15

       Не привык просыпаться в чужом — ни в доме, ни в постели, ни тем более на, блять, ядовито-синем надувном матрасе с пупырышками. С другой стороны, это же не пол. И на нем даже есть простынь, еще теплая. — Привет, — говорит Нибелунг, дозвонившийся всего-то на девятый раз. Его волосы похожи на расколовшийся айсберг и не влезают в экран. — Надо поговорить. Эль-Камино-роуд. За промпарком. Сиреневый дом с кактусом у дорожки. Раньше, когда у Дум-Дума еще было лицо, его предложения были длиннее и не всегда оканчивались точками. — У меня Макс-Так на хвосте, — предупреждает Дум-Дум без уверенности. — Это вряд ли, — летаргически ответствует Нибелунг. — У людей с хвостом из Макс-Така обычно не хватает головы. Нибелунг может рассказать об этом довольно много. Дум-Дум не имеет привычки торопиться даже на личные похороны. Обходит квартиру по контуру, рассматривает в тусклом утреннем свете. Жалюзи на единственном окне опущенные и перекошенные, потому что сломанные. За разноцветной шелухой местных декораций — серые стены и просматриваемые сканером ловушки. Встроенный шкаф полупустой, и дверца в нем чистая, без отпечатков. Какой-то тайник, какой-то сейф, не самая удобная нетраннерская ванная в помещении, отделенном задвижной дверью, и полуразобранные ящики с патронами для снайперки у холодильника. Выходит из квартиры спустя полчаса, пережив раскаленный душ с очень странной регулировкой температуры, которой нет. Ви нет тоже. Нет записки, сообщения в холо и пряно-терпкого запаха кофе. Это почти и вопреки сводит жилы — ровно пока в той же душевой не обнаруживается профнабор техобслуживания “для самых аугментированных”. Кстати, он кастомный. Твой похуже. В происходящем еще меньше смысла, чем до. Его никто не держит в контейнере для грузоперевозок, не прячет в фургоне, не запирает на складе. Копы привычно оглядываются вслед, как на парня с терминальной стадией черной оспы; отодвигают свои пластиковые стаканчики из-под кофе с водкой, поджимают плечи и отворачиваются. Местные фрики, которые как бы живут в мегабилдинге, но скорее в его коридорах — пялятся вслед как семилетки на конструктор, который мама тебе никогда не купит. Макс-Так, “Когти”, кто там еще — Их нет. Никого, ни единого кастомизированного ублюдка с кислотным дыханием и по-волчьи высунутым языком. Может, тебе вчера привиделось, потому что ты разрядился. Он снова безымянная ухмылка местного психопата, и они оба нахер никому не нужны. В Санто-Доминго пыль, солнце и триколор со звездочками из глаз. Дум-Дум выруливает с одной одинаковой улицы на другую, арендованный у расторопной шпаны “Мул” с тонированными стеклами шуршит гравием и мусором, перемалывая его в печенье. Сиреневый дом в конце Эль-Камино-роуд трехэтажный и скошенный, у дорожки торчит засохший кактус с желтым бантиком. Спину узнаваемо щекочет: Дум-Дум оглядывается назад и вверх — Нибелунг на далеком верхнем этаже корпоратского недостроя. Черно-белые локти на перилах, в углу гладкая матовая Цунами «Нэкомата» и пара ящиков с патронами. Наблюдает равнодушно, приклеившись прицелом, и его синтетические веки не движутся. [01:04 PM] whitecat: хвоста нет. Лифта, впрочем, тоже. С высоты Санто-Доминго похож на узор, сложенный из упавших костяшек домино — неумелый и покрытый пылью. Пыль поднимается в воздухе взвесью, и далекие машинки плывут в ней, как доисторические космические корабли. “Мул”, припаркованный под кактусом, прячется в этой пыли, как аллигатор в болотах Амазонки. — Хорошее место, — соглашается Дум-Дум, добираясь до конечной, откуда корпораты арасаковского промпарка выглядят, как и должны — бегающими крысами. Хватка Нибелунга все еще крепкая, и глаза слегка косят. Он все еще считает, что Дум-Дум мог бы выбраться из той ситуации, стать кем-то, кто не сажает людей на “глиттер” по воскресеньям, не угрожает им пушкой ради прикола по субботам и не вскрывает наживую по всем остальным дням. Морган же вот смогла… как бы. Дум-Дум не в обиде. Они оба в том возрасте, когда общаешься с людьми, потому что они единственные, кто остался рядом — или в живых. И если вы знаете друг друга достаточно долго, это называется дружбой хотя бы потому, что не нужно объяснять всю свою историю с блядского ее начала. — На тебя был приказ, — говорит Нибелунг, проваливаясь в жуткое желтое пластиковое кресло. — Его откатили. Ночью. В час двадцать три. Чуть позже того времени, как Мальганг вытащил тебя из подвала. Дум-Дум проваливается во второе. Металл неприятно скрипит о пластик, оставляет серые рытвины. Банка пива из переносного холодильника ледяная и исключительно для него — Нибелунг не пьет, завязал с дурными привычками сразу после МТ, со всеми разом. Эффект взрыва будет красочнее золотой дозы “глиттера”. — Причина? — Официальное письмо сверху. Теперь ты “белый”. Внутренняя жаргонная хрень солдатов Макс-Так. Учитывая их эмоциональный и психический диапазон — составляет примерно его половину. — И что это значит? — Ты теперь невидимый. Неприкосновенный. — Делает паузу, и что-то подергивается в его лице — улыбка, должно быть. — Как корова вагю. — Смешно, ахренеть. Сука, но это и правда смешно! Дум-Дум покачивает банку в пальцах, в тон его движению покрякивает фанерный лист на соседнем здании. На бетонный пол падает странной формы тень, как будто за ширмой недостроенной стены стоит вешалка с театральным нарядом. Нибелунг смотрит туда тоже, щурится. На нем броня из черной кожи и белые символы куда не посмотри — рунические обереги. Если Морган ебанется чуть больше, принесет его в жертву Одину. — Я ушел из МТ из-за тебя и Морган, — говорит Нибелунг, парализуя тень взглядом, но та не движется и не дышит. — Не хотел однажды получить заказ на вашу безмозглую башку. Как видишь, не зря. Да-да, ведь Макс-Так — исключительно добровольная благотворительная организация, от членства которой ты можешь отказаться в любой момент. Прямо, как от Мальстрем. — Ты не ушел, — цепляет Дум-Дум. — Тебе разрешили. Если стая выпустила тебя на ту, другую сторону — жди, когда она придет за тобой вся целиком, чтобы закрыть счет. Впрочем, все наркоманы думают одинаково. — Хорошо. Мне разрешили. Как это относится к тому, что ты меченый? — Никак. Было бы оскорбительно не оказаться под прицелом твоей братии хотя бы раз. — Тебя пасут гораздо дольше, — безжалостно добавляет Нибелунг. — Я так думаю. Видел файлы. Они должны были долго копать, чтобы вытащить все это. — Например? — Знают твое имя, — пожимает плечом в льдисто-белом наплечнике. — Возраст. Генетический профиль. Психологический анализ в динамике, расширенная диагностика… — Обычный учет потенциальных киберпсихов. — Мы не тратимся на то, чтобы составить социальный портрет каждого киборга, — говорит Нибелунг в настоящем. — Не то чтобы это слишком дорого, просто обычно нам неинтересно, о чем мечтает и чего боится будущий труп. С другой стороны. Да, я не могу подтвердить, как много таких портретов существует на твою… банду. У меня нет доступа к базам. Только к людям. Дум-Дум прогоняет в памяти последние пару недель, потом еще и еще, и еще. У этого дерьма должно было быть начало. Триггер, невидимая леска, которую он задел, даже не заметив взрыва за спиной — и теперь цепная реакция разносит ему жизнь ускоряясь по экспоненте. Ты принципиально игнорируешь слона в комнате?.. — Как это работает? Нибелунг косит на него глазом, разрешая внутренний конфликт. Не великий любитель потрепаться о том, что хранят в шифрованных папках под НДА, но, с другой стороны, если бы это было настолько секретно — его бы уже сняли. — Большей части солдат наплевать, что ты сделал, — говорит, бегая взглядом по крышам. — Последнее, что удерживает от киберпсихоза — железные принципы и кодекс, мы живем этим. И то, и другое — неотъемлемая часть перепайки. Доки МТ составляют нам план мыслей, по которому ты будешь жить до конца своих дней. Если отойдешь от правил — пойдешь на перепайку заново. Ты этого не хочешь. Поэтому Нибелунг не пьет, не курит, не долбится в вену и ведет дневник здорового питания. И окружает себя людьми, которые делают все это вместо утренней чистки зубов. — Все приказы приходят сверху. Не обсуждаются. Не оспариваются. Не объясняются. Мы работали на поддержке у ТТ. Зачищали психов по очевидно президентским указам. Иногда убивали кого-то крупного из банды, а другая — брала власть в районе спустя пару недель. — Независимая армия Найт-Сити, которую купить легче, чем пиццу с саранчой в Чайна-тауне. — Все еще лучше, чем Мальстрем. — Не начинай. Нибелунг ворчит рассерженно, легонько вздыхает. Прижимает язык, чтобы не ссориться, потому что конфликт предполагает слова, часть из которых не включена в его сраный пожизненный спектр. Наклоняет голову вместе со взглядом в сторону далекой дороги — той, что рядом с кактусом и его жизнерадостным бантиком. Глухой отзвук мотора и разламывающийся под шинами гравий похожи на далекий грохот сходящей лавины — у тебя еще есть время бежать, но уже нет смысла. Если посмотреть обратно, в сторону качающейся на ветру фанеры, можно не заметить странной формы тень, потому что ее больше нет. Дум-Дум улавливает микродвижение, но не может прочитать больше. Защита от сканирования, чудесно. Нибелунг хмурится тоже. — Тебя прослушивают? — Если бы. Поднимается, облокачивается на гнутые перила всем зубодробительным весом. Не особо удивляется, не особо раздражается. Салютует банкой, и капли пены летят вниз, разбиваются о капот дымчато-серой Макигай “Tanishi T400”, остановившейся посреди улицы под светофором, который показывает только желтый. Необыкновенная преданность машинам, похожим на вскрытые консервные банки. Ви спрыгивает с подножки на дорогу, захлопывает за собой дверь со звуком выстрела из короткоствола. Запрокидывает голову. Сегодня одежды на ней неоправданно много. Крупная дутая куртка, под ней — завязанный над поясом топ, похожий на обрыв шторы; армированные карго с десятью тысячами карманов и кожаным ремнем, и тяжелые ботинки до щиколотки. Все это слеплено из золотистых чешуек, мерцает, блестит, рябит и порядочно путает сканер. А вот и слон. — Интересно, как она будет подниматься, — меланхолично спрашивает Нибелунг. — Она не будет. Дум-Дум оглядывается себе за плечо, и Нибелунг усмехается прежде вопроса: — Ты пялился на нее в клубе Кардамона дольше, чем обычно дрочишь. Я запомнил. Это как с Зетой-Зетатех. Нет, пожалуй, это — гораздо хуже. Ви внизу складывает на груди руки, упирается задницей и подошвой в капот Макигай и лениво прикрывает глаза. Ветер вздымается над дорогой, пытается вплести ей в волосы бумажный мусор, но она не отмахивается. Слишком сосредоточена на внутренностях своего сознания. — Блять, а это что? Нибелунг за спиной разгибается единым щелчком киборга, на которого целое десятилетие не жалела денег невообразимо богатая корпорация профессиональных убийц. Тянется к “Некомате”, но первым не нападает никогда. Дум-Дум вытягивает перед ним руку. Останавливает кого-то из двоих. Говорит, пробуя на вкус: — Это Кицунэ. Кицунэ — это Нибелунг. Нибелунг делает любопытный крадущийся шаг вперед, останавливается, когда упирается животом ему в руку. Разглядывает, и Дум-Дум разглядывает тоже. Кажется, именно ей он обязан… пару пар раз? Кицунэ останавливается, опуская длинные руки вдоль непропорционального тела. Белая керамическая лисья маска с карминным полумесяцем на лбу бликует на солнце, за ней — неразличимое лицо, отлитое из медицинского хрома, слишком пластичного, чтобы быть прочным. Глаза в прорезях механически-алые, узкие. Тело, расшитое лоскутами светоотражающей брони, кажется, что течет, когда на него падает свет из-под расходящихся облаков. За спиной — три изогнутых хвоста разной длины и состава, с выдвижными лезвиями. Сандевистан, Биодайн Берсерк, бионические суставы и эпиморфный получеловеческий-полузвериный скелет. Все, как внутри у мальчиков Мальстрем, дослужившихся до того, чтобы их начали называть по имени. И еще, конечно, уже привычно кастомная кибердека с собственным процессором под… под, собственно, что? Дроидам такие не ставят. Кицунэ не разгоняется, делает прыжок через провал между зданиями за время человеческого вдоха. Приземляется бесшумным перекатом, и хвосты вспыхивают на солнце, складываясь в округлый панцирь, прикрывающий голову. По-лисьи проворно отталкивается от задних лап и передних рук, разгибаясь в полный покачивающийся рост. Прекрасный баланс, мое почтение мастеру. Передашь при встрече. Вблизи еще выше, больше, пугающе. Классический Damage Dealer ближнего боя. В отличие от Малыша не выдержит сколько-нибудь серьезного урона — если конечно ты по ней попадешь, и если — будет кому попадать. Последняя из ее коллекции. Дум-Дум делает шаг вперед — так проще рассматривать. Кицунэ подбирается, отводит хвосты в нечитаемом жесте. Открывается. А может быть, заносит для упреждающего удара. Под ее маской помимо глаз есть что-то… что-то еще. Дикое, первобытное, как первая кровь, парфорсная охота. Этот взгляд наполовину известный и наполовину чужой. Происходящее здесь — очередной, бьющий навылет акт доверия. Вместо несостоявшегося сообщения о прекрасно проведенной ночи, например. “Посмотри, это я ее сделала”. Дум-Дум бы… Он бы никогда не стал. Годами собирать по крупицам дроида, который больше искусство, чем оружие; чья душа ярче, чем во многих безымянных NPC на улицах Найт-Сити; чьи схемы и чертежи уникальнее снежинок, полюбовно отрисованные маленькой органической рукой и грифельным карандашом на прессованной бумаге. И эта кибердека — черт, что не так с этой кибердекой?.. Избыточна для внешнего управления; неплохой вариант прокси для опытного раннера, да, но дополнительно подключаемый процессор для этого не нужен. Если, конечно, ты не хочешь загрузить на нее какую-нибудь сложную программу, например — Ты никогда не задавался вопросом, откуда в малютке такие таланты? Арасаковские инженеры бы сожрали заживо даже Майерс, чтобы получить к ним доступ. У нее в распоряжении лучшая часть банды и ее денег. Если бы только за деньги можно было купить гениальность. Ви-Кицунэ наклоняет голову. Смотрит на Нибелунга, как кошка иной породы. Ведет носом, будто чувствует чужой запах на любимой хозяйской одежде. — Макс, — щелкает вибрирующим языком. — Так. Мальстрем по праву рождения — без сомнения такое ей против шерсти. Доходит спустя и контрольным — почему она здесь, почему Ви здесь. Нибелунг пожизненно чипированный, как и все макстаковцы, и его цифровой отпечаток считывается, как смертный приговор. Но откуда этой керамической крошке было знать, насколько разнообразны его друзья и что это — все еще дружеская беседа? Нибелунг улыбается лениво и сыто. — Валери Вэйн. Органическая психопатка с белой меткой. Интересно. Раньше он об этом не упоминал. Дум-Дум наблюдает, как взъяренная абиссинская делает шаг навстречу нибелунгскому с ледяным самообладанием. Правый хвост покачивается, разворачиваясь лезвием. Это… забавно. — Не лезь. — В отличие от Морган, я не считаю, что проблема в тебе, — миролюбиво соглашается Нибелунг. Его взгляд стеклянный, равнодушный: уже просканировал, сделал вывод и навесил классификацию, в согласии с которой киборги его масти стреляют в такое на поражение. — Пусть ты садистка и психичка. Беспринципная, лживая ундина. — Слова перевертыша. Они оба — крайняя стадия своих безобразных религий, одинаковых и непримиримых абсолютно; две планеты, чьи орбиты вращения пересекаются вокруг Дум-Дума. Ви-Кицунэ поворачивает шарнирную голову в его сторону: — Он предатель и трус. Механический голос жужжит в венах. Ее реверберация мягче и теплее, чем у обычных Мальстрем, но каждое слово, попадая в кровоток, выпускает иглы. — Я выбрал дорогу чести, а ты — грязь под ногтями. — Я знаю, как проходит перепайка. Добровольная кастрация воли. Расщепление личности. Дум-Дум делает лязгающий шаг вперед, кладет руку на наплечник Нибелунга. — Хватит. Вы оба меня достали. — Оборачивается к Кицунэ на половину корпуса. — Я спущусь через десять минут. Ви все еще у машины, раздражающе медленно надувает и сдувает молочно-розовый пузырь жвачки, не позволяя ему лопнуть. Смотрит на кактус, как будто тот от ее взгляда взорвется и нашпигует их обоих колючками. Ее тень не движется все то время, что он спускается; не вздрагивает тревожно, когда спрыгивает с последнего этажа, игнорируя лестницу, и песок вздувается над землей облаком. Она кутается в свою необъятную одежду, рассматривает скульптуру кактуса и не поворачивает голову. Прекрасно. Уже можно уходить или дождаться “извини, я думаю, это была ошибка”? Дум-Дум движется чуть быстрее обычного — чуть быстрее медленного человеческого восприятия. Вклинивается в ее пространство, как брошенный в лопасти вентилятора фрагмент черного лома. Подхватывает под бедра, настроенным механическим движением разводит колени, усаживая на капот машины. Делает слишком близкий шаг вперед, врезаясь в Макигай коленом, как машина на встречке. “…Да? А может тебя сразу еще и на капоте разложить?..” Ему срать на эту блядскую жвачку, на то какого она вкуса и как долго он будет соскабливать ее с собственных зубов. Думать об этом не приходится — Ви рефлекторно проглатывает ее вместе с вопросом, смотрит навстречу прозрачными широкими глазами, будто видит впервые. Зачем-то — дурацкая органическая хрень — перестает дышать. Раз, два, три… И начинает задыхаться. По-настоящему. — Блять, Ви… — перехватывает ее запястье, впечатывает ладонь всеми пятью пальцами себе в грудь. Под плотно сшитыми лоскутами синтокожи медленно раскрываются и сдуваются монструозные бионические легкие. — Дыши. Как я. Раз… Два. Она вдыхает с третьей-четвертой попытки, залпом выпивает кислый воздух Санто-Доминго, туберкулезно кашляет после, упираясь ему в грудь с силой, способной отодвинуть кого-то, кто не весит больше центнера. — Тебе стоит прекратить это делать. — Ч-что? — Подключаться в своих дроидов на физическом уровне. Твой мозг не справляется, слишком много различий. — Я с-сдел-лала это в п-первый раз-з. Да-ты-блять-издеваешься. — Понравилось? Она молчит честную минуту, закусывая нижнюю губу с наполовину съеденной лиловой помадой. Поднимает взгляд и голову, даже виновато. — Нет. Внутри переворачивается по половине и дважды — вроде бы возвращается в исходное, но это все еще на два абсолютных шага назад. Металл пойдет ей так же, как и все остальные красочные финтифлюшки, за которыми она так любит прятаться. Папочка спонсирует ей самые лучшие импланты, настоящий крышесносный дизайн. Она войдет в их высшую кибернетическую лигу на равных и по праву крови. Это серьезно увеличит ее продолжительность жизни… Но, возможно, не той, какую она хочет. Обратной дороги, он знает по себе, не будет. Эта лестница ведет только вниз, и ступеньки за спиной исчезают быстрее вдоха, а те, что впереди такие тяжелые, что ты едва можешь опустить на них ноги. Так происходит со всеми, кто добровольно превращает себя в инвалидов. Он бы не хотел собственными кривыми руками сломать жизнь ей. Он бы не хотел, чтобы она умерла от, сука, старости на сорок лет раньше положенного всем, кто носит имя Мальстрем. Раньше него. Ни один из вас не доживет до старости, безмозглые вы трицератопсы. Особенно ты. Ви не спрашивает вызывающее “Передумал?”, больше не смотрит ему в моды и ничего не говорит. Рассеянно водит пальцами по выступающим над ребрами проводам, как если бы определялась с тем, чего хочет больше — взорвать эту бомбу или обезвредить. Под пухом волос, вдоль шеи — он прижимает язык к нёбу, заставляет вести себя прилично — поджившие лилово-желтые тени, уходящие под ткань кляксами, как следы крови от протащенного по коридору тела. Улики прикосновений, если так можно назвать железную хватку, чей минимум все еще чуть выше, чем твой максимум. Эта одежда, ее количество — кое-что объясняют. — Что такое перепайка? — спрашивает-уводит в сторону. Внутри, поперек вопроса начинает вихриться черная-черная воронка — еще немного, и из нее отрастут щупальца, полезут ему в мозг. — Ты не знаешь? Он знает слишком много дерьма про этот мир, желание детализировать свой кругозор не приходит к нему даже под грибным трипом. — Солдаты МТ не любители потрепаться. Ви тускло улыбается. В глазах сквозит эмоция, похожая на сочувствие человеку на электрическом стуле, которому забыли подложить на череп мокрую губку. — Они разделяют им личность. Все факторы нестабильности, любые триггеры — кто убил твоих родителей, кто насиловал тебя в детстве, какого цвета мармеладки ты любишь — убирают под ширму. Частично разделяют память. Твоя “лучшая”, — она кривится с настоящей ненавистью, — часть остается снаружи, а вся остальная — внутри. Ты больше не ненавидишь своих уродливых родителей и не ешь желтые мармеладки. Ты теперь чистый и святой. — Это обратимо? — Попробуй отрезать от себя части и обкалываться морфием, а потом перестать. — Пиздец. Это все, что он может сказать. Да похуй на Макс-Так. Это же Найт-Сити. Люди прибивают себя к крестам, загружают свои мозги в стеклянные банки на ножках, приделывают взрывающиеся члены и открывают госпитали спасения обездоленных, вставляя по доброте душевной импланты, вырезанные из кого-то еще. В голове лопаются пузыри из молочно-розовой жвачки. Забивают нейроны ксилитным полимером. Вчера, у него на коленях, она продала ему душу. Попросила об этом. Вписала его в очередной контракт для смертников, который он переживет, только если его не переживет Мальганг. Они скрепили эту сделку парой поцелуев, неопределенным количеством не совсем человеческих оргазмов и тем, что Хун бы назвал “ты даже трахнуть ее не смог нормально”. Последний раз, когда ему рвало крышу подобным образом — случился после первой (ты хотел сказать “семнадцатой”) передозе “кружева”, а это было… очень давненько. Он не должен этого делать. Он же умнее. Даже насколько-то старше. Стабильнее. Он бы и не стал. Если бы она была обычной человеческой девочкой. Если бы ее отец не выглядел, как зараженный радиацией левиафан. Если бы она не следила за ним — за его жизнью, за металлом, за тем, что он вложил внутрь себя вместо души — со дня сотворения этого грешного мира. Если бы если бы если бы. Дум-Дум наклоняется вперед, вглубь ее участившегося дыхания. Делает еще один шаг внутрь несчастной Макигай, и та гнется натужно, отъезжая четверть дюйма на непроворачивающихся шинах. Ви поджимает плечи — то ли уклоняется, то ли кутается в куртку — неловко упирается ногами в капот, пытается отодвинуться. Ее ладони оставляют мерцающие бирюзой отпечатки. Нормальный рефлекс нормального человека — то есть, ничего из того, что входило бы в ее характеристики. Дум-Дум поднимает руку, подхватывает воротник ее куртки до сминающихся под пальцами золотых чешуек. Тянет в сторону так, что язычок молнии кренится и едет вниз, цепляясь за ткань, застревая на полпути. Наклоняет голову. Собственное дыхание перегретое, как у угольной машины. — Теперь публичного внимания тебе достаточно? — О ч-чем… — Раз уж я согласился. Раз Мальганг навел на меня свой железный прицел. И мне некуда подвинуться. Теперь можно больше не делать вид, да?.. Это ебаный срыв. Его гнет как оторвавшуюся от недостроя арматуру на ветру. Пока несильно, но качели имеют свойство раскачиваться, пока не сделают “солнышко”, пока их не вырвет из земли вместе со штырями и не унесет нахер в прозрачное голубое небо, которого в Найт-Сити никто не видел. Накрывает, разумеется, строго после, а не вовремя — когда вокруг запорошенный городским пеплом пустырь заброшек, и больше никто не целится в спину. Ви наблюдает исподлобья, с ледяным сосредоточенным спокойствием, как замершая на камне ящерица. Подбирает тактику. Он не первый киберпсих с незапланированным приступом в ее биополе. И, в общем-то, даже не самый опасный. Но, безо всякого сомнения, самый обиженный. Она определяется: поднимает руку, тянется кажется что к его “лицу”; вздрагивает-фыркает, когда он перехватывает ее запястье, в последний момент, на грани воли, сбрасывая степень усилия в минимум — в практически ебучий ноль. Тянет ее за руку на себя и целиком, так что она скользит по накренившемуся капоту прямо вниз, навстречу стремительно раскручивающимся лопастями механического комбайна. Подцепляет пальцами левой ее воротник теперь с другой стороны, пропускает волосы сквозь пальцы, и они путаются в них, как налепленные на жвачку — не оторвать. Под курткой — на шее, у ключиц, на животе, чуть выше границы сползающих армированных карго — сука везде — светлые и темные, блеклые и наливающиеся краской, округлые-квадратные-треугольные следы. Он гребаный мясник. Он даже ничего не сделал. Если — Если она никогда не… станет киборгом последней стадии аугментации, ты просто убьешь ее, moi copain. Рано или поздно. — У тебя срыв, — шепчет Ви, и ее тело, лишенное инстинкта самосохранения по дефолту, обвивается вокруг, как кольца питона. — Перегрузка, я знаю, каково это. Она прижимает ингалятор ему к губам — тот самый, со сломанным дозатором. Внутри какая-то лютая шмаль, он переживет, но если обычные ребята балуются таким на улицах, ему пора раздавать визитки и ставить рекламу услуг на билбордах. — Раз-два, — повторяет его собственные слова, как будто действительно верит, что его просто перемкнуло. — Дыши. Срыв, да. Ингалятор летит в сторону, бьется пластиковым боком о поребрик и идет трещиной через весь корпус. — Нахера на тебе столько одежды? — хотел сказать не это, но почти никогда не попадает в собственные мысли языком. Ви хмурится. Вспыхивает. Упирается ладонью ему под основное сердце. Датчики сообщают о нарушении кожного покрова в пяти — по контуру ногтей — точках. Правильно, правильно, вырви его нахер. — В смысле, блять? — В смысле, блять, — он цепляется за язычок на куртке, который бесит-бесит-бесит и звенит, — с каких пор ты одеваешься, как космонавты из радиационной лаборатории? — Ты же сам сказал, чтобы я не приходила на разборки киборгов в… Он это сказал? Да, ты это сказал. Да, пожалуй, что сказал. Это отрезвляет — меньше, чем на секунду, но все же. Сбрасывает лимит напряжения с предельного значения на пару сотых ниже. Она как будто бы не лжет. Или лжет. Или он хочет, чтобы она лгала — чтобы у него был повод. Быть зверем. И сбросить шлейку. Ее взгляд все тот же — сосредоточенный и стылый, как раскаленный до малинового мяса и сразу после — погруженный в охлаждающее масло клинок. Где-то там, на верхних этажах, бродит ее рукотворное чудовище, обрезки от которого им в банду скидывают под маркой высококачественного хрома и под строгий учет. Судя по тому, что из его спины не торчит ни одно из модифицированных лезвий — его все еще не считают опасным. Или это называется по-другому. Почти незнакомое слово. Доверие. Его кренит, как долбаный Титаник, напоровшийся на айсберг. Он роняет обе руки на капот “Tanishi” с двух сторон от Ви, потом себя — на них же. Крашеная сталь скрежечет, идет волной в очередной раз и в новом месте. Все больше становится похожей на Ви, на ее кожу, на то, что он с ней сделал, когда держал на руках. Ви упирается согнутой ногой ему в бедро, цепляется пальцами за синтокожу, за выступающее железное мясо механизмов и проводов на плечах. Пытается удержать равновесие, зажатая между одной своей машиной и между второй своей машиной. В расстегнутой до середины куртке видны худые плечи и тугие мышцы под ними — естественная, не стероидная человеческая сила, которую не стоит недооценивать. Еще там родинки, остатки увлажняющего крема, мятный дезодорант и едва ощутимый запах дешевого лимонада. — С каких пор моя одежда — твоего ума дело? — ее голос не совпадает с тоном; напоказ холодный, но ломающийся на каждой букве. — А с каких пор — ты меня слушаешь? — внутри проворачиваются жернова, выдавливают обрубки слов бесформенными истекающими мясными шариками. Она мелко дрожит — это доходит не сразу. От перенапряжения, от недоумения. Едва не соскальзывает с капота, сдавливает ему трубку охладителя в попытке удержаться. Отличная идея, зачем ему терморегуляция, когда можно взорваться и обоюдно отлететь на луну? — Ты м-можешь… отодвинуться? Нет, ведь тогда ты упадешь. Сольешься с собственной тенью. Ты исчезнешь. — Зачем?.. — он склабится, как животное — дикий мутировавший зверь, живущий слишком долго, чтобы чувствовать что-либо, кроме мучительного голода. Кивает вовнутрь ее куртки, на кожу, окрашенную его модами в закатный: — Подо мной тебя точно никому не видно. Паук-череп на спине его кожаной мотоциклетной куртки согласно щерится. Ни единой душе, красавица. Если какой-нибудь придурок в ковбойской шляпе будет проезжать мимо — решит, что этот славный парень просто увлеченно копается в собственной тачке, ничего такого. И скоро разберет ее на косточки. — Это что… ревность? Некоторые вещи теряют свою магическую силу, как только назовешь их вслух и по имени. Или — увеличиваются в размерах, как стремительно множащаяся прожорливая плесень. — А есть к кому? — он заводится еще на три оборота, злость внутри как кипящая карамель — раскаленная и сладкая. Приятная. Ви мелко вздыхает-вздрагивает, когда Дум-Дум рывком приподнимает под ней капот, вырывает изнутри какую-то херню, до которой может дотянуться — подставляет под, как картонку под ножку стола. Теперь она не съезжает вниз и ей необязательно за него держаться. Она беззвучно раскрывает губы, сжимает пальцы трижды сильнее. Волосы путаются и липнут к ее пестрой от блеска и глиттера коже, сливаются с гематомами, врастают голубым электричеством в поджившее синее. Ей жарко и душно, и слишком мало места, так что она тянет язычок молнии вниз, до конца, но он заел, и наблюдать за тем, как она пытается ухватиться за него ослабевшими пальцами — завораживающе приятно. Вот бы она пыталась ухватиться за что-то еще. Ее губы трогает улыбка — мимолетная, бледная, почти тень. — Что будет, если я скажу “да”? Принцесса хочет сыграть с огнем, но, кажется, впервые боится спутать пламя газовой горелки с ракетным залпом. Дум-Дум наклоняет голову. Знает, как это должно выглядеть с той — ее стороны. Бледный нечеловеческий череп, обшитый слишком толстой, слишком гладкой кожей. Семь диодов — высокоточных сканеров, знающих о тебе больше, чем твой риппер. Красный рассеивается, отражаясь от переносицы и зубьев на подбородке. Вместо неба, вместо света и воздуха. Он хочет сказать “я убью его”. Или “я убью их”. Или “я убью тебя”. Дергает язычок ее куртки до упора и еще чуть-чуть, и звенья штифта повисают с обеих сторон, как разорванный рот. Она поджимает живот, все еще не пытается отодвинуться. В глазах мелькает странный, нечитаемый страх. Не такой, как у органических девочек, которые поняли, что их фантазия быть выебанной киборгом — сбудется прямо сейчас и на самом деле. Под обрывком ткани, который призван прикрывать ей грудь — Ничего нового. — мучительной красоты извивы и дьявольские линии. Если достаточно долго вглядываться, он сможет сказать, какой из его пальцев это оставил. Когда. В какой момент. Какое было напряжение на плате, какая частота у процессора, и какое давление в гидравлической системе. И какая часть твоего примитивного мясного мозга безвозвратно сгорела в тот момент. — Не смотри, — она почти шепчет. Ему чудится жалобность в этом голосе. Как если бы — — Почему? Ему не нужно поднимать голову, чтобы посмотреть ей в глаза — и она не сможет понять, куда он смотрит сейчас. Не должна смочь. Во всяком случае, он хочет в это верить. Потому что если бы у него были глаза — ее сочувствующий взгляд выжег бы их до кровавой слизи. Ви поджимает правое плечо. Несимметрично, нескладно. Пытается закрыться, стянуть пальцами края куртки, но там все еще его рука, притягивает ее человеческое тело магнитом и держит в железном обруче. Неловкая улыбка проливается из уголка ее губ: — Ты слишком переживаешь. Дум-Дума выворачивает наизнанку, приклеивает к этой улыбке, к этим словам, как на жвачку. Ну да, он же, блять, здесь один за двоих. Потому что если ошибется она — ничего не будет. А если он. А если он. Не хочет задумываться о том, насколько ее реакция не должна быть такой. Насколько привычно ей то, что происходит — и то, о чем он еще не знает. Родиться, расти и жить среди таких, как он, все равно что говорить, что тебя били, но ты вырос нормальным. — Ничего, — произносит изнутри, утробно, гулко. Отодвигается, и это трудно. Она не понимает и тянется за ним вопреки. — Ничего? — Если ты скажешь “да”, я ничего сделаю. Просто уйду, — не пытается угрожать, не гнет пальцы, как драмаквин с гордо вскинутым подбородком. В каком-то смысле, он хочет, чтобы эта пытка закончилась прямо сейчас. Чтобы она сказала “да, у меня есть кое-кто попроще и без нержавейки в почках, и я не хочу тебя больше видеть”. Это сделает жизнь их обоих экстра-легче. Ви выдирает руку из его, сжимает в свой смешной маленький кулак и бьет по капоту раз-второй-третий. Выбивает подпорку, и капот под ней оглушительно падает вниз. Она соскальзывает вниз, прямо на него — в замедлившиеся лопасти промышленного комбайна. Обнимает ногами с обеих сторон, перецепляет ступни за его спиной, вжимает в себя, в самый центр — такой раскаленный, что ему не нужен сканер, чтобы это проверить. Вдавливается в импланты кожей, чтобы он не увидел больше ни одного ее кусочка, трогает губами ухо. Уже от этого — в мозг бьет иглой неизвестного ему бензодиазепина убойной силы. — У-меня-никого-нет, — говорит взнолнованной скороговоркой, как будто еще секунда, и система приведет в действие приказ на безоговорочное самоуничтожение. На мгновение задерживает дыхание. — Ты единственный, кому дозволено меня трахать. Блять-блять-блять-блять. — Полегче со словами… Лил. Он подхватывает ее ладонью, не может удержаться — вжимает пальцы в эту ультра-мягкую, теплую, послушную плоть. Возможно, сильнее, чем стоило бы, но Ви задыхается в его ухо, и мозговая херня, переваривающая ему душу, становится неважной. Проклятая одежда. Ее и правда слишком много. Непривычно. Как же бесит. Ее рот такой же влажный, горячий, мокрый, как и десять часов назад. Приторно сладкий от той дряни, что она жует и пьет, или курит. И ей даже не нужно задумываться обо всем этом, ее органическое тело полностью автономно и способно само о себе позаботиться. Добавить смазки, попросить воды, поднять температуру на восемьсот пятьдесят градусов, чтобы ее кожа выплавила из его имплантов декоративные фигурки для каминной полки. Сожрать ее заживо — еще одна варварская мысль, с которой приходится мириться, отодвигать в сторону за метафорическую ширму. Все еще странно чувствовать этот мягкий язык своим, который говорит так много слов, и те липнут к коже, жгутся как красный перец, который ты взял голыми руками и теперь пытаешься смыть ледяной водой. Он прижимает ее за затылок, держит на уровне взгляда нижних модов, дышит ей в лицо. Еще немного, и имплант его переносицы расцарапает ей лицо. Он этого не допустит, но — Чертова грань, за которой кипящий океан боли и радости. Говорит металлом: — Я выебу тебя всеми возможными способами, которые ты только способна себе вообразить. Пожалуй, это обещание. И, надо думать, по тому, как она всхлипывает, как вспыхивают и еще шире раскрываются ее глаза — воображение ее не подводит.