18

В Найт-Сити полдень, и штормовой ветер бьется об опущенную гаражную дверь. На окнах базы закрыты окна и опущены ставни, внутри ворочается мерный гул сонных механических голосов, и Ройс как всегда на кого-то орет. Дум-Дум заходит сбоку, прикладывая биометрию, слегка удивляется, что та срабатывает. Лениво взмахивает рукой младшеньким на первом этаже, разбирающим какую-то милитеховскую залупу. Те глазеют на него с любопытством и почтением, пока он тащится вверх по лестнице, но вслух, конечно, не лезут. В комнате, к углу которой обычно приторочен Хун, сейчас только Пест и душный пар от разбитых склянок. Он беззаботно матерится и ржет с кем-то по громкой связи. На пустом столе с инициалами “DD” любимая пушка Крига размером с гроб, в очередной раз разобранная до железного мяска. Крига внутри нет, но Дум-Дум видит его на скане подвала за круглым столом, вокруг которого парни собираются поиграть в двадцать одно. С Хуном они не разговаривают, как в настоящей многодетной семье, где ты выживший из ума дед, на которого записано девяносто девять процентов наследства, а твои внучата уговаривают тебя подписать путевку в санаторий с желтыми стенами и еще — пару пустых листов на всякий случай. Проплывает дальше: мимо входа в серверную с новеньким стеклом, пустого служебного коридора, лестницы, которая ведет на верхние этажи, где с его негласного молчания живут те, кто еще не заработал себе на дыру в Уотсоне. Затекает в дальний поворот и выходит на балкон второго этажа над мастерской, соединяющий друг с другом два помещения. Мир ирреальный и тусклый. Он не был здесь тысячу лет одиночества, и, раз уж привык быть с собой честным — не уверен, что сможет вернуться на ту же глубину, на которой привык ползать. Ройс заканчивает орать на мальчишку, который прячется за колонной и ящиками, на стене за ним дыры от пуль. Поднимает голову вверх. Его глаз пульсирует и пыхтит. — И че ты пришел? Для пацана это славный шанс, так что он ретируется через заднюю дверь, не поворачиваясь спиной. Контекст у киберпсихопатов не очень-то длинный, и Ройс забудет о нем спустя полтора слова. — Типа вспомнил, где работаешь? Дум-Дум вздыхает. Послушно тащится вниз, когда Ройс раздраженно тычет пальцем в пол, приказывая спуститься. — Я тебе сказал пристегнуть свою жопу к стулу и сидеть тихо, — говорит, когда из цеха исчезают последние любители развесить уши. — Я тебе сказал?! Дум-Дум пристраивается на тумбочке, как лампочка — ну или семь лампочек. Выдыхает дым, соглашается: — Сказал. Ройс сплевывает, отворачивается. Берется за разводной ключ — монтирует очередной звездный скафандр, в который запихнет себя, как пикули в стеклянную банку. — И че, ты послушал? — Не. — Долбоеб, — вздыхает Ройс и начинает молотить разводным ключом по корпусу, который отказывается стыковаться пазами. Зрелище настолько же умиротворяющее на взгляд, как и на слух. — Мальганг сказал — — Ма-а-альганг сказа-а-ал. Скажи мне еще раз, что он тебе сказал, и я тебе скажу, чтобы ты пошел нахуй. Придурок, блять. Ладно, это начало фразы и правда было уебищным. Дум-Дум наклоняется, подставляет руку в качестве подпорки, подворачивает шлем боком, и пластина после нового удара встает на место единым скользящим щелчком. Ройс смотрит в нее пульсирующим глазом, недовольный тем, что больше стучать не нужно. Отворачивается, начинает вытирать большие руки о черное от смазки полотенце. Берется за следующую жертву. Говорит в перерывах тише и почти нормально, без инфернальных воплей, слишком выверенных, чтобы быть настоящими. — Люди вокруг него дохнут, как мухи, Дэн. Ты живучий, но тормоза у тебя так себе. Дум-Дум смотрит внутрь кристалла капсулы ингалятора — стеклянное блюдце жидкости делит ее на две равные части, как Ви поделила его жизнь. — И я ему не нравлюсь, — продолжает Ройс. — Пусть он меня и терпит. Не нравился никогда. Потому что у меня за спиной чуть больше, чем обоссанный матрас в подворотне и выбитые на рождество зубы. С меня нихера не слепишь, хоть сколько по мне лупи. — А он пытается? Ройс останавливается, оглядывается через свое огромное тучное плечо. Хмыкает. — Да вроде нет. Но с ним всегда так. Почти забыл, как выглядит его рожа, а потом тебе приносят бумажку, на которой написано, что ты задолжал ему почку и вырезать будут сегодня. Дум-Дум подворачивает очередную запчасть, теперь ногой. Почти, но не до конца, чтобы Ройс не слишком бесился, что ему не дают побузить. — Он мне ничего не предлагал, если ты об этом. — Ну да. Кроме руки своей ебанутой дочери. Интонация у Саймона сегодня по-особенному дрянная. Прогорклая. Близкая к тому краю, за который Дум-Дум держаться не станет. — Я не крыса, — скрежечет, уже по-настоящему раздраженно. — Ты это знаешь. Я две ноги потерял из-за тебя. Если ты не в курсе — обе, что у меня были. — А я из-за тебя — одну. Мы тут типа меряемся или что? Дум-Дум скрывается во вдохе и выдохе, Ройс смотрит на него молча и как будто бы насмешливо. Ну и еще оценивающе. И параноидально. И, может, с каплей презрения. Мысль понятная и спорить с ней сложно. Ходить за руку с дочкой местного князя — встать на одну ступень с княжеской семьей. Ройс отворачивается. Не хватается за пушку и не начинает молотить по стенам из автомата. Горбится и по привычке скалится. У Дум-Дума свое мнение на счет того, куда бы Ройсу стоило пойти вместо банды, но он его не озвучит. Мальстрем, как и проституция — никто не оказывается здесь ради перспектив. Но они продержались достаточно долго, чтобы не вспоминать о том, кем могли бы стать. — Вокруг тебя постоянно вьется какая-то тварь, — цедит Ройс, и из его рта летит морось. — То Кардамон, то вот теперь Мальганг, его сынок… Эта погань мне особенно не нравится. Тусклый. Жидкий. А ты, мать его, их новая фрейлина в платьице с рюшами. — Упирает большой палец себе в грудь: — Их не устраиваю я. Я же не марионеточный король. Зато теперь у них есть ты, — указательный палец вылетает из сжатого кулака, как раскладной нож. — Угадай, на что они ставят. На то, что ты ебнулся, ворчит Дум-Дум про себя. Параноидальная мания Ройса, что его свергнут, и его сентиментальные попытки об этом сообщить. Так мило. — Пристрели меня, если не доверяешь. Ройс хмыкает. — Ну да, ну да. Мечтай, Дэн. Этот волшебный мостик — ведет в обе стороны, и я планирую стоять с первого его конца, пока он сам не рухнет. Дум-Дум закидывает голову назад за неимением возможности закатить глаза. Все вокруг, сука, поэты и литераторы, жаль только цензуру не проходят. — Зачем пришел-то? — спрашивает Ройс, довольный тем, какой он умный. Дум-Дум вытягивает рот в паскудной ухмылке. О да, следующая шутка его любимая. — Мне нужен контракт. И никогда не устаревает. — Я тебе что, блять, юрист?! — Мне нужен очень хороший контракт, — соглашается. — Типа лучший. Я собираюсь продать жопу Молоту, чтобы не отдаваться бесплатно. Можешь потребовать у Макс-Така что угодно взамен. Прикинь, какой я ценный, да? Глаз Ройса задумчиво проворачивается вовнутрь, как вращающийся диско-шар. Ищет там что-то, наверное. Судя по всему, даже находит. — Скажи, что ты делаешь это не из-за бабы. — Не, — честно отвечает. — Из-за нее я чуть не сдох. А это так, для души. Ветер бьется в стекла все то время, пока он едет до следующей точки. Предупреждает о том, что время заканчивается. Дум-Дум паркуется у того же самого кафе, где был с Ви, где она рассказывала ему про Молота, забыв упомянуть крохотную деталь про свои дипломатические навыки. Не верит в совпадения, особенно, когда дело касается Морган и ее шизоидных способов делиться информацией. Морган уже здесь, единственная, кто занял столик на улице, смотрит на выцветший неон города и равнодушно блуждает ложкой в остывшем чае. Зонтик над ней выгибается штифтами вверх. Дум-Дум садится напротив, передавливает душу очередному пластиковому стульчику. Редкие капли попадают Морган в чашку, за воротник и на щеки, и она смаргивает их медленным взмахом ресниц. Если они посидят в этой забегаловке еще одну лишнюю минуту, местные, глазеющие на них через стекло, вызовут копов. И припишут тебе оскорбление чувств верующих своей бесовской рожей. — Морган, я ахренеть, как заебался. Скажи прямо, в чем срочность. Она поворачивает голову в сторону улицы. Смотрит сквозь воздух, пока капли не превратятся в ливень, в стену дождя и белый шум, застилающий собой пространство и звуки. Вынимает из нейропорта крохотный чип и протягивает на ладони. Старая модель со своеобразной защитой — можно один раз записать и один раз посмотреть. Данные автоматически стираются после и не подлежат восстановлению. — Брейн со смертью Авроры, — поясняет негромко, переходя на смесь норвежского и языка, который они придумали в детстве. — Тебе стоит посмотреть. На рецепторах горчит пережженный кофе из предусмотрительно заказанной заранее чашки. Мальганг бы повесился на кресте, если бы ему предложили сделать глоток. — Твой? — отвечает на том же. — Мой. Дум-Дум вертит в руках крошечную плашку с запыленным портом, без надписей и упаковки, завалится за плинтус — и ты никогда не найдешь. Брейн, записанный из головы четырнадцатилетней Морган. Неужели Мальганг пропустил? — Хранить такое — смертный приговор. — Смотреть тоже. О, это по твоей части. Нынешняя Морган, как и нынешний Кардамон, отчего-то очень желает втащить его в эту паутину. Посмотреть, выкарабкается ли он в самый центр или сорвется с края. Тогдашняя Морган значилась солдаткой Легиона Красного Хрома и — какое необыкновенное совпадение — ни единого раза не упоминала Аврору Тогда-уже-Мальстрем за всю свою слишком длинную жизнь. Дум-Думу кажется, он вращается вокруг собственной оси в зацикленном моменте, пока его друзья — насколько он может их так называть — поднимаются по этой лестнице все выше и выше. Даром, что небо перевернуто и лестница вместе с ним. — Как и откуда? Морган хмурится, прикусывает край ложки деформированным клыком. — Моя старшая сестра была ее личной телохранительницей. В тот день я увязалась за ними. Тайком. Обещалась какая-то особая дипломатическая встреча, целый кортеж, ну и… Очень уж хотелось посмотреть на саму Аврору. Ну знаешь, ее глаза… — Морган видит вопрос в изломе его рта, поясняет: — Аврора первая придумала отрезать новичкам лицо на посвящении, расщеплять глазной нерв. Само собой, с собой она сотворила это в первую очередь. Мысль, что обязан внешним видом не обыкновенной, утерянной в веках традиции, а конкретному человеку — киборгше из почти что своего клана — звучит странно, неуместно, как щелчок запчасти, вставшей не в тот паз. Когда он пришел в этот мир, она была еще жива. — В тот день они пришли за ней. Все вместе: Арасака, Макс-так, Инквизиторы, — говорит Морган, как ему кажется, печально. — Она крепко их достала. С ней были ее Легионеры и ребята Мальстрем конечно. Целая свита. Как мне известно, обычное ее сопровождение. Никто не выжил. — Что она сделала? — Я знаю только про слухи, о которых не принято говорить. То есть, об Авроре не принято говорить… Корпораты потребовали стереть ее имя из истории банды в обмен на перемирие. Так говорят. Еще говорят, что она становилась неуправляемой даже для своих, постоянные приступы, лихорадка и срывы. Последняя капля пролилась, когда она сожгла несколько приютов. — Корпоратов начали заботить сиротки? — и он в общем-то уже знает, что услышит в ответ. — Некоторые шептались, что Инквизиторы нашли способ выращивать «чистых». Людей полностью иммунных к аугментациям. Другие говорят, что это был удар в спину Мальганга, попытка подставить ее и подломить его волю. Дум-Дум вслушивается в белый шум дождя, но за пределами зонта только трубящие сигналы застрявших в пробке машин, и бегущие по улицам каблуки под нейлоновыми куполами. — А что думаешь ты? — Я видела, как она умирает. Как бьется, уже будучи мертвой. И как замертво падает в лужу, собравшуюся от проливного дождя… И брызги вокруг, как кристаллики. Такие разноцветные. Бензиновые разводы, знаешь?.. Очень красиво, — Морган прерывается для по-летнему теплой улыбки, смахивает челку. — Ее расчленили. Наверное, не из жестокости — из страха. Мальстрем собрали ее заново перед кремацией… Я помню ее мертвое лицо и голову, пришитую к телу. Она улыбнулась мне. В последний раз. Маленькая Морган находила красоту в необычных вещах. Взрослая Морган не утратила этого качества. — Словом, я думаю, когда с плеч летят головы титанов — это всегда личные счеты, и никогда не случайность. Дум-Дум наблюдает, как дождевая вода стекает ей в чайную чашку, наполнив уже на половину. Чай блекло-коричневый, и чаинки кружат в маленьком водовороте, складываясь в узоры, которые Морган обязательно найден пророческими. Рассуждает вслух: — Она возглавляла Легион, билась с Инквизиторами, сжигала сирот. Отрезала лица. А потом ее просто забыли. Мальганг ее забыл. И все, потому что корпораты ему приказали?.. Ну это неправда. Он назвал в честь нее кошку. Смех у Морган переливчатый и стеклянный, отражается от водяных капелек и искрит в стороны. — Ты, кажется, забываешь герб собственной банды, Дэниел… И того, кто его придумал, — ее рука тонкая и, наверное, прохладная; отлитая из легкого мягкого металла. Ложится поверх его черного запястья, пока Морган наклоняется над чашкой, проваливаясь в тень целиком, и только глаза у нее светятся, как у привидения. — Не ведись на эту сказку. Он воткнул нож в спину лучшем другу, собрал банду киберпсихопатов, пережил собственную жену и гонения корпоратов. Если думаешь, что пострадавший в этой истории он — ты проиграл. Морган вытягивает руку вперед раскрытой ладонью вверх. Смотрит, и уголок ее рта приподнимается легонько. Он может положить чип в эту ладонь, и никогда больше его не увидеть. Она сотрет его, перемолет в кофемолке или, быть может, продаст кому-то, кто оценит его по достоинству. Того, что уже услышал — и так хватит на эпитафию. Дум-Дум разворачивает чип за головку, выщелкивает изнутри чипа носитель данных. Это действие слишком похоже на взведение курка. И сейчас он готовится выстрелить себе в мозг. Это невозвратная дорога. По-настоящему. Ты просил меньше ублюдочных советов? Я даю тебе самый сука бесценный, что у меня есть. Если ты посмотришь в этот брейн — он сожжет тебе сердце. Дум-Дум усмехается. Нажимает пальцами на спусковой крючок. Слышит, как ударник бьет по капсюлю патрона. Как воспламеняется порох. Как пуля влетает в тоннель смерти — до света в его конце меньше выдоха, и он приближается на сверхзвуковой. …Она — почти обычная женщина. Если бы не центнер тяжелого металла без надежды на изящность. Если бы не тяжелые рельефные пластины, выступающие из спины на манер драконьего гребня. Если бы не тяжелая пушка в руке, дулом которой она упирается в землю. Массивная, как чугунный дроид устаревшей модели; аугментирована едва ли на половину, но и по тем временам — баснословно дорогой хром и опасная близость к киберпсихозу. Вкрапления черного, вызывающее алое. Глаза… вырезанные. Алые, механически-узкие, слегка раскосые. Ребристые металлические ноздри. И губы. Человеческие абсолютно и над таким же человеческим подбородком с родинкой и пигментным пятном. Без грамма металла. Живые и подвижные, бесконечная эмоция на нечеловеческом лице. Они шевелятся, вырисовывая каждую букву. Теплый розовый язык во рту вибрирует, ударяясь о металлическое нёбо, когда она говорит — отдает приказы; оборачивается по кругу, как турель — Смотрит прямо на него — то есть, на Морган, но — Дум-Дум хочет сказать себе — вдохни, она мертва. Пыль и песок. Разделана на части, сожжена в адской печи. Ее здесь нет, она ничего тебе не сделает. Но она улыбается, и он хочет вырвать чип из головы. Представить, что кто-то пожелает смотреть ей в глаза, добровольно целовать ее… Аврора говорит что-то тем, кто ближе всех. Разномастные ублюдки, но разделить их на касты не сложно. Легионеры — сплошь, почти карикатурно красные; издалека их можно спутать с группой облаченных в ритуальное одеяние монахов. Мальстрем… самые шумные, самые живые. Почти все уже с расщепленным зрительным нервом и модами, в цепях и коже. Почему-то — Дум-Думу, должно быть, кажется на таком расстоянии — Аврора смотрит на них с иной улыбкой. На такую хочется улыбнуться в ответ. Картинка дергается, как бывает с брейнами, записанными в доисторические пятидесятые. Если бы не модель — он бы решил, что его редактировали. Предыдущую сцену срывает, как пленку с упаковки, под ней — промокший серый картон и вывернутое мясо. Мальстрем к Авроре ближе всех и погибают первыми. Дум-Дум не может вспомнить, когда в последний раз его парни всерьез прикрывали какого-то босса собственным телом; возможно, эта традиция умерла вместе с теми, кто сейчас умирает на его глазах. «Легионеры» бесшумнее и смертоноснее. Отстреливаются, как слаженный организм. Профессионально и бездушно, поэтому и держатся дольше всех, но все же — не дольше своей хозяйки. Дум-Дум знает, что Аврора знает, что умирает. Так бьются те, у кого, кроме смерти, ничего не осталось. И она не убивает — собирает предсмертную дань. Дробит черепа там, где хватило бы пули. Выкручивает суставы, вырывая руки, вместо того чтобы сломать кость. Расходует пушки, заливая землю огнем и жаром, как если бы у нее был бесконечный запас. Воплощение жестокости, чарующее в своем последнем аккорде. Она оборачивается — в самом конце. Бредет, пошатываясь, подтягивая за собой то, что служило ей ногами и руками. Драконий гребень щерится зубьями и вырванным мясом, когда она останавливается, оборачивается полубоком. Залитая собственной кровью и маслом, и смазкой. Лишенная половины лица, но не улыбки. Смотрит в сторону. Смотрит наверняка, как если бы видела кого-то, кого знает лично. Дум-Дум читает по губам насмешливое: иуда. Винтовочный патрон бьет ей справа под ребра, куда-то в район печени. Странное место для выстрела, если не знаешь, что ровно там — еще бьется основное сердце механического монстра, однажды отодвинутое в сторону реберной клетки, как нечто необходимое и нежеланное. Дум-Дум не видит, как она падает. Брейн прерывается, бьет белым светом и тусклой реальностью. Информация с чипа стирается раньше, чем он вытаскивает его из порта, отбрасывает в сторону. Пуля входит в голову до конца, разрывается осколками, реальность от этого сыплется песком. Он вываливается из ниоткуда в светло-розовое кафе, навстречу Морган, дышит как раненный. Его рвет желудочной смазкой. — В тебя попали? — спрашивает, сплевывая. — Тогда, в брейне. Черт, какая же д-дрянь… — Кто-то взорвал бомбу, звуковая волна была такой сильной, что я отключилась. Картинка перед глазами и в голове постепенно восстанавливается. Выжженные на сетчатке воспоминания притушиваются, укладываются в мозг, как крохотные бесформенные пазлы одинакового цвета, но разных оттенков. Что-то… что-то — Легионеры. Винтовочный патрон. Иуда. Нет, нет, не то — Она улыбается. Все еще улыбается в его голове. Сейчас, сегодня, вчера. Потому что он видел эту родинку, эту улыбку, эту невозможную, как он думал, к повторению мимику, эту безумную, немыслимую харизму — раньше. Он видел ее здесь, за этим же столиком, два сраных дня назад. Твою же мать.