17

Склад Доры, Джапан-таун (опять) и реплика “Мальны”. Три — ноль не в твою пользу. Он разделывает тебя, как целку, хлещет хуем по щекам, а ты терпишь-терпишь-терпишь. Я уворачиваюсь. В скучной пластиковой папке на соседнем сидении — бумаги от рипперов Кардамона. Пришли с утра, и с тех пор ездят с Дум-Думом в машине в качестве какой-то по счету галлюцинации, в которую не хочешь верить. Волшебный сегодняшний раз выжжет ему мозг, и торопиться с этим необязательно. Я же говорю. Терпишь. Вот бы он мог поговорить с кем-то еще, кроме червяка в своей очевидно поврежденной голове. Ой иди нахуй. Бар “Electric Orgasm” такой же ублюдочный, как и его фиксер, как весь Деловой квартал, и название его не спасает. Дум-Дум отпинывает с дороги канистру из-под пива, заползает с замусоренного двора через служебный, как и полагается Носферату. Притушивает моды, засовывает руки глубоко в карманы куртки, и цепь над карманом легонько звенит. То, зачем он сюда приехал, тянет на последний аккорд террориста-камикадзе, и накачивает в кровь адреналиновые искры. [7:11 PM] ville valo: тебе идет Поднимает голову: Ви, конечно, стоит на сервисном этаже, облокотившись о перила. Тянет через трубочку яблочный сок, облизывает губы и пинает кроссовком стойку. DDD: сталкеришь На самом деле, нет, и он знает об этом — что она на работе. ville valo: я жду джо DDD: как славно я тоже Она не успевает ответить или удивиться. Вскрикивает полушепотом, когда он отталкивается от первого этажа, изнутри тени — приземляется на второй. Оглушительно бесшумно как и полагается пауку его вида. — Ты сошел с ума? — спрашивает ровным голосом. Раскосые бирюзовые стрелки, волосы, затянутые в высокий хвост, оглушающий запах смазки, масла и растворителей. Ее взгляд цепляется ему за грудь, за расстегнутую мотоциклетную куртку, рикошетом падает ниже — на поблескивающие толстые звенья. Загорается красной лампочкой. Она не скрывает или не успевает скрыть — проглатывает мысль, прежде чем всполошно вернуть глаза на уровень его челюсти. По всей видимости, это не делает ситуацию лучше. Какой бар — такая и реакция. Дум-Дум наблюдает за вспышками на солнце — на ее термальной карте — за тем, как движется обнаженный кадык, как на руках электрически поднимаются волоски, и вслед за ними — его металл. — Ты про своего босса? — Он не мой босс. У органического лица есть свои преимущества. Например, возможность продемонстрировать это очаровательное в пронзительности выражение оскорбленного омерзения. — Ну да, — посмеивается. Делает шаг вперед, тянет на себя, за ремешок под грудью ее обтягивающей кофты. Опускает голову к ее губам. — Он — нет. Искорки в крови начинают превращаться в хвостатые кометы. Балкон сервисного этажа пустой и темный, и в нем уже слишком много невидимых вздохов-выдохов на единицу восприятия. Дум-Дум насчитывает три угла разной степени вместимости, но Ви берет его за руку — всеми пятью тонкими белыми пальцами — сплетает со своими и тянет в коридор за гигантским кондиционером. На другом его конце еще один балкончик и угловой диван из морщинистой кожи, наполовину скрытый кирпичной стеной. Ультрафиолетом его лучше не сканировать. — Ты сошел с ума, — повторяет, не оборачиваясь. Дум-Дум жмет плечом: надо думать, для нее это открытие. Входит следом в полусумрак вип-комнаты, по привычке сканирует: местная система пытается алертить в ответ, захлебывается в запущенных под кожу демонах. Он опускается на диван всем собой, привычным жестом раскидывает обе руки на спинку. Упирается тяжелыми ботинками в ножки кофейного столика из стекла и хрома, и тот с дребезжанием отодвигается, оставляя царапины. — А ты — моя галлюцинация, — соглашается. — Куда ни пойду, натыкаюсь на тебя. — Я на работе, — Ви пожимает плечом в ответ. — А что ты тут забыл? — Скоро узнаешь. Она фыркает недоверчиво, рассматривает его, как кошка, взобравшаяся на верхний край двери. На ее шее тонкий шарф, похожий на дымку, и волосы слишком светлые от вымытой краски — почти как в видениях, которые он не может забыть. Она шагает вправо от себя, проваливается в тень, на подушки, за пределом вытянутой руки. Подбирает под себя ногу, устраиваясь и беспрестанно поправляя одежду, пока Дум-Дум поворачивает голову вслед ее движениям, как веревочная марионетка. Над контуром ее силуэта взрывается лимонно-вишневая подсветка прожекторов сцены. — “DDD”. Что это вообще значит? Он видит ее губы в сиреневом блеске и светящиеся от линз глаза. Суетливые движения пальцев и острых плеч. Бегущие под кожей мурашки. — Тебя от Сети отрубили? — спрашивает беззлобно. Ви выпрастывает из щели между подушками планшет с разбитым стеклом, клацает по экрану так, что трещины вздрагивают и расходятся в стороны. — Destroy Dick December, — перечисляет, пряча взгляд в разноцветном так усердно, будто ищет в нем дверь в преисподнюю. Выбирает конечно же верхний предел пошлости: — Doube Digit Dick… Don't Die December? Или вот еще — Dark Daddy? Да, да… Dark. Дум-Дум лениво ведет плечами, и движение расходится послушной волной механических мускулов под сетью проводов. Добавляет в моды яркости на один тон, подсвечивая ее лицо и взгляд, снова упавший на старую высоту. Спрашивает насмешливо: — Какое тебе нравится больше? Don't Die December тебе не подходит. До декабря ты не доживешь. — Drinking, Dancing, Drugs! — она переворачивает планшет экраном в его сторону, поднимает-загораживает себе лицо. — С чего начнем? В ней слишком много мерцающей в модах тревожной суеты — как в человеке, который очень хочет, но возможно не хочет. Это, как с той папкой в его тачке. Дум-Дум тянется рукой; хмыкает недобро, когда она вздрагивает на жест, как котенок, которого пытаешься потрогать за хвост. Берется ладонью за край планшета, убирает в сторону. Ви провожает гаджет взглядом, гаснет в тенях вместе с перевернутым вниз экраном. — Don't Do Drugs, — говорит Дум-Дум, глядя ей в глаза. — Что?.. — Это значит “Don't Do Drugs”. Ее брови поднимаются в рассеянном удивлении, уголки рта расходятся в стороны и вверх. Движение такое длинное, только потому что он в него смотрит. Она, конечно, не верит, но вообще-то он сказал правду. Хороший совет, так-то. — Я и не, — отзывается. — Вообще? — Ну, кроме того раза. Как-то ей это удавалось: сохранять себя до святого невинной, не проваливаться в затягивающуюся узлом воронку одноразового удовольствия и растущего сопротивления тела… пока он не начал ее портить. Предлагать зараженные отчаянием конфеты в обертке из сахарной ваты, чтобы на тонущем в шторме корабле было с кем смотреть на молнии. Ее сведенные вместе колени выглядят, как та часть реальности, которая уже должна была перестать существовать, так что очередной грянувший вопрос доходит не сразу. — …у тебя были органические до меня? — голос серьезнее, чем объявление о надвигающемся торнадо. Что?.. Хах. А ты сама не знаешь? — Была, — зачем-то отвечает даже хуже, чем честно. Мизинец Ви вздрагивает, будто под ноготь загнали иглу. Ну может, и не знает. Может быть, за конкретно этой частью его жизнь она следить отказывалась. — Чем все закончилось? — Она ушла. Кажется, все еще работает на Зетатех. В отличие от меня, режет людей легально. Настолько прямолинейный ответ прошивает ее тело рябью колючих импульсов. Глаза как остывающее стекло, и за ширмой сжатых губ ворочается неповоротливое тело взявшейся из ниоткуда обиды. Идиот. Он хочет сказать, что эта история совсем другая, и разве что чуть-чуть — та же. Хочет сказать, что тому, едва не сломавшему его опыту, он обязан возможностью быть таким невъебенно аккуратным и даже по меркам человеческих — нежным. Что каким-то невообразимым образом Ви, она же Лилита, она же малышка Мальстрем — остается с той стороны грани, которую он бы предложил не переступать. Пусть и слишком малодушен, чтобы озвучить это вслух. Молю тебя, в этот раз помолчи, ладно?.. Дум-Дум хмыкает согласно, переводит обратно: — У тебя? Ви кутается в собственные руки; когда понимает вопрос — оскорбленно двигает носом. — Были ли у меня органические?.. — Да, — он склабится. — Про киборгов мы уже выяснили. Вспышка, крохотный укол тепла в расширяющихся сосудах, взмах ресниц за опавшей на глаза челкой. — Один раз уезжала из НС в интернат в Вашингтоне, — отвечает напоказ нейтрально. — Насколько это считается. Судя по активности в твоей префронтальной коре — очень даже. Харе лезть мне в мозги. Мне бы из них для начала вылезти, только тут везде жопа вместо выхода. — Насколько уезжала? — На лето. Это неважно, не имеет никакого смысла и, очевидно, не более, чем акт вредности, да, но этот, блять, “ответ” — — На какое? — На очень жаркое, — Ви откидывает голову на спинку, смотрит на вращающиеся на потолке кольца света; тянет сахарно: — Примерно… примерно, как это. А теперь она тебя дрочит. Это месть и расплата за твою бывшую девочку из Зетатеха. Нахуя ты вообще о ней сказал? Я честный. Честный и тупой. Хорошо, что ты любишь боль. Вращающийся прожектор сцены поворачивает неуклюжую голову на их балкон уединения и неловких пауз. Высвечивает край кофейного столика в разводах из-под потеющих пивных банок, блеклые пятна на по-змеиному зеленом диване, нервно постукивающие худые пальцы и еще лицо — розовый лед и голубой румянец. Ви скашивает на него глаза, не поворачивая головы. Огромные зрачки отражают его не слишком-то лучезарное лицо, делает таким маленьким, что даже почти нестрашным. — Иногда не могу тебя прочитать, — признается на выдохе. — Иногда можно просто спросить. — И какой в этом интерес? Он склабится, чешет шею, задевая металл пальцами. Думает о том, что если Джо не заявится в ближайшие пару минут — это время стоит потратить на что-то более приятное, раз со словесным спаррингом они закончили в ничью. — Ты и не можешь менять понять, — опускает руку чуть дальше от себя, чуть ближе к ней. — Чистокровная принцесса. Готов поставить обе ноги на то, что даже не вполне понимаешь, что такое деньги. И почему все мы — оказываемся в банде, и насколько это — действительно не выбор. Такие девочки, как ты, обходят Мальстрем стороной, как только понимают, что не такие уж мы и страшные и крутые. Не страшнее тараканов. Ви закатывает глаза в ответ на его почти поучительный тон. На сцене раздаются аплодисменты, и разгоняется гитарное соло. Прожектор ускоряет ход, раскатывая пространство в ленту черных и белых кадров: свет мигает, стирает Ви из комнаты; спустя миг проявляет прямо перед ним, беззвучную и темную, однотонную от сумрака. — Такие девочки, как ты, — передразнивает она из темноты. — Как же ты любишь потрепаться вместо того, чтобы просто признаться. Хотя бы себе. Свет упирается ей в спину, подсвечивает линию плеча, посеребренный тканью изгиб талии, красивое округлое бедро. Дум-Дум достает из кармана ингалятор, добавляет в картинку дым и свое тяжелое дыхание. — Признаться в чем? — В амбициях, — ее голос улыбается, приближается. — Ты делаешь выбор. Каждый день. Ройс. Мальганг. Зетатех. Абсолютный индекс. Я. Всегда еще на одну ступеньку выше. И еще. Свет бьет ей в затылок. Она уходит с линии выстрела, когда делает новый шаг навстречу черной дыре. Темнота почти сожрала ее силуэт и облизнулась. Опускается напротив, на стеклянный край и между его расставленных ног. Укладывает кисти на колени, как дама в перчатках на английском чаепитии. Его синтетическое зрение падает ей на макушку, красит волосы в смородиновый. Сцена взрывается гулом, и в ушах нарастает ток крови. Он мог бы переключиться на инфракрасное, подсветить контуры реальности ее лица, если бы только был способен сторговаться с самим собой. Примирить амбиции и то, что некоторые называют благородством. Вместо этого — выключает моды целиком. Погружается в тень, как уходящий на глубину корабль. Ее силуэт — отражение с той стороны воды. Руки бледные, как у призрака, и упираются в край дивана слишком близко к — — Что… — начинает он, прерывается. Ви стекает со стола шелковой лентой. Колени уютно стукаются о жесткий ковер. Узкие ладони поднимаются вверх, мимо спрятанного за голенищем ножа, мимо пристегнутой к ремню цепи. Задевают ее пальцем, как колокольчик, берутся за металлическую пряжку, очерчивая подушечками металлические выемки. Дум-Дум опускает голову, вслушивается в шелест и звон, в буквы движений аккуратных пальцев с розовым ободком ногтей. Язычок молнии на его штанах ловит в себе кровавый отсвет, который он не видит. Задерживает дыхание, как подвешенный вниз головой перед недобровольным погружением в заполненную до краев бочку. Хотя это так нелепо, не так ли. Не верить до сих пор. Руки слишком светлые для темноты, которую он излучает, уютно прохладные, хоть и все еще теплее него на десяток градусов. Вжимаются в низ живота, в антрацит защитной пластины. Ведут вниз, оставляя следы прикосновения в логах системы, на графиках внешнего давления и на дрожащем лезвии ощущений, проворачивающемся под ребрами. Не останавливаются, не вздрагивают, не оттеняют намерение вздохом — обхватывают член у основания, тянут из одежды настолько аккуратно, насколько на это способно органическое тело — то есть с хрустальной заботой. Дум-Дум наблюдает, как покачивается высокий хвост волос, когда она наклоняется рассмотреть поближе. Угадывает по ритмичному, почти равнодушному дыханию — сосредоточенность мастера, ставящего эксперимент. Думает о том, что для того, чтобы поднять руку и взять ее за волосы, не понадобится даже двигаться. Этих чертежей в базах общего доступа, очевидно, не было. В этом ведь все дело? Она посмотрит, повертит с разных сторон, и они разойдутся. М-гм. Именно к этому все и идет. Без единого сомнения. Ви ведет пальцем вдоль выступающей, вспыхивающей мареновым вены — основное питание; перепрыгивает подушечкой на резервную — сине-фиолетовую. Свет бьется о металлические стены, падает ей на скулы, на подрагивающие ноздри, на губы — в подживших трещинках и сиреневом блеске. Дум-Дум вспоминает невидимые следы на раструбе ингалятора, проваливается в сливочный туман. — Комбинированный гидрогель с градиентной жёсткостью?.. — присматривается, наклоняет голову. — О… а это… Дум-Дум втягивает одну-вторую-третью, на всякий перезагружается, и рассеянный красный плывет в воздухе, оседая поверх ее любопытсва, как конденсат. — …волокна нитинола, — договаривает Ви, прищелкивает языком. — Запоминает давление и форму, самовосстанавливается, — собственный голос режет слух, возвращает на орбиту. — Подкожное мерцание — побочный эффект. — Он становится ярче, когда — — Реагирует на нагрев. То есть на дыхание. На микрокрупицы раскаленного влажного воздуха, которые ее тело генерирует в его присутствии, как полимерная матрица в процессе каталитического окисления водорода. Ви втягивает воздух, почти касается носом мягкой расширяющейся головки. — Только нагрев? Дум-Дум жмет плечом, подгружает в мозг облако “дорфа” и “кружева”, смешанных в пропорции “кайфани или умри”. Говорит хрипло, и связки от скачков напряжения просаживаются: — Я не знаю, — еще затяжка. — Проверь сама. Она ведь не делает ничего такого. Немного трогает, немного смотрит. Задает свои вопросы, на которые уже знает ответ. Оценивает его, как потенциальный гаджет для закрытой личной коллекции. Попадает в ноты, на которые он сам себя настроил. Ви поднимает глаза, ресницы и лезвие взгляда к его горлу. Смотрит снизу-вверх внимательно и строго. Ей бы пошли прямоугольные очки в тонкой оправе. — Я не хочу сделать тебе больно, — говорит серьезно. Больно? Ты — мне?.. Он лукавит разве что чуть-чуть. Сначала ты отрезаешь себе хуй, чтобы прикрутить бесформенный кусок металла размером с мегабилдинг. Потом — меняешь обратно. А потом — подкручиваешь чувствительность в тот предел, который скомпенсирует отсутствие всего остального, что ты от себя отрезал. В его случае это… Дум-Дум тянется, стягивает с плеч куртку, прежде чем один противоречивый импульс перебьет другой. Говорит: — Встань. Она вздрагивает — от строгости тона, от неловкости и проскользнувшего в глазах, совершенно неуместного “я сделала что-то не так?” Упирается ему в колени всем весом, чтобы подняться невидимой черной дымкой, и вот теперь видно — насколько ее колотит. Дум-Дум бросает куртку на пол — между собой и кофейным столиком, в пятно тепла и влаги, где она была секунду назад. Не верит, что делает это. Поясняет настолько ровно, насколько может: — На случай, если это займет у тебя больше времени, чем планировала. Это. Это. Блять, что он несет. Что за хуйня. Планировала. С чего ты вообще это взял, придурок. Ви ведет плечом, рефлекторным защитным жестом тянется обнять себя руками. Не понимает и смотрит исподлобья. — Колени, — поясняет Дум-Дум без эмоций, потому что его сейчас разорвет. Вся шутка в том, что он не должен помнить — каково это, стоять на твердом полу мясом и костью. Не должен бы, да. Ви прошивает, как если бы сквозь нее протянули высоковольтную моноструну. Пошатывается на вздохе. Опускается вовсе не так складно, как в первый раз. Держится за его колени, за голени, за край дивана, задевает ладонью край тактического ботинка, который снаружи мягче, чем его нога внутри. Скорее падает, чем садится, и он не может ей помочь. Не может сдвинуться с места, не может позволить себе спугнуть. Ви смотрит диковато, недоверчиво, нечитаемо — будто боится чего-то пострашнее него. Красно-бело-черный многоглазый паук куртки под ее бедрами выглядит довольно и сыто. Если смотреть достаточно долго — можно увидеть, как он выступает из ткани, шевелит лапками и начинает взбираться. Нужно еще “кружево”, решает Дум-Дум. Скрывается в белом парящем облаке. Одновременно — из ниоткуда, из белой черноты — приходит ощущение. Взрывает нервные окончания — сразу все, что остались. Горячее и влажное. Скользкое. Каплю шершавое. Умопомрачительно долгое, растянутое в движении и времени. Как если бы она думала обо всем этом задолго до того, как они встретились сегодня взглядами. — Реагирует на влагу, — подытоживает далекий космический голос. Вас вызывает Земля. На влагу, на температуру, на давление, на слова, на фазы луны и метеоритный дождь. При желании — или скорее от безысходности — на нейро-управление. Вряд ли ты захочешь с кем-то трахаться, если пришлось поднимать вручную, а не потому что в центр удовольствия мозга вонзили иглу и пустили ток. Он откидывает голову на стену, проминает нетолстый слой звукоизоляции. Выключает моды снова, хотя, наверное, должен бы включить. Типа записать все это, чтобы — Чтобы, когда палач занесет гросс-мессер над его головой, эта лимонно-вишневое наваждение пронеслось перед ним в последний раз. Датчики тела рассказывают, как она тянется рукой вверх к его Т-образном импланту, цепляется пальцами — ищет равновесие в потоке чистого и героинового. Второй рукой держит его член в кольце пальцев. Так аккуратно, что он боится вдохнуть. Облизывает-целует-заглатывает вперемешку и беспорядочно. Даже если это была не игра, не отговорка, даже если она тут, блять, по-настоящему ставила лабораторный эксперимент минуту назад — это потеряло всякую актуальность. Датчики внутреннего бедра детектирует прикосновение — долгое и плотное. Он выходит из самоизоляции, включается наполовину, со стуком роняет подбородок. Видит в полутьме и полусвете, как она прижимается к нему щекой, как слезятся глаза и растекается радужная тушь по скулам, хотя он делает вообще ничего, даже не шевелится. Быть может, пора?.. За то время, которое прошло с твоего последнего минета, у людей обновляются все клетки тела. Его член светится и мерцает неоновым как долбанная гирлянда, расцвечивает ее лицо, исчезает внутри — не до конца, но до конца он и не выдержит. Плотные органические губы обхватывают его ровным блестящим кругом, язык прижимается изнутри, и головка упирается то в нёбо, то в заднюю стенку горла — ахренеть какую мягкую, рефлекторно сжимающуюся и выдавливающую из него душу. Он тянется вперед и вниз, нависает над ней не до конца отколовшейся скальной глыбой. Трогает механическими пальцами кожу у ее виска. Заправляет выбившиеся волосы за маленькое ухо. Идиотский жест. Очень, нахер, к месту. Ви останавливается, вздрагивает и вдыхает свистящий перегретый воздух, он чувствует его изнутри и снаружи. Как будто ее заметили за чем-то очень-очень нехорошим. Как будто бы она себя случайно чем-то выдала. Отодвигается — не до конца, плавно; скользит назад, оставляя фруктовую слюну, блеск и остатки помады, и вся эта грязная-мокрая смесь подсвечивается тоже. Дум-Дум чувствует, как ее язык легонько тянется вдоль всей длины, останавливается за полсекунды до. Знает, что последует дальше. Видит, как вздрагивают ее веки и ресницы. Не успевает отключить глаза, когда Ви распахивает свои плавным движением. Смотрит ему в моды. В нижние, в верхние, в центральные, сразу во все. Разглядывает его лицо пьяно и рассеянно, совершенно обдолбанно. В зрачках покачиваются блики и марево, как от хорошей дури, но он точно знает — ничего из того, что он всасывает в свои легкие, не контактирует с сосудами его члена. Можно, конечно, перенастроить… И тем не менее. Если бы только она сказала хоть что-нибудь. Например, назвала его по имени. Но тогда ей придется — Нет, Крайне Хуевая Идея. Он тянется еще чуть-чуть. Обхватывает ее пальцами за шею, под затылком. Сжимает — хотя по его меркам, это все еще ближе к отсутствию движения. “Можно еще?..” Или — “ты бы не могла, пожалуйста…” Или что он там должен сказать, чтобы. — Тебе идет, — сообщает хрипло. — Твои губы. Вокруг моего члена. Ну да, примерно похоже. Ресницы напротив вздрагивают — звуковая волна добирается до ее барабанной перепонки, до серого и белого вещества, до центра сознания, вбивается внутрь, как забитый молотком саморез. Золотистая пыль падает с ресниц ей на кожу и на всю его мерцающую, пошло подсвеченную синтетику. Взгляд расплывается-рассыпается — или это изображение в его перегретых сканерах — фокусируется снова, жжется на его челюсти, на приоткрытых губах. Он дышит хрипло и медленно, не слышит музыку, только себя и движение закручивающейся в жгутах вен крови. В уголке ее губ крохотная безумная усмешка — насколько она может себе это позволить. Отравляет мимику лица и просыпается в глаза шипящими угольками. Он видит, как проступают соски под кофтой, которая ей меньше на размер. Видит, как сходит с ума терморегуляция ее вскипающего тела, не зная, куда выдавать охлаждение — в голову, к бедрам, животу или горлу. Он вообще дохрена всего видит. Если посмотрит немного дольше — система охлаждения понадобится ему, очередная. Не двигаться все это время — это наказание божье. Гребаная кара или карма, или испытание грехом. Он не пройдет ничего из этого — можно облить его бензином, поджечь и похоронить. Но он не может. Если запустит хоть один механический импульс в мышцы — ядерный реактор внутри взорвется вместе со всем этим городом. И больше никто не оближет его снизу доверху и не посмотрит ему в глаза. Ее рука сжимается, ведет вверх и вниз, навстречу губам. Ви смотрит на него, на его рот, насколько получается — читает эмоции, подбирает темп, начиная с нулевого. Да, да… Где-то здесь. Что-то типа прикоснись и умри. Дум-Дум сжимает в ладонях спинку дивана по обе стороны, превращает кожу и поролон в сбитое месиво. Пододвигает ногу, потом вторую, заводит ступни ей за спину, упирается в дребезжащий кофейный столик. Закрывает в механической ловушке. Чтобы разомкнуть этот капкан — понадобится открыть кое-какой клапан, и, блять, он клянется душой, которой у него нет — осталось недолго. Совсем чуть-чуть… — Быстрее, — хрипит. — На полтона. Да, блять, да… Какого хуя, Ви?.. — Очевидно, твоего. — Ты этому научилась… летом… в Вашингтоне? Ее взгляд взрывается светомузыкой. Беспорядочный, сумасшедший, голодный. Слова пополам-напополам добираются до нервной системы, вязнут в липкой молочно-розовой жвачке. Она делает последнее движение. Сжимает губы вокруг головки на полтона больше. Задевает зубами — насмешливо, в ответ, на грани вспыхивающих на кончиках рецепторов боли. Подается вперед, не выпуская из ловушки уже его, когда его система управления взрывается, выгибая и поднимая тяжелое тело ей навстречу. Держит его электрический оргазм так же, как он держит ее в своей железной западне, и все еще — смотрит ему в глаза. Квиты. Хер знает, что сейчас произошло, но оно должно повториться. Например, завтра. Ну или послезавтра — или когда-нибудь. “Когда-нибудь” тоже неплохо. Что там нужно для этого сделать? Убить Молота? Не проблема. Дум-Дум оплавленно дышит, упираясь взглядом в закручивающуюся тьму потолка. Липнет конденсатом к дивану, от которого мало что осталось, потому что в нем нет нитей нитинола, и он уже не восстановит свою форму. В мозг возвращается кровь и мысли. Сканеры работают наоборот, потому что он пытается переключаться на картинки, которые были только что — и теперь их нет. Ви где-то внизу, на бесконечной глубине, кажется, что пытается встать, цепляясь за перекореженный остов его тела, рассчитанного на что угодно, кроме чувства. Он поднимает руки, на ощупь подхватывает ее мягкую органику, тянет куда-то на себя — то ли на колени, то ли просто поверх. Тянет за волосы, за удобно собранный хвост, целует в губы, выглаживая ей рот изнури вибрирующим языком. Трещинки на ее губах разошлись и кровоточат, и теплые соленые капли падают на язык, шевелят недобитые нейроны. — Ты отбитая в край, — шепчет Дум-Дум охрипло ее в мочку уха. — Не исчезай. Она вздыхает — тепло, уютно, совсем иначе. Трогает его под первым и вторым сердцем, когда отодвигается на величину разговора. — Белая рыба здесь, — говорит, как ему кажется, печально. — Похуй. — Если он увидит — — Похуй. Ви качает головой, как внезапно самая здравомыслящая из двоих. Стекает с его коленей, забирает тепло, шуршит — кладет что-то рядом, возле руки. А, да — куртка. Нагретая ей и тем, что у нее внутри. Странно, что кожа не расплавилась, и у паука не вытекли глаза. Дум-Дум застегивается, затягивает ремень, накидывает куртку — это занимает что-то около минуты, потому что от контроллера, регулирующего моторику, отлетают искры. Слышит через встроенные усилители, как аккуратные тканевые туфли поднимаются по лестнице со скоростью, низкой даже для самого надутого мясного мешка. Джо и белое сияние вокруг него — появляются в проеме одновременно. Он наблюдает разодранный диван, расколотый напополам столик, напоказ опрятную и затянутую в закрытую одежду Ви с размазанной по лицу косметикой (там просто пиздец, настоящий ЛСДшный взрыв твоих синапсов). Совершает брезгливое движение губой. Качает головой, как если бы застал в теплице перевернутые горшки и двух нашкодивших котят. Ви под его пристальным взглядом отступает в угол, к перилам, опирается о них поясницей и складывает на груди руки в очередном защитном жесте, который ей не поможет. Пузыри мыслей вокруг ее головы, которые Дум-Дум не должен видеть, но у него ПТСР от передоза — множатся и лопаются. — Мне это не нравится, Дум-Дум, — говорит Джо. — Не ожидал, что придется общаться с покойниками. — В голосе слизь и сахар, подавиться можно. — Мне говорили, ты почил. — Я воскрес. А от того, что я скажу дальше — ты просто ахуеешь. У него сейчас чертовски веселое настроение. Дерзкое. Как в прошлой жизни, когда он был ненужным никчемным пасюком, не рассчитывающим пережить следующий день. Склабится: — Присядешь, может? Джо тактично оглядывается. Кипенно-белый шерстяной костюм идет пугливыми заломами у локтей, когда он сцепляет пальцы в замок на животе. — Из твоего сообщения я понял, что — Дум-Дум хмыкает. Мог бы встать, взять его за горло и утопить в этом диване лицом. Не обязан быть добродушным при учете стольких-то покушений на свою жизнь, о части которых он вполне может и не знать. Другое дело, что прямо сейчас ему лень. — Молоту я все еще нужен живым? — спрашивает, не сбрасывая громкость. Удовлетворенно наблюдает, как у Ви вздрагивает локоть, как у Джо дергается губа. — Давай обсудим условия перепродажи. Это действует, как и любая другая пуля, выпущенная в упор. Джо раздраженно выдыхает бледным ртом. Опускает руку на диван, морщится, поджимает пальцы. Сегодня на них нет ни колец, ни перстней. Удильщик в целом выглядит гораздо поебаннее с момента их далекой последней встречи. — Открываем карты, — констатирует с намеком на улыбку. — Ты проделал большую работу, Дум-Дум, выживая последние несколько недель. Имеешь право. — Поворачивает голову к Ви: — Ты рассказала ему? — О том, что у вас не получилось взять его за столько-то раз?.. Нет, — она кривится карикатурно. — Догадался сам. Дум-Дум впервые слышит этот ее голос. Скучный и честный, флегматичное дыхание убийцы за твоим затылком. Она поддерживает твою идиопатическую идею сыграть в преферанс с дьяволом. Поразительная суперспобность — оказывается, твой член может повредить мозг через контакт слизистых. Джо ее тон не пугает и не напрягает. Он выглядит, как человек, который знает все, что ему нужно, чтобы утопить тебя в дерьме, осталось только закатать рукава. — Мальганг тебя не спасет, — произносит прохладно в нечитаемом направлении. Очевидное “на что ты рассчитываешь” звенит во фразе, как упавший на дно колодца единственный ключ от сейфа со всеми твоими деньгами. Ви наклоняет голову. Кротко улыбается. Улыбается. Движение мимических мышц искажает ее лицо до неузнаваемости, коробит изнутри. Дум-Дум отщелкивает крышку зажигалки, закуривает последнюю из пачки, потому что ингалятор сломался сразу перед тем, как из него высосали душу. Если вы понимаете, о чем он. — По всей видимости, о причине твоего невероятного воскрешения — Валери рассказала тоже?.. Судя по тону — он блефует. Непонятно, какой переменной, но — Дум-Дум смотрит на Ви тремя из семи своих глаз и не поворачивая головы. Переливающийся пузырь над ее головой, надуваясь, дрожит. — Да, — отвечает расслабленно. — Славно! — Джо хлопает в ладоши, даже присаживается на нетронутый краешек дивана половиной бедра. По всей видимости, привык переживать допросы в любой из форм своего тела. — Молот редко отзывает приказы по чужим просьбам, так что… можешь считать себя особенным. По чужим… просьбам? Дум-Дум хмыкает ему в тон, лениво затягивается, сжигая остаток сигареты до зажеванного фильтра. Слышит, как невидимый несуществующий шарик над головой Ви оглушительно лопается, разлетаясь ошметками по всему киберпространству. Малышка попросила Молота отозвать на него приказ, и старый хер просто ее послушал?.. Ну, допустим. — Вот видишь, — Дум-Дум лыбится как обычно, как тот самый парень, которого за это выражение на лице однажды прозвали психопатический ухмылкой Ройса. — Молот тоже умеет быть вежливым. Кстати, как у него со здоровьем? — Ты переживаешь? — Ну, я мало что о нем слышал за свои пятнадцать лет в банде. Даже о том, что он жив не слышал ни хрена. Нужно быть чертовски осторожным, чтобы не наступить на хвост самому себе… А то, что произошло в последние недели — на осторожность не тянет. Джо продолжает смотреть на Дум-Дума внимательными выпуклыми глазами, не меняя градус отвращения на лице. — Я предлагаю поговорить, как нормальные люди. Скажем, ты организуешь мне с Молотом встречу, а я — на нее приду. Ви в углу переступает с ноги на ногу, задумчиво вонзает ногти себе в руку — своеобразный способ вернуть самообладание. Растрескавшиеся губы все еще кровят, как будто минуту назад она съела очень непослушный леденец. Откусила ему голову. — Сам, — продолжает Дум-Дум. — Без конвоя, угроз и всего того побочного ущерба, который случается, когда ты пытаешься взять мальстремовского выродка живьем. Джо аккуратно пододвигается тощей задницей вдоль дивана на выверенный дюйм. Прокашливается, маскируя бегущую вдоль нейронов мысль. — Допустим. Допустим, Молот желает получить услуги, которые способен предоставить только ты. Допустим, ты соглашаешься. Сколько времени пройдет между моментом подписания контракта и тем ярким моментом твоей жизни, когда Мальганг тебя обнулит? — Ну, он же до сих пор этого не сделал. — Потому что он не понимает, что происходит. Использует тебя, как прикормку. Его неведение обеспечивает тебе протекторат семьи, но ты знаешь, как быстро он перестает быть добрым. Признаться честно, он не знает. Он же не Ройс и никогда не шел по головам тех, кто мог бы быть к Мальгангу близок. — Ее благосклонность, — Джо наклоняет голову вбок, — не защитит тебя от его гнева. Мальганг сделает для семьи абсолютно что угодно, но это обоюдоострое лезвие. И, как правило, счета, которые выставляет он — значительно больше скромных запросов всех остальных. — От Молота — ее благосклонность меня защитила. — Временно — быть может. Этот разговор начинает утомлять, как заполнение ебаных формуляров для открытия счета в банке. Чертовски сложно вписывать нужные данные, когда половина их числится в списке городских охотников за головами. — Намекаешь, что как только я войду — уже не выйду? — озвучивает вслух. Джо улыбается в ответ, как тряпичная кукла. Опускает подбородок с удовольствием, по большему счету в ответ на резкий выдох, прозвучавшей из молчаливого угла. — Это обязательное условие встречи, — подтверждает. — Ты вправе попросить все что угодно, включая неприкосновенность целого списка людей… кроме Мальганга, разумеется. — Мы всегда можем немного подождать, — соглашается Дум-Дум, размышляя о том, что парень его как будто бы отговаривает, но это не имеет никакого смысла. — Пока вы не передохнете, например. — Конечно. Мы и кто-нибудь еще. Люди в банде постоянно умирают, не так ли? Просто чудо, что Хун поднялся из той нетраннерской ванной. Или Криг, переживший опасный мозговой вирус. Или Пест… Впрочем, на его долю испытаний пока не выпадало. А теперь как будто бы уговаривает. — Или мы сами можем прийти в гости. — Что ты имеешь в виду? — Штаб-квартира Макс-Така, — Дум-Дум жмет плечом. Подает догадку с нужной долей уверенного равнодушия. — Центр города, центр паутины. Инквизитор за спинами киберпсихопатов. Эта реплика срабатывает, как вошедшая под ноготь колючка. Джо дергается, смотрит на Ви почти вопросительно, как если бы ожидал — что и эту информацию она слила тоже. Интересно. Возвращает взгляд рывком, но в его ужимках больше нет смысла — он уже проиграл. — Обрушивать бомбы на завод на отшибе Пасифики, — говорит тихо и на этот раз серьезно, — специальная операция с правом на секретность. Делать это в черте города, в густо населенном квартале — терроризм. Мальганг согласится на это, только если последняя — взорвется у него в голове. Мы можем сбежать. Столько лет в Найт-Сити, пора бы и честь знать. Слышал про курорты на Сейшелах? — Я пришлю тебе контракт, — сообщает Дум-Дум, складывая ноги на левую половину кофейного столика, дрейфующего в облаке света. — Мой юрист составит его к воскресенью. Я надеюсь, когда ты говоришь “юрист”, ты не используешь это в качестве фривольного эвфемизма в отношении Ройса. Ройс вообще-то доктор юридических наук, гребаный ебаный S.J.D и все такое. SJD, м-гм. Или, как еще говорят, “so just die”. Джо прикрывает глаза. Передает в свой локальный космос детали разговора. Кивает равнодушно спустя незаметное количество времени: — Я передам твое приглашение. Что-то еще? — Да. Я так подумал, — Дум-Дум выворачивает большой палец в сторону Ви. — К делу не относится, просто интересно. Зачем ты продал ее Мальстрем? Ви на периферии переводит взгляд на Джо — спорадический, безумный. Она не знала? Черт. — Ты продал меня Мальстрем? — Джо с тех пор отрезал себе лицо. Прямо, как я. — Лицо я отрезал гораздо раньше, — отвечает спокойно. — Прямо, как ты. Во время посвящения, после которого меня выкинули на свалку без руки и глаз. Не угодил лидеру местного дистрикта. — Поворачивается в сторону перил: — Я продал Мальгангу сто тринадцать детей в совокупности. Он выкупал вас партиями. Безусловно, я был рад избавиться от тебя конкретно, Валери, но не могу сказать, что твоя продажа — стала экстраординарным событием в моей жизни. Сто тринадцать. Он помнит? Джо поднимается, одергивает рукава и отряхивает невидимую слизь. Выплывает в проем без двери, напоследок кивая Дум-Думу и не кивая Ви. Она разворачивается к нему минутой позже, когда шаги на лестнице стихают, и седая голова смешивается с танцующими на нижнем этаже. Делает шаг вперед, не дышит и не останавливается, когда он поднимается ей навстречу, толкает обеими ладонями его в грудь. Движение смешное, хоть и яростное. И до черта искреннее. — Зачем?! Он перехватывает ей руки, разводит в стороны. Насмешливо наклоняет голову. — Если ты начнешь задавать вопросы мне — я начну задавать их тебе. Это отрезвляет ее достаточно, чтобы выпустить запястья, увидеть, как она закрывается за скрещенными на груди руками, отступая на пол шага назад и сразу после — все-таки возвращается на эту слишком короткую дистанцию. — Не собираюсь смотреть, как эта старая тварь разносит мне очередную базу одной рукой и держит тебя за волосы — второй, — дополняет с беззлобной хрипотцой. — Я просила за тебя не для того чтобы прыгнул внутрь ядерного реактора целиком! Ого, то есть в этот раз отговорок даже не будет? — Этот паровозик смерти уже разогнался. Он не остановится, даже если ты подорвешь рельсы. — А ты считаешь, мы не справились за несколько лет, но у тебя-то, конечно — получится? — Ну, вы пытались по-своему, — Дум-Дум лениво перехватывает ее руки во второй раз, прежде чем она отшибет себе пальцы о его металл. — Ни хера не вышло. Могли бы сообразить и раньше, что не получается. — У меня получалось. Постепенно. Я добилась большего, чем — — А по-моему, ты сорвалась, — он держит ее взгляд своим, гипнотически повышая и понижая яркость отдельных модов. — Впутала в это меня, когда перестала справляться. Наследила со всех сторон. Откровенно подставилась. Так выглядит самосаботаж. — Замолчи. — Ну вот еще. Ее губы дрожат, как от передоза, безумный неоновый зайчик потолочной лампы отражается в глубоком черном зрачке, и сонная на шее эпилептично вспыхивает. — Ты слишком переживаешь, — склабится, — за меня. Или — недооцениваешь. — А ты бы выжил? — спрашивает она вдруг прямо, и в ее голосе разбивается чернильница страха. — В тот раз, когда он прислал Макс-Так? Или в последний, когда тебе отключили импланты — то есть девяносто девять процентов твоего тела? Дум-Дум честно прикидывает. Отвечает без попытки казаться круче: — Скорее всего… да. Вы, конечно, любите поиграть в спасателей. Я так понял, это семейное. И я от хорошей помощи не отказываюсь, но… Я же говорю, ты чистокровная принцесса. Не знаешь, с каких низов мы поднимаемся. Она не верит и недовольна. Выворачивается, как породистая, избалованная, выращенная на бархатных подушках и свежих сливках британка, и шипит забавно. Такое беспокойство, пусть и собственническое, граничащее с откровенным контролем, вбивает под ребра нож и проворачивает, пока сквозь пальцы не потечет теплое и живое. Дум-Дум наклоняется, дурашливо прикусывает ей костяшки на руках. Выпускает, когда она ойкает. — Расслабься, Ви. Я пойду и убью его. Потом выйду и пойду домой. Могу по дороге зайти в Чайна-таун и взять тебе виноградный сникерс с матчей, или что там сейчас модно. Рассеянно кивает в ответ новым репликам — несомненно пронизанным глубокой драматичностью, смыслом и децибелами — прижимает ее к перилам, к стене, к спинке дивана, к самому себе. Облизывает мочку уха и шею, цепляет зубами тканевый шов на плече, и он рвется (черт, извини), раскрываясь, как лепестки. Под ними — дышащая жаром кожа, дохренеллион рецепторов, и все сходят с ума от того, что он бормочет ей в ухо следом, заводя руку на внутреннюю сторону бедра. Что-то про сценки, все еще вспыхивающие у него в голове, про ее колени, губы, язык, вдохи и выдохи. Мастер долбанного красноречия, откуда только берется. Они спускаются из бара на парковку по лестнице и стенке спустя полчаса или час, или два. Ви падает на пассажирское ярко-розовая и испаряющая огонь, как свежеиспеченный пончик. Выдергивает из-под задницы тощую папку и почти выбрасывает в окно. — Это твои анализы, кстати, — сообщает Дум-Дум, подключаясь к Торнтону. Пару раз врезается бампером в отбойник, прежде чем выехать на дорогу. Она соображает, перехватывает папку за краешек за секунду до и тянет обратно сквозь щель между рамой и спущенным окном. Пластик плюхается ей на колени, листы внутри торчат вразнобой сухими плотными краешками. — Что там? — спрашивает, не поднимая головы. — Это бумага, — отзывается Дум-Дум, сигналит придурку слева, который не дает ему проехать на темно-оранжевый. — Она не станет с тобой разговаривать. — Ты не читал? — Нет, — он даже удивляется, — это же твои анализы. Все равно, что чистить зубы твоей щеткой. Ви подковыривает край папки мизинцем, прижимает его обратно, смотрит вправо и влево, сквозь лобовое и чешет подбородок. Найт-Сити за окнами влажный и светло-розовый от неоновых вывесок и карамельного заката. Они проезжают Площадь корпораций — парад имен, в бухгалтерских книгах которых появилось довольно много дыр благодаря рейдам Дум-Дума и его ребят. Макс-Так здесь есть тоже. Благодать. — Как ты думаешь, что там? — спрашивает Ви, удерживая папку с обеих сторон так же плотно, как его дреды сколько-то мгновений до. — Я думаю, там анализы, Лил, — выворачивает на основную магистраль, и машинки вокруг превращаются в пищащие полосы. Она глазеет на его профиль с полминуты, рассерженно распластывает на коленях первый лист и смотрит внутрь, как студент-медик на своем первом вскрытии. Бормочет что-то под нос, проговаривая буквы. Дум-Дум думает о том, чтобы положить ей ладонь на бедро и запустить пальцы внутрь. — Анализы крови, — Ви повышает голос, — без патологических отклонений. Переломы костей отсутствуют. Внутренние органы функционируют полноценно, размеры в пределах физиологической нормы… Фу, это скучно. А в этот список включены пробы на ВИЧ и сифилис? Я за тебя переживаю. — Ни единого перелома, серьезно? — Папа говорил, что я принцесса, — едко отзывается, очевидно припоминая. — А принцессам не положено лазать по деревьям и драться с мальчишками. Дум-Дум посмеивается, кивает. По деревьям, может быть, и не, а вот по высоткам заброшек — очень даже. — Высокая совместимость тканевых матриц с синтетическими сплавами. Прогнозируемый риск отторжения с последующим рубцеванием не более десяти… А это что, блять, значит? — она поворачивает к нему голову, как студентка к профессору. Дум-Дум отвечает невозмутимо: — А это — как у меня. По всей видимости, он слишком скучный тоже, так что ей надоедает делать вид. Глаза и пальцы жадно бегут сквозь страницы, запрашивают расшифровку у встроенного в деку ИИ. — Ты никогда не пыталась проверить ничего из этого самостоятельно? — спрашивает Дум-Дум. — Конечно я пыталась. Везде одно и то же. Если отец не хочет, чтобы я к чему-то прикасалась, эта вещь исчезает из материального плана. Попробуй докажи. Ви останавливается, хмурится — не слишком сильно, но эта тишина слишком долгая и сжимается пружиной. — Что там? Она вырывает лист из папки, разворачивает к нему, держит между указательным и большим, скрываясь за бумагой, пока он читает. “Нарушена пластичность синаптической сети. Фрагментация нейронной проводимости и формирование «мертвых зон» низкой передачи сигнала. При повторной имплантации вероятны десинхронизация когнитивных контуров, эпизоды сенсорных искажений, фантомные сигналы, провалы памяти и моторные артефакты”. — У тебя сожжен мозг, — переводит без драматичной паузы перед. Это не могло произойти при подключении кибердеки, даже если бы ее поставили в три. Это не могло случиться в качестве иммунного ответа на первую аугментацию. Обычная для Сити история. Она вышла в Сеть — очень-очень неудачно — и сплавила себе синапсы. Едва ли помнит этот момент и все, что было после, но этот приговор был подписан не при рождении. Если она сама с собой это сделала — Ты поступил бы так же. Ты бы солгал ей, как солгал он. Да, но… Лист исчезает, сминается в нечитаемую тряпку под белыми костяшками. Вместо него в воздухе огромные глаза, в них — его отражение. Губы приоткрыты и на кончике языке непроизнесенное первое слово вопроса, который ему неизвестен. Она смотрит, как каторжник, которому в третий раз отказали в досрочном. — С этим можно работать, — говорит Дум-Дум. Эта фраза честная, но не меняет выражения на ее лице. Это становится странным. Дум-Дум пробует на вкус мысль — о том, что она знала об этом. Или догадывалась. О том, что, возможно, помнит, как, когда и почему это произошло. И происходящее до этого было не более чем попыткой абсолютного непрошибаемого отрицания длиною в годы. Не пробует — озвучить это вслух. Даже если он сам металлический — мозг у него все еще мясной. — Я не отношусь к этому, как рипперы или Мальганг, — говорит вместо. — Уже говорил об этом. Киберпсихопат или нет — какая разница? Выдуманный мир такой же реальный, как и не. Оба — только в твоей голове. Ви хмыкает угрюмо, вдавливается в спинку сиденья и закрывается за скрещенным щитом рук. Отворачивается к окну, подставляется под ветер и косые закатные лучи. Дум-Дум видит край ее порозовевшего от злости уха, когда наклоняется на очередном светофоре, чтобы поднять с пола бумажный ком. Хочет посмотреть и то, что с другой стороны, пока она не выбросила листы в окно вместе с подрагивающем на лице выражением неуверенности. Ощущение ужаса стойкое и подкрадывается, еще прежде чем он врезается в первое слово. “Выявлена адренолейкодистрофия на клеточном уровне. Биохимические маркеры отсутствуют в виду проведенной аллогенной пересадки костного мозга”. Дум-Дум усмехается напополам горько, напополам оглушенно. Пиздец — так проиграть в генетическую лотерею, а потом выиграть — уже в другую. Она сожгла себе мозг. Спровоцировала резкое ухудшение наследственной болезни, и это позволило им заметить ее вовремя — успеть вовремя. Выполнить трансплантацию, прежде чем причина нулевого индекса стала бы эпитафией на ее могиле. Ей чертовски повезло, что ее сводный брат оказался подходящим донором. Да… повезло. Чего не скажешь об одном, а может быть и обоих ее родителях. Соболезнования, если они поставили себе импланты. С другой стороны — она женщина. Если бы не повредила себе мозг, симптомы могли бы не проявиться вообще. Она дочь главы Мальстрем. Это произошло бы в любом случае, просто позже, когда пересадка бы уже не помогла. Жаль этого мы уже никогда не узнаем. Дум-Дум разматывает краешек листа большим пальцем еще на пару символов и знак процента. Внутри становится тихо и отчего-то — пусто, как в карцере-одиночке. Нынешний, с учетом донорской пересадки, индекс сродства к имплантам. Ух ты. И это тоже — прямо как у тебя. Только вот об этом Мальганг ей не сказал. Интересно, почему.