20

Дождь хлещет так, что между домом и каким угодно объектом снаружи — целое лохнесское озеро, затопленная Атлантида. Прежде чем дойдешь до машины — превратишься в долбанную русалку с хвостом из стекающего по ливневкам мусора. Для того, чтобы сообщить людям какую-либо информацию — необязательно выходить из дома. Ну да, ну да. Типа: “Привет, Ви. Как дела? Хочешь, я привезу тебе дурь? Она тебе скоро понадобится. Кстати, ты в курсе, что Аврора — твоя родная мамка? Я понял это, когда посмотрел брейн с ее смертью. Она улыбается так же, как и ты”. Я предупреждал тебя. Ты не мог знать, что записано на одноразовый брейн. Не мог знать, с чем пришла ко мне Морган. Не мог так же, как и много лет назад в Пасифике. Я предупреждал тебя, ты не послушал и лишился обеих ног. Как много тебя — у тебя еще осталось? Холо подсвечивается не очень давно переименованным контактом. “lilith”. Дум-Дум не особо удивляется, когда она звонит ему первой и именно сейчас. Может даже, чтобы ответить: “Да, Дэн, я в курсе! Хочешь покажу наш семейный альбом?” Она звонит ему по холо, и когда он принимает вызов — голос в голове бьется стеклянными бусинами с лопнувшей нитки. — Можешь приехать? Сейчас, при свете утра, ее лицо, искаженное непонятным ему ужасом, выглядит иначе. Делает ее бледнее, беззащитнее, младше. — Адрес. Голос прерывается на сколько-то секунд дыхания — она собиралась его уговаривать?.. — в сообщении вспыхивают координаты, четыре одинаковые панические строчки подряд. Одна из личных точек Мальганга и ничего похожего на западню. И когда именно ты начал так думать?.. Квадратная, как приплюснутая тыква, «У Молли» пыхтит пережаренным маслом и надрывающейся пластинкой Луи Армстронга. На украшенной шариками двери перекосившееся “ОТК ЫТО” с масляным пятном посередине. Дум-Дум обходит ее стороной, заползает через служебный с заднего двора с маленькой зеленой миской и обожравшимся рыжим котом. Люди внутри глотают растворимый кофе, ковыряются вилкой в толстых пресных блинчиках и прожигают сигаретные дырочки в лакированной красной обивке. Сквозь дым кухонной печи не видно, как огромный металлический инсектоид шныряет из-за двери на лестницу; как мигает, исчезая и возвращаясь, тусклый свет на лестничной проеме, как тяжелые ботинки проминают прямоугольники вытертого ковра на ступеньках. Обои с синими цветами вьются по стенам, как оползень. Одинокая длинная водоросль в виде Януса лениво ползает по комнате из угла в угол, отбрасывая узкую тень, как гномон солнечных часов. Два дивана, темно-красный сервант и кофейный столик, и в качестве фарфоровой статуэтки — Ви. Вскакивает с подушек ему навстречу, свет из незашторенного окна оседает на ее подергивающихся плечах. С ее коленей спрыгивает недовольная Аврора, топорщит шелковую шерстку, смотрит на Дум-Дума глазами-пуговицами. — Она думает, они забрали его. Дум-Дум оглядывается на Януса — тот стыкуется к углу с приклеенной поверх улыбкой. Как обычно, больше безумной, чем злой. — Грегора, — поясняет великодушно. — Грегора. — Да. Грегора. Дум-Дум возвращается к Ви. Светлые ресницы, бледные щеки, растрескавшиеся сухие губы и легкая болезненность, как бывает с людьми, которых до этого никто никогда не видел без косметики. — Расскажешь? Она вспыхивает, взмахивает рукой в сторону окна — в сторону небоскребов и космопорта — роняет вниз. Пальцы бессильно ударяются о ее бедро и повисают ниточками. — Она проснулась утром, — лениво переводит Янус, закладывая за зубы длинную пластинку жвачки, — не смогла с ним связаться. Позвонила мне. Позвонила тебе. Именно в таком порядке. — Тебе, я так понимаю, насрать? — Это же Грегор, — отзывается спустя одно длинное движение челюстями. — Не первый раз. Он справится. Происходящее слоится и расслаивается. Ви, которой никогда и ни в чем не нужна чужая помощь. Янус, который никогда и ни в чем не отказывает своей сестре. Мальганг, которого здесь нет. [09:38 AM] royce: фабрика на набережной арасаки royce: ебаные трупоеды устроили рейд royce: проверь ее Ахуенно. DDD: сейчас? royce: а ты блять занят? Ты ведь знаешь, что да, думает Дум-Дум. Прицепил на меня хвост, отследил, и теперь ебешь мозги. Задаешь вопросы без правильных ответов типа “кто красивее — я или мой двойник”. И это ты Ройса параноидальным назвал?.. DDD: скажу Песту royce: я сказал проверьте ее? royce: или я сказал ПРОВЕРЬ Все еще похоже на паранойю? Все еще похоже на Ройса. Янус наблюдает за ним, как ящерица, обматывая жвачку вокруг раздвоенного языка. Ви смотрит искоса, не поворачиваясь целиком, и ее радужка эпилептически мерцает от потока входящей из Сети информации. Выбор несложный: молот и наковальня размозжат тебя с одинаковой силой удара, когда встретятся посередине. — Ты знаешь, кто и куда его забрал? — Дум-Дум спрашивает у Януса, как у единственного здесь с речевым аппаратом. — Я сказал, что она думает, что они забрали его. Они смотрят друг на друга, не добавляя во взгляд слова. Дум-Дум, ради разнообразия, разглядывает полумеханическое лицо, чей эмоциональный спектр слишком детальный для его уровня аугментаций. Янус, в качестве исключения, не вламывается ему в голову, не запускает таранное сканирование, только жует свою лимонную жвачку, проворачивая жернова челюсти в такт ударам сердца. На что похоже происходящее здесь моралите? На детскую ревность, дружочек. Янус складывает на груди руки, наклоняет голову к плечу, почти вплотную. Говорить, очевидно, больше не собирается. Дум-Дум не меняет прицел и направление взгляда. Делает шаг в сторону, подключая ускорение, берет Ви за локоть, как что-то, принадлежащее исключительно ему; как куклу, с которой теперь играть может только он. Отворачивается. — Тик, — щелкает в спину, ударяясь о ребра. — Ток. Фабрика на набережной Арасаки плесневелая и разваленная, облепленная граффити и полицейскими желтыми лентами. Здесь постоянно кто-то селится и исчезает, сожранный заживо крысами пожирнее. В ущелье зданий через дорогу — он еще помнит — едва не отъехал в кибер-ад. Ты всегда любил сыграть с огнем. Потерял тех, кого однажды рискнул назвать друзьями. Познакомился с Ройсом. Поднялся на первую ступеньку. — Где мы? — тихий вопрос оседает на запотевшем стекле облачком пара. Дум-Дум поворачивает голову, рефлекторно тянется, смазывает большим пальцем сворачивающуюся под ее ухом змейку крови. Ви смотрит сквозь лобовое стеклянными глазами, смаргивает, пытаясь смахнуть капли воды ресницами. Дум-Дум включает дворники. — Фабрика в доках. Ройс сказал проверить. — И почему мы не?.. — Дождь. Дум-Дум пялится в лобовое тоже, хотя бы потому что смотреть на Ви теперь каплю сложнее, чем до. Не собирается прибивать себе язык к зубам гвоздями, скажет ей наверняка и в любом случае, но — как и когда? Уголок ее рта не периферии сканеров дергается вниз и вверх, улыбка трескается, как крошащийся камень, из-под камня течет кровь. — Ройс сказал проверить… сейчас? Дум-Дум усмехается в подтверждение. Ей-то, в отличие от него, эти шахматные экивоки должны быть знакомыми с детства. — Знаешь, что случилось с Бриком? — спрашивает она мягко и так, будто у нее для него припасен секретик пожирнее. — Ройс выстрелил ему в башку из обреза в упор. Остатки подорвал миной. Остальных заставил сначала смотреть, а потом — оттирать вручную. Ви это не впечатляет. — Отец обещал ему защиту. Дум-Дум ухмыляется в боковое — на перекрестке очередная авария, потому что с начала ливня весь город разучился водить. Копы въехали в отбойник на повороте, какой-то придурок — прямо в них, и серо-голубое месиво из мяса и металла мерцает под дождем как сброшенная чешуя. — А помнишь Дерека? Пятый босс на его счету. Его сожрали поисковые собаки — ну, то в нем, что они могли бы прокусить. — Отец должен был поддержать его в переговорах с Карсом, но не приехал вовремя. Пробки. Карс продержался полтора года. Достойный срок, правда, говорят, иногда ему несказанно везло. — Понимаешь? — она отщелкивает ремень безопасности, которым он ее пристегнул; поворачивается к нему целиком, и Дум-Дум видит еще один свернувшийся след с другой стороны, уходящий под самый воротник. — Это ступеньки. Он воздвигает их для того, чтобы тот, кто нравится ему больше всех — смог по ним подняться. На эшафот. Дум-Дум натурально задерживает дыхание, как будто он придорожный бомж, а она — переодетая Лиззи Уиззи. Решается. Поворачивается к ней тоже: смотрит в лицо, которое видел со многих ракурсов и в тысячах выражений. Сходство безумное, совершенно невозможное. Быть может, Янус бы не справился, не разглядел, особенно после того, как сломался, но Мальганг… Мальганг бы узнал наверняка. — Дум-Дум?.. — Позвонила мне, потому что рассорилась с братом? Ви поджимает плечо, хмурится, отворачивается, завешиваясь пологом волос. Семейные разборки — обычное дело, но в этот раз, в отличие ото всех предыдущих, ей было к кому пойти еще. Реакция Януса… ну, он видел ее только что. — Мне действительно нужна помощь, — отзывается глухо, по слогам. — Я не могу его найти. Я не раннер. — Скинь мне интел, переброшу Хуну. Он будет счастлив тебе помочь. Она хмыкает недоверчиво, чуть расслабляется. Послушно отправляет какое-то шифрованное говно, на котором щебечут любители цифр и скобок, и Дум-Дум молча, без пояснений пересылает все Хуну — они же все-таки не разговаривают. Выходит из машины — слышит с другой стороны упрямый звук ударяющихся об асфальт кроссовок и вслед за ним — хлопок двери. Ви собирается идти с ним к Мусорщикам?.. Отличная идея. Быть может, они ахуеют от той вырвиглазной одежды, в которую она выряжается как на ЛГБТ парад, и отдадут все добровольно. Дум-Дум собирается сказать ей об этом, когда они традиционно встречаются по центру капота, но она шагает ему в руки, выдыхает совершенно потерянное “спасибо”, хотя он еще ничего не сделал, и целует в губы. Они соленые изнутри и снаружи, он трогает их языком с жадной одержимостью, заводясь с нуля до сотни за полсекунды. Облизывает скулу под веком и шею у уха. От введенного во вкусовые рецепторы гемоглобина в голове шумит, как от мороженого с с поп-роксом. Ви в ответ смеется и стучит зубами, по ее коже бегут гигантские беспокойные мурашки, и она поджимает плечи, пытаясь поймать их до того, как они спрыгнут. — Ебаные Мусорщики, — ворчит Дум-Дум спаленным дыханием, зачем-то оправдываясь, — устроили сраный рейд. Перехватили у корпов нашу долю. Ви улыбается, взмахивает ресницами, и ее взгляд разгоняется. — Покажи мне, как ты работаешь, когда никто не стоит у тебя за душой, — и она не спрашивает “а будет ли одного его достаточно”. С вырвиглазной одеждой он преувеличил. Сегодня на ней кремовая толстовка с длинными шнурками у воротника — на два размера больше, так что закрывает ей бедра; плотные штаны с кастомной пушкой на бедре делают ее немного больше, но все еще — раза в два меньше него. Дум-Дум цепляется сканером за рукоять, узнает стикер из коллекционного набора Крига, и ничего не спрашивает. Они поднимаются на соседнюю заброшку поглазеть на фабрику поближе. Темная прогалина дворов, однажды залитая кровью стенающих механических тел — выглядит отсюда, как пигментное пятно на теле, лежащем на столе патологоанатома. Ви цепляется за его взгляд. — Что там? — Ритуал. Мы вызывали… — он осекается, ухмыляется: — Тебя. Давно. Пауза в ответ неожиданно долгая. Как последний кусочек пазла, который ты так и не смог собрать четырнадцать лет назад. Дум-Дум откладывает вопрос в “возможно никогда, да и слава богу”. — Хочешь поучаствовать? — спрашивает насмешливо, когда над ними остается только белесое небо Найт-Сити, копоть и рвущий наизнанку ветер. Дум-Дум тянется к бело-золотой пачке, вытаскивает сигарету — себе и ей, отщелкивает крышку зажигалки. Ви завороженно смотрит на его пальцы, на язычок огонька, на то, как он наклоняется, помогая ей прикурить. — Я умею стрелять, — аккуратно отвечает. — Но сейчас у меня нет винтовки. По револьверу на ее бедре проскальзывает обиженный блик. В движениях колкая неуверенность человека, которой так долго запрещали, что она почти поверила, что не сможет на самом деле. — Ты снайпер Януса? Она пожимает плечами — это не очевидно? Дум-Дум опускается на корточки, сканирует фабрику тоже. Мусорщики копошатся в самой глубине норы — его усилители едва улавливают далекий звук. Третьесортные, херово пристыкованные импланты, по большей части сгоревшие, перегруженные от постоянного разгона. Их сравнительно мало. Может быть проблемой, если ты совсем ничего не умеешь, но — — Не, — поджевывает фильтр. — Мне нужен напарник поближе. Ви оборачивается слишком резко даже по его меркам. Смотрит сверху-вниз, и ее зрачки расходятся вширь, сжирая радужку, как черная дыра. — Я могу, — соглашается неуверенно и лихорадочно, как будто после этой фразы он уже не сможет передумать. — Если ты не против, что я могу сорваться. — Да хоть всех их перестреляй, только сама не отъедь. Не то чтобы он ей позволит — отъехать, пораниться да хоть бы и поцарапаться. Но суть и не в этом. — Мы ищем что-то конкретное? — предвкушение в ее голосе как густой мед. Дум-Дум сверяется с сообщением от Ройса, любезно присланным после трех голосовых с рассказом о том, какой он мудак. — Партия нейроблокаторов и антибиотиков от Биотехники. Иногда балуемся таким для ребят со слабым индексом, — и эта фраза, конечно, тоже не случайная. Она собирается, глубоко вдыхает. Щурится на свету, как самый обычный человек, и Дум-Дум не может себя остановить. Глазеет на движение, недоступное ему слишком много лет подряд. Целую гребаную вечность. Поднимается, почти делает шаг, когда Ви трогает его за плечо. — У нас будет план? План?.. — Идем вдвоем, — хмыкает. — Я первым, ты второй. Снимаем парней по-тихому. Но так как по-тихому ни ты, ни я нихуя не умеем — под конец устроим кровавую баню. Вроде бы все. Она молчит, смотрит на него исподлобья большими светящимися глазами и беспокойно накручивает на палец шнурок толстовки. Так что он протягивает ей руку, и когда она неуверенно берется за ладонь — обхватывает ее за пояс целиком, перепрыгивает на крышу фабрики одним свистящим в воздухе движением. Шифер под ботинками проминается натужно, когда он приземляется. Даже не вздрагивает — когда опускает ее. — Первый, — отщелкивает тихо: в пристройке-опухоли шевелит усиками одинокий рыжий таракан. — Обдолбанный, — сканирует Дум-Дум. — Нарушенная моторика. Вроде бы дрочит. Мог бы, конечно, как все нормальные люди передавать интел беззвучно, но — — Мне нравится твой голос. Именно поэтому. Дум-Дум тянет из жилета охотничий нож, перебрасывает рукояткой вперед, так что зазубренное лезвие целится ему в грудь. Ви перехватывает его одним движением ладони, разворачивается к пристройке, и Дум-Дум пропускает ее вперед. Видит, как она проводит кончиком языка по нижней губе, пока подкрадывается, мягко переступая с ноги на ногу. Шнурки ее кроссовок выстиранные и туго затянутые. Завалить взрослого киборга ей, как девчонке, сложно по определению, но есть компенсирующий фактор. Врожденное безумие. Дверь пристройки тихонько стонет, открываясь. Сквозняк сдувает со стула крошки от пиццы и блестящие фантики. Нож разворачивается острием, входит между третьим и четвертым позвонком грудного отдела. Удар слишком точный для первого раза. Режет прохудившееся в этом месте волокно позвоночного импланта, без которого нейроны твоего мозга — просто вопящая кучка аморфного ничего. Движение руки по-человечески медленное, этого времени бы хватило отправить сигнал своим — но не когда ты наяриваешь стертой до мозолей рукой пониже ремня. Таракан падает на пол, на спинку, вытягивает рот и получает локтем по лицу. Не лучший выбор для ее весовой категории, но с третьего раза — выходит как нужно. На кремовой толстовке расползается безобразное бурое пятно, на локте под тканью — разбитое синее. — Почему не под лопатку? — спрашивает Дум-Дум, выползая из темного угла, как голодный тарантул. — У него только одно синтетическое легкое. — Внешний кислородный компенсатор, — Ви указывает на плечо, под закатанным рукавом. — Древняя модель, сейчас такие ставят только нищим старикам из Песьего города. — Оборачивается насмешливо: — Для того, кто называл меня принцессой — ты слишком быстро забыл, как живут нижние. Туше. Еще три сумрачных облеванных этажа вниз. Здесь так складно не получится, и он идет первым, без пояснений отодвигая Ви за спину. Она не перечит и не лезет. Перепрыгивает за ним через ступеньку, отставая с каждой секундой на очередной парсек. Он снимает четверых: подходит на выкрученном в отказ Сандевистане — потому что не умеет и конкретно в ее присутствии не хочет в чувство меры — ломает шею справа и слева от себя обеими руками, третьему — разбивает ударом позвоночник на развороте. Сдавливает голову последнего, раскрошивая череп в костяные осколки. Мясная каша брызжет по стенам, оседает у края бежевых кроссовок, остановившихся на нижней ступеньке. Солгал бы, если сказал — что насилие не стало одним из самых стойких его наркотиков, пусть и не первым в списке. Дум-Дум берется за найденную здесь же тряпку, лениво вытирает пальцы один за одним, бросает на пол. Ставит ногу на обезглавленную шею и упирается локтем о колено. Наклоняется. Склабится. Жирные злые тени обескровленной фабрики падают на его нечеловеческое лицо, подсвечивают. В голове пульсирующее багровое марево. Чей-то смех. Какие-то голоса. Звон стекла, скрип по металлу, запах смородины и чад гари. Приступ каждый раз подбирается на еще один шажок ближе, и он каждый раз говорит ему “погоди”. — Нравится? — спрашивает насмешливо, поднимая голову. Глаза Ви лихорадочно мерцают из темноты, как два драгоценных камушка. Она стоит оцепеневшая, опустив руки-палочки. Затхлый воздух затекает внутрь между приоткрытых губ, напитывает ядом, разукрашивая щеки румянцем, как если бы она была новообращенной, едва попробовавшей свежую кровь. Звук округлый и тихий: — Ты… красивый. Что?.. Красивый? Она уже говорила это — тогда, в прошлый раз, и тем не менее — сейчас? Светящаяся теплом рука выплывает из темноты. Вытягивается навстречу, когда она делает свой кошачий шаг по хрустящему стеклу, брезгливо переступая через мертвых тараканов. Касается пальцами по линии челюсти, ведет ниже, очерчивая вкрапления стали и хрома. Задевает ногтем кольца на верхней губе. Кладет поверх них указательный, когда Дум-Дум собирается сказать что-то в ответ. Внутри кислотой разливается благодарность — за то, что не нужно объяснять; и не нужно оправдываться, и сдерживаться — тоже не нужно. Желание разложить ее прямо здесь, на этом то ли обеденном, то ли лабораторном — с Мусорщиками никогда непонятно — столе, подкатывает от желудка к горлу нефтяной волной. — Еще пара кругов, Лил, — говорит хрипло; разгибается, восставая над ней железным големом, и по ее коже идет дрожь. — Готова? Она кивает, и ему чудится, как лезвие взгляда рассекает ему горло по траектории улыбки. Еще двое в холодильной комнате. Ви снимает первого, стреляет в упор ему в голову, до оседающих на лице брызгов. Он глушит второго: вбивает в стену, насаживая на приколоченные к ней крюки рядом с неразобранными еще тушами. То, что ищет Ройс — в этой комнате, но тараканий рой уже хлынул встревоженной волной с нижних этажей. Они движутся им наперерез под музыку с кровоточащей волны “Вексельстрём”. Ви льнет к нему в перерывах между вспышками ярости, подныривает под руку, иногда — откровенно мешается, вырывая недобрый, предупреждающий рык в свою сторону. Неизменно смеется в ответ, безошибочно уходя с траектории и в тень за секунду до. Мусорщики падают под выстрелами и разорванные злобной голодной тенью, движущейся на предсветовой. Дум-Дум видит себя — когда убивает их. Тощего, злого от голода пацана с алюминиевой подпоркой вместо руки. С дешевыми имплантами со свалки, которые тебе разрешили поставить, только потому что их некому продать. Видит отражение, прошлое и позапрошлое. В настоящем и будущем — ему подчиняется металл. Теперь — ему подчиняется хаос. Оглядывается на силуэт за спиной, собирающий кровавую дань у безбожников, отказавшихся прочитать утреннюю молитву: выбрал ее сам. Выбрал бы и пятнадцать лет назад, только тогда — это она на него не посмотрела бы. Рожденная от чистейшей голубой крови, от дьявольского семени Мальстрем. То, что происходит сейчас — ничем не отличается от того, что он видел на брейне. Возможно — Он понимает Мальганга. За спиной поднимается волна, настоящая лавина рассерженной саранчи, которой нечего терять, потому что ты только что сожрал все ее посевы. Каждый раз думает, что сегодня — его последний день. Нельзя идти раз за разом в лобовую и верить, что случай отведет от твоей безмозглой башки очередную шальную пулю. Клокочуще смеется, разворачиваясь туррелью. Видит в воздухе буквы, черные, тихие. — Убей их. Этим приказам и этому голосу — он подчиниться не прочь. Только вот. В сумраке по ту сторону сцены изгиб за изгибом складывается фигура. Льющийся из воздуха металл, покатый и плавный, концентрируется смертью. Дум-Дум узнает керамическую маску и движения — больше человеческие, чем нет. Характерные настолько, что рискнул бы сказать, что она — живая по-настоящему. Подкрепление? Предусмотрительно. Кицунэ разворачивается, оставляя в воздухе изогнутые вспышки стальных росчерков. Плети хвостов поднимаются одна за одной, опускаются на вздыбленные от ужаса спинки, пускают кровавый сок. Веер в пальцах вспыхивает в белом электрическом свете, совершает добивающий оборот, и долгий искусственный смех расходится круговой волной, ударяясь о стены. Мусорщики стреляют по ней, в замкнутом пространстве попадают почти наверняка. Заканчиваются быстрее, чем это могло бы им помочь, но Кицунэ все еще не предназначена для ударного прямого урона, и красивый мягкий металл начинает течь маслом и гидравлической кровью. Она продержится до конца, безусловно справится, пусть и ценой самой себя, но Дум-Дум уже заходит на эту орбиту. Слышит за спиной вздох — нечитаемый, странный. Благодарный?.. Пуля пролетает перед его лицом. Свистит так противно. Он видит, как она врезается в маску, разумеется, вовсе не керамическую. Отскакивает, и по матовому покрытию расходится трещина, раскалывая пополам. Дум-Дум зачем-то останавливается. Зачем-то ждет. Ждет. Почему это важно?.. Это чертовски важно. Ярость осязаемая и липнет, как топленое масло. Кицунэ смеется и гневается. Разворачивается медленным страшным движением. Вырывает автомат из чужих рук, вспарывает рукой горло, отбрасывает в сторону. Замечает его и его взгляд, останавливается тоже, несмотря на вой и бой. Смотрит на него. Точно на него. Как будто бы читает мысли. Берется поврежденными пальцами за белый краешек, и ему чудится, что взгляд ее механически-узких глаз на краткую секунду целится ему за спину, туда, где стоит Ви. Советуется. Когда она срывает ее в сторону, Дум-Думу кажется — та приросла к ней кожей. Он успевает увидеть слепок человеческого лица — слишком точный, чтобы быть случайным. Не успевает — понять. Слышит, как лиса смеется страшным железным клекотом ему в лицо, прежде чем превратиться в вихрь. Он бы сказал… Он бы сказал, Ви слепила это лицо с себя, только вот — глаза. Это не ее лицо. Ты видел его раньше. На брейне. Дум-Дум оборачивается к Ви оглушенный. Ожидает увидеть то уязвимое, потерянное выражение дистанционного подключения. Или рассинхрон — быть может, паническую атаку и невозможность дышать. Собирается ее прикрыть — Ее глаза тепло светятся. Она хмурится — очевидно, недовольна, тем, что произошло, и все же — она здесь, в этом органическом, а не в стальном теле, пока Кицунэ разносит этаж в металлические лоскуты. Не управляет дистанционно, не отдает приказы. Просто общается?.. Эта кибердека в голове у ее лисы. Собственный процессор, плата и память. Малыш, который искал его глазами на поле боя в Джапан-тауне. Который узнал его. Который пришел защитить. Грегор. На этот раз человеческое имя, и ради которого она готова даже — попросить о помощи. Это не дроиды. Это искины. В голове ее механических игрушек гребаные, по-настоящему живые датаморфы, и единственное откуда бы она могла их взять — Упс. Когда-нибудь он перестанет ахуевать от происходящего каждый второй понедельник, но не сегодня. Сегодня среда. — Кто такой Грегор? — спрашивает, когда они снова едут. Едут и едут, и едут. Ебучее дорожное приключение. Оба выглядят, как пиздец — как две головешки, заживо сваренные в виноградном соке, только это не сок. Она, конечно, слышит. Она, конечно, не отвечает. Дождь вымывает с ее лица краски, как только они выходят с фабрики. Прибивает к земле, высасывает раскаленный пар жестокости, исходящий от кожи. Она остывает за секунды. Даже пытается помочь ему донести холодильник с товаром от Биотехники в багажник, цепляется руками за углы, и Дум-Дум хочет просто посадить ее сверху на крышку. Не то чтобы он заметит разницу в весе. — Почему на ней маска? — пробует с другой стороны. Очевидно потому, что когда о покойнике пытаются забыть — зеркало занавешивают в первую очередь. Хун присылает — молча, без пояснений — координаты, и Дум-Дум забивает их в навигатор. Мигающая точка появляется в паре километров. Проклятые мусорщики. Канализационные крысы, от которых невозможно избавиться, как невозможно избавиться от погоды. Ви смотрит на экран, хмурится, поворачивается к нему вопросительно. Откат у нее такой же молчаливый и безобидный, как у Ройса. — Не знаешь, что там? Она поворачивает голову влево и вправо, на всякий случай повторяет. Дум-Дум раздраженно берется за рацию. — Доложись. — На позиции, босс, — Пест врубается в канал без промедления. — Старый склад. Раньше здесь была текстильная фабрика. Внутри тихо. Мы не заходили, потому что ты веле — — Ждите. Отправил туда девять крепких ребят, сразу как вышел с мясорубки. Большую часть тех, кто подчиняется ему чуть-чуть охотнее, чем Ройсу или остальным. Большую часть тех, кто живет на верхнем этаже над лестницей, ворует его дурь из очень секретного тайника за задвижной рамой и синтетику из бракованных партий All Foods. Видишь, ты уже начал собирать собственную свиту. — Пест? — ее голос охриплый и проседает, как теряющийся сигнал. — Зачем? Он бы тоже это спросил, если бы видел со стороны, что сам устроил только что. — Не знаю. Хаос нашептывает. Откладывает рацию Ви на колени, опускает руки на руль — последние пятьсот дней лета он водитель персонального такси для лучшей девочки Мальстрем. Везет ее до адских врат со всеми остановками, заезжает по дороге за сигаретами и газировкой. Перед тем, как стартовать, тянется всей рукой вбок перед ее замершим в недоумении лицом и хлопнувшими ресницами. Подцепляет пальцами ремень безопасности пассажирского, защелкивает в крепление. Ви провожает движение взглядом, все еще не понимает, почему тот же самый парень, что разрешил ей зайти на фабрику смерти в одной хлопковой толстовке и с резинкой для волос — так печется из-за потенциальной возможности увидеть ее кишки на обивке салона. — Ты хорошо водишь, — говорит осторожно. Он усмехается. Его очередь не отвечать. Ви выжидает что-то около невероятно терпеливых пол-вдоха, ворочается на сидении и поворачивается к нему подтягивая под себя ногу. Ремень вдавливается ей в ключицу. — Тебя не пугает? — Что? — Я. Дум-Дум поднимает угол рта. Удивлен вопросу больше, чем не. После обоюдно увиденного — ее волнует исключительно это?.. А как насчет того, сколько живых людей он положил сегодня, просто потому что так было быстрее и проще? — Иногда, — усмехается глубже, теплее. — У вас с Ройсом есть что-то общее. Склонность вызывать адреналиновый криз, например. Первобытная дикая злоба, поднимающаяся как ил со дна после брошенного в воду камня. Бешенство дикой собаки, отгрызающей твою руку вместе с предложенной куриной костью. Он выбрал себя не сдерживать, выбрал жить на равных, не садить чудовище на цепь, не раззадоривать объедками — чтобы не сойти с ума, как однажды сойдет Нибелунг, Ройс… быть может, и она. И в ее присутствии это чудовище откликается. Высовывает язык, поджимает лапы и подставляет холку. Они подъезжают к складу по слякотным улицам Уотсона чуть медленнее нужного — чтобы ребята его заметили, не начали палить на опережение. Ви вдруг хмурится. Внимательно смотрит сквозь заляпанное стекло на сбежавших из конструктора солдатиков, пришвартовавших свое навороченное железо на старой парковке. Сглатывает ком. Бросает опасливый взгляд — исподлобья и искоса — на Дум-Дума. Очередная перекрученная из десятка разноцветных жил эмоция. Потяни за хвостик — и она взорвется тебе в лицо. Ну да, речь же шла только про Песта. Все остальные — С каких это пор это стало проблемой?.. Ее рот приоткрывается в том, что, по всей видимости, должно стать деликатным вопросом, но он выходит из машины и захлопывает за собой дверь. Идет тем самым шагом, которым пьяный батя возвращается домой поздним вечером, и ты делаешь вид, что спишь под выкрученный на максимальную громкость телевизор. На одежде и на коже — ошметки кровавого душа, следы пороха, жирные подтеки масла. Парни пялятся на то, как он надвигается, своими пустыми свечками вместо глаз, поглядывают на Песта, на всякий копируя выражение и позу. Ну и еще конечно — косят любопытно Дум-Думу за спину. Он слышит запоздалый, очень тихий хлопок двери. Аккуратное покашливание и шуршание затягиваемого на ветру горла толстовки. Хлюпание опускающихся во влажную грязь кроссовок. Слухи по банде поползли еще в тот момент, как он решил засунуть в нее пальцы в серверной под прицелом камер и на фоне треснувшего стекла. Пест, сочинивший больше историй, чем пятьдесят четвертый канал — этот прицел отводил, как мог. Выглядит сейчас, как если бы не думал, что босс притащит цыпочку сюда на самом деле… и уже подбирает выражения для вечернего выступления на деревянном стульчике. Дум-Дум останавливается, рассматривает своих придурков в упор, потому что делать все равно не хер. Слушает, как приближается слишком легкий для этой парковки шаг. Ее сердце заходится, как никогда раньше, и объяснения этому у него нет. Пока она идет — никто не свистит, не улюлюкает, не вынимает хромированный член и не высовывает язык. Ведут себя хорошо, то есть прилично, и еще конечно пялятся. Моды горят ярче разожженного горнила. Кроссовки останавливаются поодаль и почти вровень с его ботинками и все же — на пару дюймов позади. Если бы так сделал Пест, или Криг, или… Дум-Дум разворачивается к ней на пол-корпуса, смотрит сверху-вниз. Она послушно поднимает голову, как потянутая за веревочку. На заднем плане кто-то дышит астматично и голодно. Дум-Дум протягивает руку, раскрывает механический капкан ладони. Эта мысль все еще слишком странная для ее положения в их иерархии, о которой никто не знает, но — Но на ее лице написано очевидное беззащитное “ты уверен?”, и он поднимает правый угол рта, не видимый никому, кроме Песта, в подтверждающей усмешке. Выдержит ли его репутация публичную связь с органической малюткой?.. Хах. Да она воспарит до чертовых райских врат, Ви. Парни поворачивают шарнирные головы вслед ее движению, поворачивают обратно, когда она добровольно вкладывает пальцы, хрупче стекла, и капкан защелкивается. Дум-Дум тянет ее на себя, вынуждая сделать покачнувшийся шаг, и взгляд между ними взрывается искрами короткого замыкания. Каждая крыса здесь обсасывает его высокоточным сканером, запоминая очередную мимическую грань. Если кто-то спросит его, почему он никогда не берет в команду девчонок — это они. Его безмозглые придурки. — Это Ви, — говорит Дум-Дум лениво, разворачиваясь на исходное. В воздухе тянет слюной и возбуждением. Идиоты, господи. — Да-а… мы помним — — Да?! И что ты, блять, помнишь? Это действует в обе стороны. Парнишка отступает, вжимает голову в плечи. У Ви — они расправляются. Меняется взгляд. Дрожащая неуверенность в изломе губ переплавляется в дерзкое, почти злое выражение безумия, с которыми она смотрит на мир, вращающийся исключительно вокруг нее. Отбрасывает керамическую маску в сторону с той же легкостью, с которой та вросла ей в кожу минуту назад. Теперь они пялятся иначе. Хотят знать, что в ее слабом мясе такого, раз она может себе позволить — этот взгляд. — Это Ви, — повторяет Дум-Дум на два тона раздраженнее. — Ей нужна помощь. И так как вы, придурки, не смогли починить ей Макигай, попробуйте на проебаться хотя бы в этот раз. Все что угодно для твоей девочки, Дум-Дум, говорят их светящиеся плотоядные взгляды, только расскажи, откуда ты ее взял? А можно потрогать? Дверь пристройки распахивается. Изнутри выходит Криг, обвешанный оружием. Замечает Ви и машет ей скрипящей рукой. Она замечает его тоже и вдруг улыбается — по-настоящему, так что улыбка проливается ей и в глаза, и в губы, воздушная и чистая. — Мальвина! — радостно машет Криг и жмет ей руку, как взрослый, очень стараясь не сломать кости. Парни вокруг удивленно втягивают воздух сквозь жабры и щели, посматривают на Крига иначе. — Нужно найти того, кто отзывается на имя “Грегор”, — говорит Дум-Дум, колюче наблюдая за их рукопожатием. — Доставить целым. Этот склад, — указывает большим пальцем себе за спину, — полная параша и может быть напичкан скрытыми ловушками. Возможно, внутри есть нетраннер, поэтому у нас есть Хун. Вопросы? Ви глазеет на то, как он говорит и как движется, сжимая его ладонь пальцами. Вслушивается в тон и тембр. Диковато улыбается, когда девять машин-убийц наперебой кивают. Уже начала рассматривать их известным “сейчас я узнаю, из чего ты сделан” взглядом, и любопытства на ее лице больше, чем на их. — А… как он выглядит? — спрашивает Ларс. Очень хороший вопрос. Вот бы еще он знал, что на него ответить. — Это паук, — говорит Ви “разогретая карамель и корица” голосом. Переступает с ноги на ногу, подается вперед. Все еще не пересекает невидимую полосу соли, проходящую вровень с его ботинками. — Типа… — Большой. Это большой паук. Это не самая ублюдочная постановка задачи, которую получали его ребята, перемигивающиеся азбукой Морзе. Учитывая объект помощи — даже приятная. Дум-Думу в целом насрать, что они там думают про него, про нее и охоту на привидений, гораздо больше его волнует то, что она сейчас сказала. Большой паук?.. — Пест ведет правую группу, — говорит, парализуя Ви взглядом, который стекает с нее водой. — Криг — левую. Дельтуем. Не удивляется, когда слышит за спиной маленькие прыгучие шаги бесстрашной голубой лягушки. Хаос его не подводит. Склад нашпигован минами, которые они обычно ставят на своих производственных точках. Термальный скан не находит ничего живого в границах периметра, но у всего есть пределы, а у нижних этажей — подвалы. — Дум, тут вход во двор и за ним — еще цех, — докладывает Криг. — Там люди. Семь человек. Когда Криг говорит “люди” — он имеет в виду кого-то, кто не похож на железный бочонок, но быть людьми по-настоящему им вовсе необязательно. Дум-Дум оглядывается на Ви. Она кивает: — Если начнется перестрелка, Грег сможет себя защитить. — Выносите, — командует рации. Короткие, беспорядочные выстрелы рассыпаются вдалеке. Кто-то кричит, кто-то пытается вломиться в их локальную сетку. Под чьим-то неудачным сапогом взрывается мина, и сыпятся стекла, но вроде все из них здесь уже потеряли свои ноги. Ви не должно быть здесь, это место опаснее и больше, но если он скажет ей сидеть в тачке — она пролезет через дыру в заборе, на котором он и найдет ее прибитой позже. Вход во двор уже зачищен, когда Дум-Дум и группа Песта добираются туда одновременно. Внутри старые лавочки и перевернутые клумбы без цветов, ограждения-сетки под электричеством колеблются на ветру по обе стороны от входа. Ворота следующего цеха распахнуты настежь и через порог вытекает лоснящееся красно-коричневое пятно. Слишком много, чтобы принадлежать кому-то из его ребят. — Если я скажу подождать здесь — ты послушаешь? — все-таки пробует. Она смотрит на него как на умалишенного. — Нет. Но теперь все же отстает на полшага больше и держится за гротескными, перевитыми проводами спинами, как человек, понимающий, откуда может прилететь шальной патрон. Они входят в цех, рассредотачиваются. Больше не пялятся на Ви, воспринимают, как объект, за которым нужно приглядывать — что-то типа страхолюдной вазы, которую Ройс толкнул на черном рынке за полмиллиона эдди в прошлом квартале. Пест исчезает в ответвлении коридоров, и спустя пару минут: — Подключились к сетке, босс. Хун уже внутри. — Криг эту комнату, конечно, пропустил. Думать не его стихия. — Видим… Ох блять. — Что? Пауза. — Они на крыше. Криг над нами, на соседней — трое мусорщиков и, э… большой паук. Только здание падает. Ви, конечно, выныривает из-за его спины. Конечно, движется таранным через зал, перепрыгивая через ящики и трупы, как будто способна остановить рушащееся каменное изваяние. Свет льется сквозь облака и стеклянную крышу, расчерчивает пол шахматными квадратами. Столько восхитительных возможностей наебнуться по дороге от удара вражеского офицера. Сука, ну почему нельзя делать, как он сказал. — Слева еще цех, — добавляет Пест. — Услышали. Идет не меньше десятка. Мы встретим. — Принял. Дум-Дум взлетает по лестнице, как долбанная перелетная утка. Нагоняет Ви почти у выхода на крышу — адреналин отличный бустер, если у тебя есть мясные мышцы — грубо берет за плечо, оставляя след. Разворачивает-отодвигает себе за спину. Рявкает ей в лицо что-то на автопилоте, указывает себе за спину, выходит первым. Ветер хватается за хвостики облаков, рвет их на части, растаскивает, обнажая брюшко солнца. Идти в потоках воздуха и по скользкой крыше сложно, и Ви прикрепляется к его локтю, прилично замедляет, но торопиться тут некуда. Криг оглядывается, машет рукой в сторону. Три дешевых киборга с киселем вместо мозгов. Получили множественные огнестрельные, и почти не могут стоять, смотрят остервенело, готовые отстреливаться, только вот на них никто не нападает. Крыша — если можно так назвать продырявленную временем и однажды ударами воздушных снарядов тряпку — кренится вместе со всем домом. Одно движение, и рухнет вниз, на глубокое чернильное дно Тихого океана, вместе с Мусорщиками и тем, кто держится за ногу одного из. Пятикратный зум подтаскивает реальность на несколько десятков футов. Большой паук. Очень большой паук. Безусловная реплика: восемь суставчатых ног с выдвижными отравленными лезвиями, пара пощелкивающих педипальп, пара ядовитых хелицер, восемь горящих красным глаз-модов, крупная просома с кибердекой последнего поколения, и бронированное брюшко. Это не боевой дроид — не беззащитный, все еще до черта опасный и живучий, но — У него на ноге плавно гаснет и вспыхивает алая точка. А у парня, за которого он держится — в руках пульт. И у этой умирающей бляди нет ни единой причины не нажать на кнопку, если они тоже — на нее нажмут. Дум-Дум перестает чувствовать на руке вес, оглядывается — она все еще здесь, но больше не пытается идти. Обращается в гранит, как будто конкретно ее шаг по этой крыше может пошатнуть равновесие всего комплекса окончательно. — Мы подстрелили их, — рапортует Криг. — Они перепрыгнули на крышу, пытались бежать, и она не выдержала. — Смотрит скорее на Ви, чем на него, уголки его рта едут вниз: — Мы не знаем, что делать, Дум. Криг не знает, переживет ли падение с высоты в шестьдесят футов, особенно в воду, которую Мальстрем терпеть не могут даже больше, чем песок. Дум-Дум не знает этого тоже. У Ви дрожат губы, дрожат колени. Слезы набухают крупными злыми каплями и проливаются на лицо. Он никогда бы не подумал, что она способна на это по-настоящему, и никто из ребят не понимает, что происходит. Это же механическая игрушка, так? Гигантский дроид кастомной комплекции. Дорогой и сложный в изготовлении, но — Это всего лишь машина. Прямо, как они. Дум-Дум смотрит ей в глаза, отражается в зрачках и в стеклянных шариках соленой боли. — Я поймаю его. Если ты отстрелишь ему ногу, что спровоцирует взрыв, лишние движения и обозленных умирающих ублюдков, которым — терять нечего. Обрушишь это здание в ледяную воду, на черную глубину удильщиков и акульих ремор — возможно, вместе со мной. Хорошо, что это не вопрос и ничего из этого он не собирается говорить вслух. Не заставит ее выбирать между одной своей машиной и другой своей машиной. Движение быстрее, чем воздух — Криг слышит его, понимает с полуслова. Стоит ближе и попадет лучше. Грегор взвивается в откровенно паучьем движении. Мусорщик нажимает на красную кнопку смерти. Остальные обозляются по цепочке. Справа и слева воздух разрывает шрапнелью и сразу после — химическим взрывом. Грегор отпрыгивает, насколько может. Падает на подломленные ноги и начинает скользить к краю. У него перебиты четыре лапы, ту, что с миной, оторвало выстрелом. Он пытается удержаться за карниз, сучит ими жалобно. Перемигивается отчаянным красным. Здание слева начинает крениться тоже. Складывается, как карточный домик. Ебаный пиздец, что тут вообще происходит. Дум-Дум уже отталкивается от края, прыгает в свое перевернутое небо. Он не гимнастка-юниорка, так что шифер под ним идет волной и лопается пузырем. Слышит за спиной движение, знакомое разогретое дыхание и привкус лука в воздухе. Криг разгоняется следом. Кажется, Дум-Дум слышит отчаянный, искренний до дрожи в горле крик Ви. На самом деле, Криг понимает ее лучше всех. У Крига дома есть вытертый крыс серо-голубого цвета с пуговицами вместо глаз, подаренный ему родителями еще тогда, когда они называли его сыном. Криг считает, что этот крыс живой, и он никому не даст его в обиду. Две машины смерти вполне достаточно для спасения третьей, но — Крыша вздрагивает еще раз и еще, и еще. Тяжелые ботинки опускаются, черные руки отталкиваются, разгибая тяжелые тела на величину роста. Маленький, сошедший с рельсов паровозик смерти. …А если все будут прыгать со скалы, ты тоже прыгнешь?.. Почему бы и да, мам. Она считает свои машины живыми. От такого у мальчиков Мальстрем вырастает сердце. На крышу выбегает Пест, хватает Ви за плечи, сканирует, не понимает, зачем она плачет, если раны нет. Оставляет с ней пару ребят, и летит дальше. Дум-Дум берется за лоснящийся черный металл, мягкий под пальцами. Обхватывает Грега с двух сторон между шевелящихся ног. Парень потяжелее всего, что он поднимал за последний месяц, так что помощь Крига приходится очень кстати. Поднять в воздух, бросить в другую сторону на такую дистанцию — задача со звездочкой, но Пест и ребята уже ловят его на другой стороне переправы, передают по цепочке. Голубые волосы вспыхивают за черными спинами. Дум-Дум держится за стержень арматуры, пока под ними расходятся тектонические плиты этажей. Криг держится за него. За Крига теперь держится Ларс, скинувший одного из Мусорщиков до того, как они заберут с собой кого-то еще. Бьорн и Трей — Дум-Дум честно подахуевает — где-то добывают отсреленную паучью ногу, и намереваются забрать и ее с собой тоже. — Хун щас вертолет пригонит, — орет Пест, и от этого голоса, Дум-Думу кажется, здание осыпается дважды быстрее. — Держитесь! Хун правда пригоняет вертолет. Сам, лично. Он, сука, еще и вертолеты водить может?.. А, когда набирали ребят на прошлый рейд, сказал, что не умеет. Сбрасывает вниз лестницу. — Давай, — рявкает Дум-Дум, и Ларс отцепляется первым. Ларс ползет по лестнице, как медленный жук. Вроде высоты боится, но и не хер тогда было лезть. Криг тяжелее в полтора раза, за то время, что он поднимается на борт — можно заснуть и не проснуться. — Сука, мне вас пригласить нужно? Парни лезут один за одним тоже. На той стороне реки Стикс появляются ширящиеся от ужаса, прозрачные от воды глаза. Смотрят на него, на одинокую металлическую птицу, зацепившуюся крылом за крюк, и судя по этому взгляду, по тому, как он сдвигается, хотя Ви стоит на месте — ситуация патовая. — Ну ловите меня, че, — ворчит Дум-Дум. Это, как пол с лавой, говорит себе, отталкиваясь под ее протестующий крик. Перепрыгивает наощупь, по разъезжающимся под ногами платформам последних шансов. Слышит, как Пест диктует ему направление, подчиняется на автомате — верит на слово. По правому борту приглашающе покачивается Тихий океан, когда он отталкивается в последний раз и приземляется — тоже в последний. На самый край, и чужие руки берутся со всех сторон, втаскивают его в круг живых. Адреналин шкалит так, что гидравлика внутри гнется. Вспышка на солнце, и мягкие руки толкают его в грудь. Все еще забавно, черт, он даже на миллиметр не сдвигается. — Придурок! — натурально рявкает на него Ви, ударяет по плечам с утробным отзвуком, отбивая себе кулаки, и кажется, кто-то из его ребят посмеивается на фоне — не слишком громко. Дум-Дум склабится, смеется низко, целует ее почти силой, вытягивает изнутри страх и ярость, отчаянную боль от того, что могло бы произойти, если бы не. Поглощает, как гигантская черная дыра, и облизывается. [2:11 PM] uncle hunger: не могу с ней не согласиться DDD: иди нахуй DDD: кстати следующий рейд с вертолетами — ведешь ты Ребята остаются, переворачивают склад, потрошат ту гниль, которые насобирали Мусорщики, в поисках жемчужин. Хун угоняет вертолет на базу. Дум-Дум спускается последним, выходит на парковку. Мальганг стоит у своей машины и курит, Януса нигде не видно. Рейфилд Арондит «Жозефина» — коллекционная модель цвета индиго, предшественница современной “Гвиневры”. Сложно представить, чтобы Мальганг выбрал себе такую тачку сам, но теперь Дум-Дум может представить, кому еще она могла бы понравиться. — Если бы ты знал, — говорит он, прокручивая в пальцах сигару, и седые волоски блестят на солнце, — во сколько мне обходится весь этот зверинец. Еще пара лет, и начну распродавать себя Мусорщикам на запчасти. Так вот почему мне никто не мог поставить нормальную руку четырнадцать лет назад, хочет сказать Дум-Дум. И я жил в ебаном сарае с гаражной дверью вместо входа, а по вечерам вместо мастурбации — блевал кровью вместе с выдохом. Грег тоже здесь, перемигивается модами, озирается и выглядит вполне… живо. Ви слышно через открытую заднюю дверцу — копается в машине, громко разбрасывая ее внутренности и матерясь хуже портовых рабочих. Дум-Дум отказывается от предложенной сигары. Хочется выпить что-нибудь типа воды. Смотрит на Грегора, и Грегор смотрит в ответ — мод к моду. Они одного роста, это не сложно. Одного семейства. — Как там его?.. — Мальганг морщит мозг. — Xenesthis immanis. Какой-то особенный паук с мехом. У нее полка в комнате с книжками про тарантулов. Не знаю, отчего она ими так вдохновилась. Мальганг правда не понимает?.. Таким родителям сложно не сочувствовать. — Логотип банды, — говорит Дум-Дум. — Паук. Это логично. — Может и так. — Когда она его собрала? — Это старший… Лет десять назад. Страшно. — Тогда он выглядел, скажем, похуже, — добавляет Мальганг с ласковой усмешкой. — Только в этом году перестала его трогать. Очевидно, нашла новую игрушку. Мальганг поворачивает к нему голову. Смотрит. Вдруг улыбается. — Я думал, у нее это пройдет, — его взгляд смотрит на его паукообразный мод, не вовнутрь. — Не прошло. Стряхивает пепел, отворачивается и берется за ручку. За тонированными стеклами сидит его личный водитель. Грегор деловито семенит остатками ног, забирается на заднее, очевидно, не в первый раз. — Наверное, это наследственное, — говорит Дум-Дум ему в спину. Мальганг оборачивается, усмехается. — Любовь к паукам? — Одержимость, — Дум-Дум усмехается тоже. — Желание ходить по острию. Играть с огнем. Обручальное кольцо бликует, когда Мальганг закрывает дверцу машины снаружи, приглушая голос Ви. Подходит ближе, оставляя глубокие следы в загустевшей грязи. Спрашивает, наклоняя голову с уютной улыбкой любимого дедушки, который собирается предложить сходить с тобой на речку. И в ней же — утопить. — Как поживает Кардамон? Его рипперы справляются с работой, не нужна ли помощь? Вездесущий сукин сын. — Нет, все ровно. — Ну вот и славно, сынок, — он похлопывает его по плечу и от этого сквозь металл идет тяжелая злая вибрация. — Хорошего тебе вечера. Рейфилд Арондит «Жозефина» отъезжает с уютным шуршанием. Ви машет ему рукой сквозь заднее стекло и что-то пишет в холо, он поднимает руку в ответ тоже. Самое странное в этой ситуации, что он сам — до сих пор жив, но разбираться в этом просто нет сил.