разница? — Ответишь — покажу настройки своего Сандевистана. Пресвятой Сильверхенд, как же это было тупо. Ви фыркает, все еще не смотрит ему в «глаза». Поджимает плечи, будто ей за воротник падают ледяные капли. Еще один слой снимается с нее, как кровоточащая кожура, и он все еще — ни разу не последний. Отвечает ровно: — Не думала, что ты на меня посмотришь. Звук бесцветный, тихий, как треснувший от перепада температур бокал. Вроде и понятно, во сколько ей это обходится. Вроде и понятно, откуда берется и лезет то ложное и кривое, как вздыбленная от удара вода. Вроде и понятно, что здравого смысла во всем этом ноль. А что говорить… а что говорить? — Тогда — вряд ли, — честно соглашается. — Я себя поднимал, о девчонках как-то не думал. Тем более о таких. И в общем-то — по той же самой причине, озвученной репликой выше. Ви качает головой, улыбается задумчиво. — Я помню. Это жутко. В принципе. Если в целом и по меркам банды — все еще в пределах нормы. Все что угодно — в пределах их нормы. Но хоть убей — он не помнит. Косой взгляд из-за плеча, невидимая тень, касание, похожее на порыв воздуха. Он знает, как выглядит слежка любого уровня, как она колется под лопаткой, даже если в последней не осталось ни единого нервного окончания, и все же — Ничего. На каких измерениях нужно ходить, чтобы тебя не видели? — Почему сейчас? Ви хмурится на вопрос, задумчиво отщелкивает и защелкивает какой-то неизвестный ему самому провод над ключицей. Как будто бы правда не понимает. — Серьезно, — он усмехается. — Момент худший из возможных, чтобы… что-то начинать. Свалиться мне на голову, будучи в рабстве у адепта чистой крови и под прикрытием. Рассказать… все это. — Ты ищешь логику, — она улыбается почти печально и снова серьезно — снова так, что механизмы внутри тревожно постанывают, путаясь в Ви, Валери, Лилит и еще скольких-то именах, которые она не никогда не назовет. — Ее нет. Я просто так хочу. А когда я чего-то хочу — я это делаю. Ей и всем тем, кто у нее в голове — нужен хороший психиатр. Для начала он нужен тебе. — Почему не Янус? Ее брови удивленно взлетают, руки — опускаются беспомощно. — Только не говори, — хмыкает Дум-Дум, машинально перехватывая ее пальцы без явной причины; начинает — блять — поглаживать, — что тебя останавливает ваше формальное родство. — Оно не формальное. Гораздо большее, чем у многих… Но он слабее меня. Разве непонятно? — Он отдал за тебя рассудок. — И это не прибавило ему сил. — Ви наклоняет голову. Медленно. Смотрит, не мигая, когда говорит: — Ты иной. Xenesthis immanis. Паук-птицеед. Откуда, блять. Откуда она вытащила еще и это. Кажется, сейчас она ответит на что угодно. Любой вопрос, хоть про сотворение мира — она расскажет. Нужно только спросить. И как-то жить с тем, что ты услышишь. Ви наклоняется. Опускает веки, и ее глаза гаснут, прежде чем свет в них взорвется ультразвуковой. Целует так нежно, что почувствовать не мог бы, даже будучи человеком, но — Но импульс извне бьет прямо в мозг, расцветает морозными лепестками. Сплетается с тем, что он видит. Это почти, как…. Почти… Как если бы он мог чувствовать. Пальцы выскальзывают из его хватки, поднимаются от запястья вверх вдоль синтетических вен. Следом — в ядре двигателей ветвится ощущение. Наверное, не похожее ни на что, что могло бы ощутить органическое тело. Оно страшнее. Пронзительнее. Вывереннее. Она привязывает тебя к себе. Она может сжечь ему мозг. Может быть, оно того стоит. — Помоги. Дум-Дум машинально поддерживает ее под бедра, потому что у нее самой дрожат колени и мышцы; наблюдает со стороны, как мерцает прозрачный шифон, когда она подцепляет его пальцами, приподнимая; как она придерживает его член второй рукой, прижимая к своему животу, и трется о него кожей в бессмысленном недоакте. И от этого все еще не так сильно бьет в мозг, как то, что было до. Выделить сколько-то процентов процессора на механическое действие рук — вверх-вниз — несложно и незатратно. Непривычно медленно, но он не торопит. Она трогает невидимыми пальцами его систему в каждом дюйме движения, и это требует концентрации и сил — особенно, человеку. Скользит вдоль его тела вверх и вниз своим обнаженным, использует его, как вибратор, как хорошо отлаженную игрушку, приобретенную исключительно для личного удовольствия. Эта мысль — выкручивает даже сильнее, чем все остальное. Ее слова — тоже. Про то, как чертовски хорошо он собран; насколько безупречен каждый его кастомный имплант и какая он ахуенная машина в буквальном, блять, смысле. И ей даже не нужны наркотики, чтобы провалиться в преисподнюю обоюдных фантазий, постукивающих голодными клиньями металла. — Быстрее, — она шепчет ему в ухо, или в мозг. — Уверена? Будет… — Просто, блять, сделай. …если ты сделаешь ей больно способом, который ей не понравится… Кажется, таких способов не существует. Кажется, она готова сделать с собой что угодно, чтобы перестать быть человеком, которым она уже не является. Не вовремя, но приходит мысль — а как там Янус? Ублюдку, должно быть, очень неприятно, если он действительно отслеживает, что происходит с его сестрой. Это греет. Ви хмыкает. Очередное невозможное не-совпадение. Она не способна физически выдать нужный ей темп, он — да. Она легкая, с его точки зрения — практически прозрачная. Эфемерная. Все еще здесь. Слишком не-красная и не-черная, чтобы полностью вплавиться в его металл, хотя по температуре — близкая к этому. Светлая кожа перед модами мерцает в свете потолочных ламп — сумрачных и разноцветных. Ви начинает терять концентрацию, и ее импульсы в его мозгу превращаются в лопающиеся шарики. Еще пара минут, и ему сорвет контроль. Еще пара минут, и он выгорит. Обоюдное уничтожение. — Ты красивый, — она прижимается лбом к его, пытается смотреть из-под опускающихся век. — Как падший ангел. Как на это, блять, отвечать и что? Блестки и пот, и все это липнет к металлу-синтетике-пластику, оставляет следы. Голос в голове, которого было так много, исчезает, отдаляется эхом. Мир становится стеклянно-прозрачным, и от того, что видит — не получается даже кричать. Ослепительно обнаженная, блестящая от пота, текучая, как вода в окровавленной реке. На ее коже слишком много свежих отметин, которые он предпочел бы не оставлять, если бы знал, что делает. Карта их диалога. Ви перехватывает его взгляд сквозь ленивое движение своего тела, смотрит сверху-вниз, чуть запрокидывая подбородок. Улыбается. Похожа на нечеловеческое существо, сошедшее с осквернённой иконы. Будто кожа и плоть сходят с ее бессмертной души, лопаясь, как старая кожа на змеиной линьке. Эту Ви он не знал раньше. Не целовал и не занимался с ней любовью. Возможно, даже ни разу не разговаривал. Лилит. Темная матерь. Куда ты будешь бежать теперь? А надо? — Иди-ка сюда, — хрипло отзывается Дум-Дум. Притягивает ее к себе вплотную кожей к хрому, вжимает в почти свою душу, от которой и так ни черта не осталось. Запирает внутри металлического каркаса, как в клетке. Замедляется против всяческой логики. — Смотри мне в глаза. И она понимает его правильно. Она тоже их видит. Прозрачная капля беспомощно стекает с ее виска, вдоль линии челюсти, к подбородку. Он видит ее полуоткрытые губы, как они вздрагивают на каждом его движении вверх — чуть более резком, чем нужно; как вздрагивают ключицы и мягкая грудь, как поднимается реберная клетка и поджатый живот, когда он не входит внутрь, взглядом доставая до сердца. Она близка к тому, что люди называют оргазмом. Он тоже. Но это все еще — обоюдное уничтожение. — Хорошая, — он улыбается отчетливо так же, как она минуту назад. Чудовищно. Безумно. Ей это нравится. — Пусть и все еще играешь в куклы. Ее глаза сейчас пронзительно-светлые, широко распахнутые. Уязвимые. Она впускает его. В душу, если она у нее есть или всего лишь в мозг. Это Валери — наверное. Знакомиться с ее демоницами сложно. Отыскать настоящую — тем более. — Еще чуть-чуть, да? — он склабится. Она всхлипывает и пытается кивнуть. Вцепляется ему в грудной имплант, царапая металл ногтями, в остальном оставаясь неподвижной, как твердеющий в литейной форме сплав. Подчиняется равному, отпуская контроль, и для них обоих это довольно новое ощущение. Дум-Дум перехватывает ее оргазм почти на грани, вжимает в себя; чувствует (чем блять?..), как ее органическую систему выворачивает наизнанку. Даже почти завидует. Отключается сам, впитывая ее нервные импульсы и отражая их обратно, и этот процесс выглядит бесконечным. Еще он думает. У нее есть фора. Непомерная, гигантская фора длиною в годы, пока она изучала его из тени, а он собирал себя, как конструктор лего. И еще о том, что догнать ее — он уже никогда не сможет.