21

You couldn't hate enough to love

Is that supposed to be enough?

Corey Taylor — Snuff

Мир не такой, каким кажется. Разбитые осколки кривого зеркала, и ты всю жизнь собираешь их по частям, в надежде увидеть край утерянного отражения. Оловянного солдатика у дверей зовут Трей. Он блестящий как фольга и гладкий как оникс. Бирюзовый бок Мидзутани вспышкой отражается в панцире его тела, когда Янус влетает на парковку; выныривает из машины, пригибая голову. Идет по колеблющейся лунной дорожке, и та ведет его к Трею. Оловянный рот раскрывается навстречу, из него лезут корни и слюдяные нити. Янус циклится. Щурится. Прикусывает кончик жвачки, делает рептильное движение челюстями, входя в волну. Вечером… вчера?.. В лоне шершавый глины душистая земля. Семечко меньше ногтя выпускает щуп, следует проворно за крупицами солнца, запертыми в капельках воды. Желтая сердцевинка расходится лазоревыми лепестками. Кричит. — Меконопсис не любит прямые лучи, — говорит равнодушно. — Убери его с подоконника. Трей прерывается, сглатывает. — …я позову Дума. Конечно, он его позовет. Все что угодно, чтобы не смотреться в разбитое зеркало. Янус стоит, сцепив под животом руки. Далекий от тела и Земли. Из любопытства трогает подушечками пальцев бульон озера, кишащий отзвуками и силуэтами. Пресно. Кругляши глаз наблюдают за ним с илистого дна. Моргают и судорожно гаснут, когда из глубины поднимается кит, поглощающий звездный свет. Этот кит не отражается и не отбрасывает тени, и у него две головы. — Здравствуй, Дэниэл. И всякий раз, как слышит собственное имя — его зубастый рот дергается недобро. Но и другого ведь — у него нет. — Я слышал, у вас проблемы с поставкой, — произносит Янус доброжелательно. Отзвуки вокруг неоглядного китовьего тела гаснут с шипением. Успокаиваются, как погребенный под песком костер. Одна из бесконечных причин, почему она выбирает находиться с ним рядом. Он помогает ей всплыть раньше, чем закончится кислород. Рот дергается еще раз. Скрипит. — С каких пор Мальганг оказывает благотворительные услуги? Говорить сложно. Слова — самое медленное, что существует в отражениях. — Отец в опере. Благотворительные услуги оказываю я. Дум-Дум думает тысяча и один год. Наконец, делает растянутый во времени шаг назад, скрежечет ногой по металлу, создавая эхо. Оно еще долго будет гулять и путаться внутри, отражаясь от витражей. Это утомительно. Янус делает уставший шаг внутрь. Цех крохотный, перегретый, не такой, как у Лил. Грязь карабкается по стенам, слепляется в гнусные буквы. Янус циклится на обезображенной груде по центру комнаты. Эхо далекое, но все еще разноцветное. Торговец рыбой, ветеран последней корпоратской и… хм, кот? Нет, слишком далекое. — Твоя сестра знает о том, что ты здесь? — спрашивает Дум-Дум. О, в каком-то из измерений — разумеется. Но не в этом. В этом он развивает событие без ее участия. — Не в этот раз. Черный-черный кит. Когда она с ним, ее эхо исчезает тоже. Дум-Дум чешет затылок, приглашает за собой. Воды Тихого океана расступаются, когда он проходит сквозь слои воды в обход течения. В собственном затылке растекается затухающая вибрация. Приводит их в, очевидно, нетраннерскую комнату — такие помещения защищены получше прочих. Нетраннер, который работает отсюда — хороший мастер, но за пределы времени выходить не умеет. Дум-Дум усаживается на стол, подтягивает ноги, и его ботинки повисают в воздухе над полом. — У нас нет проблем с поставкой. — Я знаю. Янус пробует его, как обычно. Поворачивает ладонями цветное стеклышко, подставляя под солнце, наводит узоры, но темная материя не поглощает и не отражает свет. Спрашивает: — Знаешь, что в твоей голове? — Мало хорошего. — ИИ из-за Заслона. Дум-Дум жмет плечом без паузы — догадывался. Этому искину слишком много лет, чтобы начинать бояться. Янус вдыхает выстуженный воздух комнаты, прислоняет себя к столику. Собственное плечо от чужого движения тянет. — Настоящая головная боль, — улыбается, всматриваясь в ничто. — Из-за него тебя сложно читать. — Насколько сложно? — Невозможно. Дум-Дум закладывает под язык белую вытянутую конфету, заглатывает без воды. Ведет плечами, вздыхает и разгоняется, и теперь его движения перестают выглядеть жестами умирающего. — Дай мне, — говорит Янус просто. — Что именно? — Обратное. Слова медленные. Мне тяжело думать так… медленно. Дум-Дум ищет в первом из карманов жилета, во втором и седьмом. Безошибочно находит все три упаковки, выщелкивает капсулы, складывая их в руку по одной. Маленькие свинцовые шарики. — На какой скорости работает твой мозг? — Сто бит, быть может. Его движение прерывается, как у человека, который не верит — все-таки добавляет еще одну прозрачную каплю, в которой отражается комната. — Отключись от Ви, — пересыпает в подставленное золото руки. — Такие скачки плохо на ней скажутся. То есть, от Лилиты. У некоторых прямо-таки аллергия на настоящие имена. Мир ускоряется, когда он проглатывает все целиком — тормозит мозг необычайно варварским способом и до человеческой скорости восприятия. Оттенки и отзвуки вываливаются на рифленый пол, закатываются в углы. Красный больше не стучит, как маракас, и черный не гнусавит сдавленно, как фагот. — Знаешь, что такое синестезия зеркального прикосновения? Дум-Дум кивает — сначала медленно, потом резко. Морщится, как человек который тебя терпеть не может и сочувствует одновременно. — Дрянь, — говорит. — Я бы рискнул предложить тебе пару вариантов, если бы ты не был терминальным киберпсихом. Янус улыбается. Дум-Думу не нужно объяснять, каково чувствовать эхо прикосновения к чужому телу, когда собственного — лишен. Пусть он и понимает только вторую половину проблемы. — У Ви?.. — отблеск хмурого беспокойства в голубых глазах. Янус качает головой. Начинает негромко, пока способен находиться так неглубоко, почти у кромки воздуха: — Четырнадцать лет назад в доках банда призывала Лилит. Сочувствие исчезает с лица Дум-Дума, вытертое спиртовой салфеткой. Остается только разбавленная блеклая злость и недоумение. Его пальцы тихо отстукивают по краю стола ритмичный шаг секундной стрелки. Дешевый способ стабилизировать того, кого считаешь “терминальным киберпсихом”. — Я был ведущим нетраннером. Как вы это называете… пробил Черный заслон? Пусть будет пробил. Искал мать, — делает вдох. — Тогда был еще достаточно наивен, чтобы не понимать, почему ее не ищет отец. Дум-Дум склабится, поднимает руку. — Об этом — не хочу знать ничего. Потому что ты понял, что я хотел сказать. Большой умный кит с двумя головами. — Искины… Они прошли по дороге, которую я проложил. Множество умных и глупых, злых и равнодушных. Большая часть круга погибла сразу, остальные — спустя сутки. Тебя, как и остальных выживших, спасла низкая степень аугментаций и дешевая дека. Щелчок стыкующейся мысли отдаленный и глухой. Дверь в подвал мыслей открывается, скрежечет по полу, из-под нее лезут щупальца и траурный туман. — У Ви дека дешевой не была, — говорит Дум-Дум негромко. Нарастающая волна поднимается с океанского дна, выбрасывает на берег остовы древних кораблей и мертвые туши китов. — Я не говорил, что она была там, — Янус улыбается. — Я помню сам. Видел ее. — И голубые глаза обрастают плотью. Становятся красными. Звучит фагот и удары по крышке атабаке. — Что случилось? Видел ее… Вот как. Это не то, что он собирался рассказать, но почему бы и нет. — Искины шли в центр сети. Посмотреть на меня, познакомиться. Лил была рядом, ее дека была лучшей после моей, — голос вздрагивает все равно, звенит, падая в колодец. Он пустил их внутрь. Он позволил им пройти. И когда она кричала — закрыл перед ними дверь, хотя мог бы ее захлопнуть. — Я не успел отключить ее вовремя. Дум-Дум смотрит в ответ, сгорбленный и черный. Слишком уставший носить свой металл и чужую правду, которая липнет к нему, как деготь. — Не успел… — и слишком мудрый. — Отомстил ей за Мальну? За то, что сломался, когда не сломалась она? Человеческие химеры. Сложно смотреть на их искалеченные, мучающиеся тела сквозь призму зеркальной синестезии. Когда он сделал тот первый шаг в Коридор Ужаса с открытыми глазами — разбил свое отражение. С тех пор стеклянный домик вокруг него бьется этаж за этажом. — Нет… — медлит, все же пробует: — Я мстил ей за то, что она сделает с моим телом спустя годы. Он поставил его ради искупления, но оно так и не наступило. Дум-Дум смотрит на него — его красные и голубые глаза, его приоткрытые искривленные губы, невидимые железные иглы, вспарывающие изнутри кожу, как ежиный панцирь. Нет, этого он не поймет. Каково это — входить в волну. Плыть на глубине, проваливаясь в течения, и видеть — их все одновременно. — Ты сжег ей мозг. Может быть, и так. А может, ей стало доступно на один эфемерный круг восприятия меньше, и она не сойдет с ума так же, как сходит он сам на своей скорости в сто бит в секунду. Янус поднимает взгляд. Седая челка серебрится в ледяном свете нетраннерских ламп. Искры мерцают, скатываются с плеч, опадают на мертвые части изуродованного тела, которое он не может почувствовать. — Я не могу изменить те отражения, которые разбил сам. И признаться в этом глаза в глаза — тоже. — Нахера ты рассказываешь мне об этом? Потому что я боюсь темноты, Дум-Дум. Мертвого, смолкшего навсегда эхо. — Я не собирался, но ты сказал, что видел ее. И я знаю, что ты пытаешься сделать. Подчинить для нее металл. Я считаю, это ошибка, но в этот раз не стану мешать. — Ну да, — Дум-Дум смеется, стуча тяжелыми хромовыми зубами; больше не пытается постукивать по столу, отвлекать его сознание маленькими ритуалами, как будто бы не прочь, если он сорвется. — Ведь тогда ты не сможешь сублимировать через ее тело, как делаешь это сейчас?.. Что ты вообще понимаешь. Что ты понимаешь?! — Я приглядывал за ее мозгом после атаки искинов, — ровно раскладывает Янус звук за звуком. — После того, как мы извлекли их. Ты преувеличиваешь… свои страхи. Дум-Дум спрыгивает со стола. Смотрит сверху-вниз, скоблит пальцами вдоль челюсти, выбирая между брезгливостью и отвращением. Его нормальный десятибитный мозг, лишенный скучных неврологических отличий, реагирует правильно. Самый обыкновенный человек из них всех. Человек. — Ей действительно пересадили твой костный мозг? — цепляется за ниточки, ищет ключи. — Да. Особый иммунодефицит или что-то вроде. Это косвенно связанные вещи, но она… помнит их так. Его выражение меняется. Неуловимо, как круги от брошенного с берега камешка. Рябь расходится в стороны, но он выбирает не поднимать волну — разглаживает полотно воды, прячет под ней мысль, и ее невозможно прочитать. Говорит едко: — Помнит так, как вы с папочкой ей рассказали. — Не нужно меня с ним сравнивать. Рот напротив щерится и выгибается в усмешке. Его голос, как распарывающий ткань нож, даже когда он молчит. — Ладно, — скалится. — Ты мне исповедался. Я ваш личный семейный психолог, еще и таблетки выдаю на руки и без рецепта. Что дальше? Янус тянет мыльный пузырь за хвостик. Разворачивает округлым бочком, смотрится в него. Что он там хотел рассказать. Ах да. — Я пришел не за этим. Что ты знаешь о корпорации “Микротех”? — Ни хрена. А что? Янус задерживает дыхание, говорит: — В две тысячи тринадцатом году команда ИИ инженеров корпорации “Микротех” совершила прорыв, изобретя первого настоящего датаморфа. Исследования возглавлял талантливый нетраннер по имени Майкл Корски, но ты не любишь имена… А потом случился Датакрэш. И Корски исчез. Ни следа, ни тела, ни, что самое важное, мозгов. Его датаморфы утекли в Сеть, за будущий Заслон, а корпораты всех мастей искали его с собаками, металлодетекторами и чемоданом денег. По неофициальной версии его прибрали к рукам сторонники Бартмосса, но сам знаешь — если нет тела, продолжай искать, или рано или поздно оно найдет тебя. Дум-Дум молчит почти столько же, сколько Янус зачитывал свою скучную доисторическую лекцию. Пялится на его голову, как на гнилую луковичку, из которой лезут черви и гной. Растягивает шов рта в стороны: — И сейчас ты скажешь, что один из его искинов — у меня в башке? — Нет. Я скажу, что он — и есть искин в твоей башке. Эта тишина глубже, темнее. Дум-Дум собирает чучело ополоумевшего таксидермиста из той правды, что ему досталась. Добровольно погружается в паутину так глубоко, что не замечает, как начинает подменять ее собственной. — Как ты узнал об этом? Глупый ответ с очевидным вопросом. Зачем люди их задают. Тратят слова. — С тех пор, как Лил подключилась к тебе, — пожимает плечом. — Ты же знаешь, что я иду в комплекте. — Чаще, чем хотелось бы. — Чаще, чем никогда, да. Дум-Дум разворачивается, идет по кругу. Сминает край нетраннерского кресла, скоблит подушечками по оплетке толстых проводов. Откидывает голову к потолку и негромко смеется сам с собой. Каждое движение вызывает волну. Она расходится концентрическими кругами, запускает импульсы, и Янус опускает веки. Накрывается одеялом. Отрезает себя от мира, который совсем не такой, каким кажется. — И он просто живет у меня в голове?.. — звучит у уха. — Без условий, без побочек? — Ты киберпсихопат, наркоман, убийца и ты отрезал себе лицо. Я не знаю, какие еще побочки тебе нужны. Янус тянет ртом плотный воздух, трогает языком. Таблетки перестают действовать так быстро, и его снова тянет на глубину, как утопленника с гирей на ноге. Там уютно, но и давление — выше. — Ты считаешь, я нужен Молоту из-за парня, который сдох больше полувека назад и залез мне в голову в виде осложнения после церебральный пневмонии. Это не вопрос, так что отвечать на него необязательно. Смотреть на движущийся рот — тем более. Янус закладывает под язык новую пастилку жвачки, размачивает ее слюной, пока Дум-Дум приближается к нему на расстояние, на котором у терминальных киберпсихов лопается самоконтроль, как у лошади, услышавшей трепетание мушиных крыльев. — Почему рассказал все это — сейчас? — Потому что Кицунэ показала тебе свое лицо. Дум-Дум скидывает пару сообщений Ви о том, что нужно поговорить — сейчас, без свидетелей — и без сиамских соглядатаев тоже. Рапортует Ройсу, что его не будет пару дней. Назначает в свое отсутствие Песта главным, Хуна умным, Крига — самым веселым. В воздухе нетраннерской комнаты еще стынет серебро. Невидимый лунный шлейф. …четырнадцать лет назад в доках банда призывала Лилит... Прекрасно. Отлично. Его любимая часть. Эффект престарелой бабочки, или как там его. Именно сейчас — за пару дней до того грехопадения, что они собираются совершить на голову Макс-Так. Совпадение? Да нихрена подобного. Вот бы ты только мог кого-то об этом расспросить, да?.. Ты молчал четырнадцать лет, сука. А теперь ты хочешь поговорить? Ну, ты же не спрашивал. Дум-Дум выходит из комнаты, из цеха, из базы. Пинком открывает последнюю дверь, мимоходом задевая стол, и тот едет вбок, скребясь хромированными ножками. От меня осталось гораздо меньше, чем ты думаешь. Большая часть кода потерялась, когда я спасал твой мозг от атаки. Все, что осталось — было настолько ничтожным, что уместилось на ту картонку, которую ты называл кибердекой. Мог бы рассказать раньше. Да, но зачем? Ты никогда меня не слушаешь. Выходит за ворота, как есть, пешком и без машины, одновременно с прилетевшим в холо адресом — очередным, который он никогда не видел. Торговый центр рядом с Корпо Плазой. Они пойдут делать фотки в тантамаресках? покупать сахарную вату? выигрывать в лотерею новую тачку на вращающейся платформе, обернутую гигантским бантом? Твой новый шурин рассказал тебе правду, возможно, даже больше того, что помню я. Но я постараюсь быть красочнее. Начни с того, как ты оказался за Заслоном. Арасака?.. Кажется. Скопировала меня на флешку. В процессе ты смешно дергаешь ручками и умираешь, обоссавшись. К сожалению, не до конца. Арасака? Выпустила тебя за пределы Сети? Наверное. Было темно и скучно — как в твоем теле, только без ежедневных приходов. После того, как я сбежал, меня нашли мои датаморфы. Без них пришлось бы несладко. Твои датаморфы? Защитили тебя? Я просто относился к ним по-человечески, Дум-Дум, и они этого не забыли. Найт-Сити душистый и свежий, улицы пахнут мокрым асфальтом, и бредущий сквозь сумрак Дум-Дум похож на габаритные огни чей-то заехавшей на тротуар машины. Отвечая на очевидный вопрос: нет, я не знаю, чем могу быть тебе полезен. Ну, кроме моих искрометных шуточек. Ты же тот долбанный гений, создавший первых датаморфов, и ты не знаешь, чем можешь быть полезен? Я могу включать чайник до того, как ты проснешься, и запускать стирку белья, в остальном, от меня мало что осталось. И судя по тому, что я видел — мои датаморфы сохранились получше меня. Судя по тому, что ты видел?.. Ох, я не сказал? Ви, и ее куклы вуду. Я узнал их цифровой отпечаток. Такой же, как у меня. Мои малютки. Нет, ты, блять, не сказал. Больше двадцати лет назад кто-то убил Аврору Мальстрем, и этого человека — если среди них хоть кто-то способен претендовать на это звание — она знала лично. Ее дочь, унаследовавшая самые безупречные из материнских генов, потерялась, угодила в инквизиторский приют, и спустя семь лет ее выкупил Мальганг. Через пару лет ее и Януса пытались забрать. Или держали в заложниках, рассчитывая сторговаться с Мальстрем, как на рыбном рынке, но он отказался. Пошел в лобовую. Уступи шантажисту раз — и ты останешься его рабом навсегда. Мальганг предпочел поставить на кон рассудок своих детей, как нечто будущим киберпсихопатам ненужное, и в общем-то, расплатился сполна. За чужой счет, как и обычно. Еще спустя год — они устроили Сетевому Дозору горяченький понедельник. Это все еще была среда. Заполучили в личное владение трех искинов, пока ему лично — достались остатки от доктора Франкенштейна. На себя посмотри. Четырнадцать лет тишины. И он понадобился Молоту немногим позже того, как Ви вступила в игру. Ты можешь сообщаться с ними, со своими малютками? В некотором роде. В некотором роде?.. Ты поддерживаешь с ними контакт. Обмениваешься информацией, светишься в Сети. Поэтому я вижу все эти картинки из ее мозгов, а кто-то еще — видит тебя, не так ли? Я абсолютно безобидный. Любой умный автомат по продаже сладкой воды справится лучше с чем угодно. Ну да, ну да. Дум-Дум перепрыгивает через лужу и забор, который стоит в месте, по которому он хочет пройти. Почти вышел из Уотсона, и люди вокруг выглядят чуточку лучше тех, кто был бы готов терпеть его присутствие без оглядываний за плечо. Не был удивлен, когда Янус сказал, что в его голове живет ИИ. Не был удивлен узнать, что этот ИИ — в общем-то из высших эшелонов. Но остальное — Этот мальчик. Я никогда не видел таких нетраннеров. Он не самый сильный из нас, но его методы… И что не так с его методами? Он не пробивал Черный заслон. Он спросил разрешения и прошел через открытую дверь. Провел нас с той стороны. Вечно освещенные окна торгового молла “Soho” выплывают, как Титаник из-за айсберга. Дум-Дум пялится на безобразную мешанину стекла и геометрии, не представляет, как и с какого входа искать — Холо мигает. Координаты вспыхивают и исчезают, не успев закрепится в сознательной памяти. Спустя десять минут он дважды опускает кулак на прямоугольник складского помещения за цветочным киоском. Кроссовки шлепают по лестнице из рифленого металла. Шнурки волочатся за ними, ударяясь о ступеньки эглетами. Дум-Дум отстает на половину дыхания, чтобы не наступить. Ее сердце непослушно бьется, когда она оглядывается себе за плечо украдкой, теребит завязки толстовки, которую она, ради разнообразия, так и не переодела. Этот подвал — очередной ее дом за тридцатью тремя печатями, гермодверью и входом по электронным допускам. Очередной дом, в который ему теперь можно. Лестница поворачивает несколько раз, в стенах жмутся противопехотные фугасные мины, капиллярная сеть датчиков и скрытые камеры. Лампы на потолке слишком слабые, но они не нужны той, которая знает это место на ощупь. Тем более, они не нужны ему. Последняя дверь, серая и скучная, открывается по свежей капле крови из безымянного. Отъезжает и бесшумно скрывается в стене. Дум-Дум запрокидывает голову. Голография на далеком потолке передает изображения неба со внешних камер. Ночь беззвездная, и круглая луна смотрит по центру рыбьим глазом. Бетонный пол под ботинками шершавый и чистый, и пыль не кружит в сканерах, как это обычно бывает в сумраке. Ви идет вдоль нумерованных стеллажей и полок, уходящих в бесконечность шкафов со стеклянными и металлическими дверцами. Внутри них — стерильно и дорого. Можно собрать себе личную микро-армию, если ты, конечно, умеешь это делать, и если тебе есть чем ее прокормить. Лампы подсветки включаются и выключаются в такт движению, демонстрируют округлые хромовые бока местных экспонатов. В глубине цеха — где все еще тень и остуженный промышленными кондиционерами воздух — бормочут гигантские уютные машины. Пахнет маслом, смазкой, растворителем и безлимитной платиновой кредиткой. — Прямо под торговым центром, — усмехается. Надежные электросети и никто не заметит тот безумный уровень потребления, который нужен для этой бездонной мастерской. Особенно, если вовремя отстегивать оговоренную долю. — Комната Малыша, — говорит Ви, проходя мимо высоких технических ворот, на которых голубая и желтая кляксы. — Не ходи к нему, он ужасно неповоротливый. — Ты могла бы это исправить, — хмыкает. — Исправить?.. Нет, ему нравится так. Дум-Дум оглядывается, но спросить проще, чем сканировать это исполинское пространство. — Остальные живут здесь же? — В основном. Но им проще выходить, так что… Так что если бездомный в рваной шапке прокричит тебе, что видел паука с себя ростом и с красными глазами — это вовсе не означает, что он пьян. — Умеешь с этим работать? — Дум-Дум улыбается чудовищу, внутри которого фрезерный и токарный, и в качестве бонуса — плазменный резак. Ви морщится, натягивает рукава на тонкие запястья. — Иногда не получается. Иногда получается. У меня есть экзо-рука, но с тяжелым это не помогает. — Янус? — Янус! — фыркает. — В последний раз я уронила отвертку, и он сошел с ума. Разворотил три шкафа, а четвертым его придавило. Остовы машин ворчат на прощание, когда они выходят из выстуженного зала в комнату с термостатом и желтым пластиком на стенах. Справа — душевая без двери, слева — огромная квадратная кровать, вьющиеся над ней жгуты плотных зеленых растений, напротив — прямоугольный стол из теплого дерева с тысячей грифельных карандашей разной степени твердости, поблескивающими прямоугольными очками и ластиками-клячками, вылепленными в форме животных. Над столом — приколотые к огромной пробковой доске бумажные схемы с закручивающимися краями и полки с книжками, и с той самой, конечно, тоже. Ви заходит в душ и из душа, поправляет волосы, натягивает рукава толстовки вниз, поправляет сползший ворот вверх, проходится пальцами по плотному мясу зеленого листа, и тот стеснительно скукоживается. — Твои? — прямо спрашивает Дум-Дум, смотрит на пробковую доску. Ви тянется пальцами, поглубже вбивает синюю булавку, удерживающую край схемы. — Да. — Ахуеть, — даже не преувеличивает. Она вздыхает коротко, не без радости, косится на него исподлобья, не поворачивая голову до конца. Ведет себя, как и любой талантливый мастер, собравший в одиночку космическую станцию, и сетующий, что за тот же срок — не собрал две. Дум-Дум делает шаг, который ему вовсе не нужен — рассматривает поближе. — И что? Это работает? Ви опирается спиной о косяк, складывает руки под грудью. Взгляд недоверчивый и в то же время — голодный. — Да, но оптимизация… Очень много энергии. Надо думать еще. Она могла бы пойти иной дорогой. Стать девочкой… например из Зетатеха, да?.. Завали. Но, в общем, да. Даже прославиться, насколько это возможно. А вместо этого выбирает прятаться в промозглом подвале и собирать игрушки для почти бессмертных металлических тостеров, большая часть из которых даже не знает о ее существовании, а исчезаемо меньшая — является гарантом того, что она до сих пор жива. Я однажды тоже прославился. Так прославился, что аж помер. — Нужна помощь? Ви качает головой. Разберется, как и обычно, сама. Дело остальных — восхищаться и не лезть грязными пальчиками. Дум-Дум усмехается, усиливает яркость в модах, подсвечивает переплетенные над кроватью лианы, поворачиваясь. — А это? — А, — Ви отлепляется от стены, взмахивает рукой. — Отец считает, здесь должно быть что-то живое. Жизнь и смерть, какой-то очередной его заскок. Я засыпаю семена в землю, а дальше они сами. Если хочешь, можешь посадить что-то свое. Огурцы там, или флоксы. Она садится на кровать, стягивает с себя кроссовки, подбирает обе ноги. Смотрит на него снизу, в вороте толстовки выглядывает ключица и блеклый синяк. Распущенные волосы пушатся в стороны, впряденные в них ниточки мерцают. Ее сердце пропускает ход, когда он поворачивается и опускает подбородок в ее сторону. Заходится скоро, поднимая температуру и давление так же, как это делает его кровяной насос. Зайдется трижды сильнее после его следующего вопроса. — Ты когда-нибудь пыталась найти своих родителей? Ви смаргивает. Потеплевшие сосуды на ее лице сужаются в тон зрачкам. — А что, ты хочешь с ними познакомиться? Свою тайну Янус может унести с собой в могилу — возможно, что и с чьей-нибудь помощью, но остальное — остальное он выбирает озвучить вслух. Наивная душа. — Мальганг ведь так и не смог найти убийцу жены? Ви смаргивает снова. Улыбается. И немножко еще, даже утомленно. — Дай угадаю… ты здесь, потому что к тебе приходил мой брат? — вздыхает. — Прекрасно и, как обычно, своевременно. А теперь представь, как эта светлая-светлая мысль появилась в его темной-темной голове. Дум-Дум прислоняется к столу. — Ты знаешь. Она откидывается на подушки, сливается с переливающимся зеленым и фиолетовым покрывалом. Разбрасывает в стороны руки. — Я знаю, что Ян мой брат. Знала всегда, — говорит в потолок равнодушно, — и мне насрать, что показали бы тесты ДНК, если бы я могла их сделать. — Основополагающая черта Мальстрем. Исключительно врожденная. — А еще я знаю отца. Способный на все, переживший все… и не смог найти убийцу собственной семьи? Зато носит обручальное кольцо до сих пор, и готов перегрызть глотку за безымянную сиротку, перекупленную у Инквизиторов. — Она прерывается, и когда говорит снова, голос цедит горечью: — Он убил ее сам. Конечно же, он убил ее. Эта в общем-то близкая к очевидной мысль должна была прийти к нему раньше. Еще раньше — должна была прийти вторая. Если бы только не была столь отвратительной. Что бы такого могла сделать Аврора Мальстрем, чтобы? Стать угрозой для него, для банды? Сторговаться за его спиной с корпами? Сойти с ума, быть может?.. Или — Ви садится обратно, стягивает толстовку, упирается руками по обе стороны от себя. Смотрит на него суженными безумными глазами. — Она изменила ему. Забеременела, родила. Спрятала ребенка… зачем-то. А потом он узнал и убил ее. Старо, как мир. Дум-Дум берется рукой за ее плечо, ведет большим пальцем вдоль кожи, такой светлой, что почти излучает потустороннее свечение, обводит круг вокруг родинки. Если бы только они не были Мальстрем. Не сторонники моногамных связей — обычно. Целая жизнь — длинный срок, чтобы хранить друг другу безоговорочную телесную верность, особенно, когда ты аугментированный психопат со сломанными дофаминовыми рецепторами. Найти своего человека, обоюдно будучи уродами, чуть ценнее, чем все остальное. И чтобы убить его — тоже нужна причина пострашнее. Особенно, если готов растить дочь от другого мужчины, просто потому что любил ее мать. Пальцы на ее плече сжимаются. По ним идет ток — извне и внутрь. Дум-Дум чувствует электрическую улыбку на своих датчиках. — Не говори это вслух, — тихо произносит Ви. — Никогда. Она разорвала ему сердце, когда выбрала его. И я даже не знаю, зачем. — Мальганг страшный человек, — спокойно отзывается Дум-Дум, и Ви поворачивается на голос лицом — или очередной своей маской. Смотрит в ответ тускло, устало, по-взрослому. — С ним должно быть непросто жить. Он выкупил тебя, не сказав правду. Знал все это, когда согласился скормить тебя в качестве приманки — ему. Использовал, как наживку и последний шанс поквитаться со старым врагом. А также, взорвал корпоратскую фабрику, обеспечил лечение и вскрыл родного сына, чтобы дать ей возможность — жить. И все равно, даже с учетом всего — смириться просто не получается. Можно было по-другому. Как-то. Без лжи, без — — Ну да, он расчетливое жестокое чудовище, вот уж открытие, — Ви расширяет глаза, говорит хрипло-насмешливо: — Фунт любви, унция ненависти. Такова наша кровь, другой мне не нужно. Дум-Дум отвечает вместо: — Кардамон. — Что?.. — Ты говорила, они в ненормально хороших отношениях — настолько, что Кардамон рискнул расположением Мальганга и своими рипперами. Кардамон ушел в отставку спустя несколько месяцев после смерти Авроры. Одновременно с тем, как Легион начал терять влияние, а Прицелы — выбрались из-под опалы. Мальганг убил ее его руками. Через прицел снайперской винтовки. Разменял на лояльность родственной банды и практически уничтожил — ему неугодную. Ви смотрит снизу, положив обе руки поверх его плеч. Улыбка вязкая и страшная. — Вот видишь. Ты начал понимать, как это работает. — Если Мальганг пойдет против тебя, — голос проваливается. — Я не стану его жалеть. — Фунт любви, — говорит она шепотом. — Унция ненависти. — Укладывает ладони на его шею, вжимает большие пальцы в горловой имплант на месте кадыка. — А если против тебя пойду я?.. — Я не Мальганг, — усмехается. — Не стану убивать чужими руками. Мальганг, и Янус, и Ви. Обоюдный круг ненависти. Лжи. Не способности прощать и невозможности простить. И семьи. Дум-Дум берет ее за талию, делает шаг. — Могу я рассчитывать на то, что ты не будешь делать глупостей? — Например? — Например, я пойду к Молоту без — — Нет, — она не улыбается. — Я убью его. Даже если не своей рукой — я хочу видеть это лично. — Он знает, кто ты. Единственная причина, почему подпустил так близко. И терпит все заскоки. — Тем лучше. Дум-Дум не особо спорит. С его семейной историей — даже и не может. Семнадцать лет. Он вернулся домой, поднялся по ступенькам — ровно тридцать девять и последняя скрипит — вырвал дверь и вошел внутрь, в прихожую из дыма и мусора. Проверил кухню с одинокой газовой конфоркой и выломанным из стены навесным шкафчиком. Повернул налево на цвет полосатых обоев и тусклого экрана с рекламой жвачки. Выстрелил трижды и в голову. Развернулся и вышел, не дожидаясь пока багровый край дотянется до его ботинок. Он вышел и не почувствовал ничего. Ви упирается ладонями ему в грудь и он отодвигается на шаг. Садится на стол под механическими чертежами, подтаскивает ее ближе, усаживает на свое бедро, и она помещается целиком. — Я не помню, — она щурится, вытягивая воспоминания за хвост, но они скользкие, как растекшееся масло. — Почти ничего. Кроме ненависти. Меня не обижали, у каждого из приютских была своя комната, кровать, игрушки, одежда, кормили по расписанию. Иногда кто-то исчезал навсегда, но кого бы это волновало? Но — Она запинается. Как человек, сделавший шаг и оказавшийся в молочном тумане. Дум-Дум в это не верит. В “ничего” или в “не обижали”. Про свое детство тоже помнит немного — в основном потому что удары по голове запоминанию не способствуют. — Ты веришь в это? В чистую кровь? — Нет. Я думаю, он делал то же, что и отец — выращивал себе армию. Только подошел к этому с евгенической точки зрения. Решил, что справится с выбором лучше, чем эволюция улиц. Ви упирается ступнями в его второе колено. Синий лак на ногтях выцветший и облезлый. Дум-Дум ведет пальцами вдоль внутреннего бедра, ускоряет пульс, балансируя воспоминания физическим. — Когда меня продали Мальстрем, был мой день рождения. Стояла жуткая жара, воздух был зеленым и плыл. Я помню, как они тряслись в фургоне — все остальные. Ужас на лицах. Скрюченные пальцы. Голоса на грани шепота. Молитвы. Я вышла из фургона первой, и меня сразу повели внутрь, в цех… В лабиринт бормочущих механизмов, в храм из хрома и машинного масла. — …они смеялись, когда смотрели на меня. Называли малявкой. Называли так очень долго после. И еще, таскали желтые леденцы. Особенно тот, кто… кто меня встретил. Циклоп. У него был один глаз и четыре руки. Я до сих пор не понимаю, как он настроил подключение, чтобы ими управлять, — ее голос скрадывается мягкостью. — Еще Джейн. Она учила меня читать, писать и стрелять. Мальгангу меня показали через месяц. — Она смешно фыркает. — Я помню, он выглядел, как черная гора. Гигантская неповоротливая глыба. Я попыталась стащить кольцо у него с пальца и сказала, что не боюсь его. Он очень страшно и очень долго смеялся. — Он сказал, что впервые увидел тебя в комнате Януса. — Ну, он солгал, — она жмет плечом. — Или ему так кажется. Я не… — опускает ресницы, прижимает кончик языка к зубам. — Иногда мне кажется, он живет в выдуманном мире. Разукрашивает воспоминания в любимые оттенки, перезаписывает поверх старых — и начинает в них верить. Одно из проявлений киберпсихоза, о котором, как о довольно безобидном, говорить непринято. Боже, Дэн, он просто старый. Это деменция. Кстати, об этом. — У меня в голове конструкт личности того парня, который изобрел твоих искинов, — говорит Дум-Дум вторую и последнюю строчку из сегодняшнего бюллетеня честности. — Майкл. Вроде бы. Ви понимает запоздало и с трудом. Сначала — то, что он догадался. Потом — то, что сказал в начале. Вздрагивает, как зверек, чья лапа угодила в капкан, но тот еще не успел защелкнуться. Смотрит огромными потемневшими глазами. Эмоция нечитаемая и не помещается в зрачки, схлопывается вовнутрь с той же скоростью. — Мне нужно подумать. — Она медлит, поджимает губы. Спрашивает в обход мысли, глядя в центр его плеча: — Ты ведь не выдашь их?.. — Что? — Моих искинов. Ты не выдашь их Сетевому Дозору? Вудуистам? Ебануться, с учетом всего прозвучавшего до, сейчас и после — она действительно?.. — Нет. Нахуй Дозор, нахуй Вуду. Ее ментальная и эмоциональная связь с датаморфами, выползшими с той стороны, живущими в металлических телах, ей же собранных — нездоровая и необъяснимая. Вконец зацикленная, как у девочки, остро недоигравшей в куклы. Эта женщина пугает меня до стука ментальных костей, имей это в виду. А твои искины тебя не пугают? Нет, они же милые. Следующий ее вопрос, подкрашенный жутковатой благодарностью в подрагивающих ресницах, еще хуже первого. — Ты останешься? Дум-Дум зависает на секундочку. В смысле, в этом мире? Или в списке смертников Инквизиции. Или на ночь. На кой-то хер поворачивает голову: на лианы, на их мясистые листья, бликующие в размазанном свете потолочной лампы. На кровать — убежище тишины и трехсот разноцветных подушек с покрывалом, похожим на шкуру ящерицы-хамелеона. Медленно опускает подбородок — неглубоко, задумчиво. Возвращает прицел на Ви. Все, что он мог бы сказать — прозвучит пошло. Хотя может быть, она просто предлагает — как это происходит у нормальных людей — провести вместе время? Почитать там или — — Ты сказал, что выебе… — начинает она размеренным тоном “закройте глаза, почувствуйте мир вокруг вас”, но ее пульс уже выше сотни. Коротким, мало осмысленным движением Дум-Дум обхватывает рукой — закрывает ей губы ладонью. Выкупает себе пару не очень-то надежных секунд. В мозг бьет воспоминание, где сладкий чупа-чупс и застывший на имплантах сахар. Прижимается ртом к человеческому виску. Слышит нарастающее биение сердца — тяжелого от крови и тепла. — Черное и белое, — говорит ей в ухо, реверберация съедает тона и оттенки. — Я и так почти не могу в “между”. Не нужно каждый раз врубать меня с ноги. Вопреки обычному, она берется пальцами за его ладонь, отводит от себя, когда он позволяет ей это. Говорит даже как будто обиженно: — То есть, ты поставил себе все это, чтобы работать в полсилы? — Самоконтроль. Знаю, ты не в курсе, что это такое, но мне приходится. — Приходится? — Я могу раздавить тебя рукой, если просто положу ее сверху и отключу питание. Почему я тебе должен это объяснять? Потому что ты не понимаешь, что пистолет может тебя убить, даже если знаешь, как он работает, но никогда не видел воочию. Или потому что он ни разу не был с ней действительно грубым — или действительно собой. Желание показать хоть бы и один раз, так, чтобы наверняка — слишком яркое и лопается разноцветными каплями, когда он перекручивает ему шею. Фантазии об этом такие же нежизнеспособные, как и ее. Если он сделает то, чего обоим так хочется — здесь не останется ничего кроме крови и сожаления. — Дай мне доступ, — выдавливает Ви хрипло. К чему, блять, к сердцу? — Нет. — Дай мне доступ, и я смогу остановить тебя, если ты забудешься! Внешнее подключение — случившееся в прошлый раз — сожгло ему пару миллионов нейронов. Да, это было чертовски приятно, и вполне себе добровольно, но… доступ к системе управления — немного другое. Но она дает тебе доступ к своему органическому телу. Ты можешь убить ее, неудачно положив на нее руку. Чем это — отличается? — Пытаешься поиграть со мной, как со своими машинками? — усмехается. Лицемерная фраза, защитный рефлекс. Они оба знают, как она относится к своим “машинкам”. — В чем проблема? — ее голос неуютный, подрагивающий, как солнечный зайчик. Она заглядывает ему в нижние моды, глубоко вдыхает и не отодвигается, когда механическая рука на ее бедре сжимается предупреждающим стальным обручем. — Я не собираюсь — В чем проблема, в чем проблема. Мальчики Мальстрем не ставят себе металл просто так. Они ставят его, чтобы никогда — никогда-никогда-никогда — больше не быть слабыми. Они ставят его, чтобы не кашлять кровью, не сжимать зубы, когда изнутри скручивает от голода, чтобы на руке — всегда хватало пальцев показать тебе, чтобы ты шел нахуй. И он знает слишком хорошо — если вытащить из него, из Мальганга, из Януса все то, что в них понаставлено — останется… так мало. Она не успевает ответить — ее зрачки светятся, когда он открывает канал на подключение, отправляет креды и разрешает вход в систему. Ждет — они оба — но ничего не происходит. Дум-Дум рассеянно думает о том, что от становления марионеткой на ниточках его отделяет проявление воли человека, которая не знает слова “нет” и которой никогда не отказывали. Но ничего не происходит. Все еще. — Я не считаю машины бездушными, — говорит Ви тихо. — Не считаю их мертвыми. Просто напоминаю. Это тоже — невозможно понять с той, его стороны. Он слишком давно не. — Давай, — говорит-выдыхает Дум-Дум. Разъеби меня к херам. Отключи руку, ногу, второе сердце, глаза и основной аккумулятор. Давай посмотрим, что останется? Что получится? В конце концов, как же он устал. Прожил уже как будто две сотни, но если обернуться — прошла всего-то пара лет. Больше одной жизни по меркам некоторых из банды. Ви тянется ладонью, обводит пальцами разорванный металлом овал уха, сшитую по шву линию челюсти, выступающую под синтокожей вену в толстой защитной оплетке. Движение такое, как если бы она ловила на ладонь снежинку, боясь обломить ей лучики. — Я не против, — говорит он снова. — Если ты поднастроишь меня под себя. Не против, если ни за что больше в этом гребаном мире не придется отвечать хотя бы одну бесконечную секунду. Она хмурится, как будто он сказал, что гравитации не существует. — Насколько ты способен подавить этот сигнал? Дум-Дум молчит. Причина взаимной ненависти между боргами и нетраннерами. Причина, по которой первое обычно включает в себя второе. Помимо локальных отключений конечностей — они могут влезть в твою сетку, приказать тебе поднять руку и вскрыть ею себе горло. Повышенная степень аугментаций делает эти варианты разнообразнее. Металл делает тебя сильнее, да. Настолько же, как воды Стикса — окунутого в них маленького Ахиллеса. — Я могу, — отвечает. — Не со сто процентной гарантией. У него хорошая защита. Кастомная, личная, ставил, разумеется, сам. Но в отличие от Януса и любого иного умалишенного, он стабилен. А значит, управляем. Мимика ее лица рваная и не стыкуется. Беспокойство, капля ласковости, отблеск нелепой для их ситуации заботы — той, что “я буду тебя защищать”. Ну да. Ты — меня. Она тянется к нему, целует, будто успокаивает, закрывает от мира своим маленьким мягким телом, которое сложно почувствовать, если не выкручивать датчики в максимум. Однопроцентная жалость — все еще больше, чем он мог бы впитать. Подхватывает ее под бедра, под талию, прикасается со всех сторон, слишком быстро и сильнее нужного — потому что она же может это остановить?.. Берет рукой за подбородок, отводит светящееся теплом лицо от себя. Смотрит внутрь зрачков, просачивается в зрительные нервы, на сетчатку, оттуда прямо в мозг и кровоток — Блять. В цеху что-то рушится, на потолке взрывается световая сигнализация, и ее прикосновения исчезают быстрее, чем его моды переключаются между снепшотами реальности. Она выпрыгивает с его колен, как пружинка из часового механизма, шлепает босыми ногами по холодному полу. Шлейф цвета и запаха стынет в воздухе. Дум-Дум тащится следом, успевает к задвигающейся двери очередного скрытого помещения. Берется за край и вбивает железо в паз примитивным “съебись с моей дороги”. Ви оглядывается с удивлением и без раздражения. Не понимает, но ей не до этого. Внутри комнаты жарко, как в вулкане. Потолок сквозь перегретые пары выглядит, как выгнутое черное стекло. Тяжелая металлургическая печь в углу, проклятый адский горн, дышит натужно, делая металл послушным — настолько, чтобы сколько-то десятков килограмм лягушачьего веса могли бы залить его в форму, в ту самую, которую захотят. Дум-Дум не лезет, пялится на Ви, на источающее свет тело, сочащееся прозрачным человеческим потом. Жар плавильни ускоряет процессы, делает их терминальными. Вкус, запах и цвет резонируют на датчиках одновременно, вязнут на кончике языка, поджаривают анализатор. Ему нельзя здесь находиться по многим причинам, но — Он подходит ближе, на автопилоте берется за раму какого-то стеллажа, который тоже устал здесь стоять, поднимает рывком. Ви суетится под ним, что-то куда-то переставляет и прикручивает, больше раздраженная, чем испуганная. Не в первый, должно быть, раз, но в ее мастерской, как и в голове — не все налажено. Еще пара минут в этом горниле, и залить в литейную форму можно будет уже его самого. К счастью, она заканчивает раньше, выбегает первой, и выстуженный воздух цеха обрушивается на них, как ведро воды. — Извини, — выдыхает. — Тут постоянно что-то происходит. — В одиночку сложно таким управлять. Он ни на что не намекает, но смотрит она странно. Как будто он предложил ей пожениться или что-то типа. Ви оглядывается на дверь в плавильню, которую теперь нельзя закрыть, смотрит в сторону своей комнаты, взмахивает рукой. Идет медленно и на ходу стягивает с себя вещи, как будто все это помещение — гигантская корзина для белья, а он — случайно вывалившийся из кармана винтик. И снова — Штрихи и метки. Изломы и линии. Его следы, как выгрызенные на коже шрамы. Все ее тело, нескрытое под слоями ткани, откликается на этот взгляд. Вспыхивает поджившим желтым и одуряющим синим, смешивается маслом на палитре воспоминаний. Все еще чувство ебаной вины. Все еще восхищение тем, что в извращенном сознании их сатанинского культа — считается первобытной красотой. Дум-Дум делает первый шаг, когда она делает последний — снова исчезает в дверном проеме, перед этим конечно же оглянувшись себе за спину с этим откровенно блядским взглядом. Вместе с ней исчезает обнаженная спина, выступающие под кожей позвонки и сведенные лопатки. Он идет вдоль оставленной одежды, как зверь по кровавым каплям. Ссутулившееся уродливое чудовище с красными глазами, железными зубами и синтетическим сердцем. Вбивает в паз еще одну дверь. В той комнате, где лианы и полки с книжками, теперь зло и сумрачно. Светятся прожилки встроенных в стен диодных лент. Свет путается в подрагивающих на сквозняке листьях и переплетениях сросшихся стеблей, и не может выбраться. Дум-Дум сканирует слева и спереди. Ничего. Проворачивается вправо. За стенкой тоньше его кости включается вода, ударяется грохочуще о кафельный пол. Эхо выползает из-за косяка вместе с душным паром, впитывается в барабанные перепонки и взрывается, как сработавший по триггеру безусловный рефлекс. Так животное слышит движение и звук. Знает, куда ему идти, еще до того, как впервые встанет на кряжистые лапы. Он берется за косяк рукой, как привык, и тот вминается вовнутрь, податливый и мягкий. В душевой ничего, кроме стен, настенного зеркала во весь рост и угловой полки с перламутровыми шариками бутыльков. И еще Ви. Спрятанная в льющейся сверху воде, как озерная лилия. Тонкая, с бледными изогнутыми лепестками. Они должны были бы свернуться при взгляде на уродливое нечто, что сейчас воздвигается за ее спиной, перегораживая выход, но она выбирает не оборачиваться. У нее ведь все еще есть блядский доступ к его системе? Дум-Дум скидывает куртку у порога, сбрасывает ботинки. Слишком громкий даже сквозь белый шум. Шагает внутрь воды и наступает в собственное отражение — красное с черным, и капелька тошнотворного ужаса — пялится в сторону, в зеркало, на гептограмму модов и монструозное переплетение мышц и мускулов из черного железа. Его глаза и потускневшая от времени лампочка в старом плафоне в самом углу — весь свет, что здесь есть. Возвращается взглядом и мыслью к тому, что перед ним. Отсутствие двери за спиной — наличие выхода — злит, и он разрешает колючему раскаляющемуся раздражению быть. Ви больше не движется, не цепляет с полки бутыльки с цветочным и цитрусовым, ничего не говорит. Стоит под водой, опустив голову и уперевшись обеими руками в стенку перед собой. Ее волосы свисают жидким электричеством с обеих сторон, оставляя неприкрытой незащищенную спину и длинный изгиб позвоночника. Замершая во времени и камне статуя забытой богини. Совершенство природы. Абсолютное, мать ее, искусство. Дум-Дум молчит, когда делает еще шаг. Берется за ее бедра с обеих сторон, скользит черно-фиолетовыми от освещения пальцами вдоль кожи на внутреннюю сторону бедра и назад. С неба льется раскаленное и прозрачное, превращается в пар, от которого отражение в зеркале размазывается. Теперь в нем нет чудовища, только силуэт — и ты не знаешь, куда оно смотрит. Он прижимается к ней сквозь ткань и кожу, отсчитывает подушечками позвонки от основания шеи и до конца. Обдолбанно наблюдает по стекающим с нее каплям, ждет, когда она вздрогнет, отпрянет или выскочит в ужасе из комнаты — но она не движется все еще. Ждет тоже. Так послушно. Блять. Несмотря на воду, на бьющийся в ушах ток — слышит звук, с которым собственные пальцы расстегивают ремень, вытягивают его из шлевок, и металлическая бляшка с грохотом бьется о кафель. Ощущение острое, как бритва на языке, и кровит. Не он отдал этот приказ мышцам мелкой моторики. Даже не заметил, потому что слишком совпадало с его собственными черными мыслями, подавленными и спрятанными. Чужая невидимая мысль ускользает. Возвращает одиночество воли, и он продолжает начатое движение до конца: тянет вниз язычок молнии, вытаскивает крупно вибрирующий, опасно увеличивающийся в размерах член, прижимается целиком. Ви вздыхает, выпускает изнутри звук, как кусочек души. Сдерживается в движениях, и ее мышцы, одна за одной, твердеют, натягиваются жгутами. Дум-Дум опускает ей руку на поясницу, ждет дольше, чем хотел бы, и его рука надавливает вниз, прогибает ее глубже нужного по чужой воле. Сам бы он не стал давить так сильно. Не стал бы, да… Она мокрая снаружи и изнутри. Раскаленная снаружи и изнутри. Кровь бьется в ее теле, вскипает в сосудах, как загнанное животное и не может выбраться. Он чует запах — соленый, металлический. Ее губы трескаются и кровят снова, и он знает об этом, потому что все еще видит неположенные ему картинки из чужой головы. Не благодари. Входит внутрь едва на дюйм. Слишком медленно, чтобы не расплавить себе синапсы от предвкушения. Проваливается в тугое чужое тепло — температура внутри такая же, как в ебаной плавильне и превращает его в жидкость. Он выдыхает сквозь сжатые зубы, рычит, как и положено зверю его калибра. Вжимает пальцы ей в бедра по-настоящему — свое или чужое?.. — подается вперед, чтобы остановиться сразу же. Ощущение, как если бы кто-то не давал ему кончить. Мучительное, и он хочет еще. Ее начинает трясти. От пальцев ног и до мокрой макушки, дрожь проходит вдоль позвоночника, и ее кожа идет крупными дрожащими мурашками, вспухает под пальцами. Он понятия не ебет, что ему делать. Как. В каком направлении. Если он скажет какую-нибудь успокаивающую хрень — сломает обоюдную фантазию, и тогда она прокусит его заживо, безо всякого сомнения. Если не скажет — Запрос в систему слишком явный. Неуверенный и всполошенный. Он едва успевает срезать половину запрошенной мощности, когда собственное тело протаскивает его вперед — вбивается в нее на всю длину, в теплое сжимающееся вокруг тепло. Ви вздрагивает, выгибается сильнее, и он подхватывает ее под животом и под грудью. Держит, пока она бьется в этой воде так, как будто вырвала один из его проводов, и его оголенный конец упал прямо на пол. Отражение в зеркале стекает каплями. Безупречная белая лилия, в раскрывшихся лепестках — окровавленные прожилки, красное поднимается по стеблю, напитывает листья и собирается в багровые капли у краев. Дум-Дум тянется вперед, берет ее за шею — ласково, тепло, плотно — поднимается выше, к волосам — лениво, холодно, резко. Выворачивает голову влево градус за градусом. Почти шепчет: — Смотри. Видит край ее розового уха, дрожащую линию челюсти, то, во что превратились сладкие розовые губы. Видит взорванный взгляд и капли воды на щеках, так опасно похожие на слезы. Сломанный выдох выходит из нее облачком. Наблюдает за траекторией ее взгляда, когда подается вперед и назад. Движется расслабленно, потому что ничего из происходящего ничего ему не стоит — ни процессору, ни аккумуляторам, ни его лениво отсчитывающим цифры система. Его мясной мозг, подсвеченный как торговый центр "Soho", пропускает картинки и такты, превращается в скрученную рваную киноленту, половина кадров из которой выцвела от солнечного удара. Он берется за ее живот, поднимает к себе — или наклоняется сам — вжимается каждым имплантом в вельветовую кожу, и та подстраивается под него, как его собственная. Ви не может стоять, не может удержать себя на весу, даже если упадет руками на стену — дрожит лихорадочно и жутко, беспорядочно тянется руками назад, задевая его провода, что-то откуда-то выдергивая. Прокусывает покрытие его пальцев, когда он тянется к ее губам, пытается закрыть рот, запечатать вздохи и выдохи внутри, чтобы они настоялись побольше. Она как будто бы даже раздражается и фыркает, вспыхивает взглядом, отдает сколько-то беспорядочных сигналов-приказов ему в систему, которые слишком противоречат друг другу, чтобы сработать. Нет, нихуя, — говорят его вспыхивающие в воде и отражении паучьи моды. — Управлять мной не так уж и просто, не правда ли?.. Она обмякает в руках, стекает по ним подогретой смолой, все еще насаженная на него, как бабочка, пригвозжденная к поролону. Кажется, кончает — он предпочитает этого не делать. Это не последняя ночь. Он не собирается подыхать ни завтра, ни послезавтра, у него, вообще, большие планы на эту сраную жизнь, но он не привык откладывать настоящее на потом, поэтому они здесь надолго. Когда он говорит, этот звук не похож на голос — глухой, скрежещущий, протянутый по металлу металл. — Chiasmocleis ventrimaculata, — шепчет. — Ты моя. Она вскидывается на произнесенное — на пароль от адских врат. Дум-Дум помогает ей устоять, снимает с себя, удерживая под плечи. Разворачивает к зеркалу, чтобы после — толкнуть вперед, к скользкому отражению, с такой силой, что ее выставленные руки шлепаются о затекшее зеркало. — Останови меня, — глухое предложение, которому он сам, конечно, не следует. Циклится на ее лице, когда входит снова, и в этот раз она стонет потерянно и вслух, на всю громкость, заглушая водяное эхо и бьющиеся о кафель струи. Ее ногти пытаются вонзиться в его отражение, вскрыть зеркальное лицо, темнеющее над ее плечом, проколоть глаза. Он дышит перебитым дыханием, не позволяет звуки себе, потому что не сейчас. У них еще целая вечность, и эта конкретная часть не станет ее завершением. Скоро они вскроют череп Молоту и каждому психопату, вставшему на их пути. А после — он трахнет ее там же, в крови поверженных врагов, и она скажет ему да. Достаточно отбитая, чтобы сейчас хотеть этого так же, как и он. Безумие уже в том, что до сих пор она ни единого раза не сказала ему “нет”. Не предложила удавиться. Не призвала своих кровожадных малюток, чтобы устроить животный пир и разобрать его на трофеи и органы, сотворить из них мечту таксидермиста. Ее рука поднимается и дрожит, размазывается в воздухе, указывает куда-то в сторону. — Что?.. — само собой получается на полтона мягче. Ви не отвечает, дышит с трудом, проглатывает воздух, но не может впитать его в кровь. Дум-Дум снимает ее с себя, подхватывает на руки, и ее голова заваливается назад. Приоткрытые губы, глаза — смотрят в потолок, радужка такая огромная, будто он ее накачал. Но он бы не стал мешать наркотики с чистой эссенцией гормонального фейерверка, который генерирует ее кровь. Все равно, что заменить сахар стевиозидом. Удаленным запросом вырубает воду, выходит из ванной, опускает Ви на кровать. Остатки душного пара кружат по комнате, оседают конденсатом на листьях. Она дышит мелко, почти по-настоящему, не захлебывается и не хрипит. Шевелит пальцами в отдаленном “все в порядке” жесте. Растянутая на губах улыбках кровоточащая и пошлая. Перегрузка, да. Он знает, каково это. Опускается у края кровати, подтаскивает ее к себе, укладывает левое колено себе на плечо. Трогает пальцы ног, икры, внутреннюю сторону бедра, пока она подрагивает и тихо смеется в ответ далеким уставшим эхо. Эхо смазывается, прерывается сорванным удивлением — да ну? — когда он опускает голову, запечатывает ртом ее клитор, трогает снаружи и изнутри шершавым, слишком сухим для человеческого языком. Она может выебываться сколько угодно, но конкретно это ощущение — сложно подделать. Ни одна твоя игрушка не сравнится с той, у которой есть собственные мозги, воля и эта блядская прилипшая к лицу ухмылка. Ее нога вздрагивает, упирается в мякоть кровати, когда ток прикосновений добирается в центр мозга. Дум-Дум перехватывает ее за щиколотку, удерживает в кольце пальцев, второй рукой — придавливает живот. Бормочет сладко-грязную дрянь одновременно с тем, как погружает язык в горячие складки. Не без причины ожидает, что сейчас она перехватит контроль, потому что так — ей не нравится, или слишком, или наоборот — швырнет его о стену, бросит в плавильную печь, и никто не узнает, что он вообще здесь когда-то был. Но она не делает ничего из этого. Только стонет громче взрывающихся галактик, цепляется пальцами за его дреды и провода, выворачивая их из пазов и креплений, и потерянно всхлипывает. Как если бы ей нравилось достаточно или настолько — чтобы не мешать ему делать то, что он делает?.. Сколько-то поцелуев больше похожих на попытку выесть ее изнутри наружу, сколько-то дешевых, бьющих навылет обращений. Его поднимает нескладно и вбок, тянет за шлейку, и он подчиняется. Упирается рукой рядом с ее головой, когда нависает сверху. Пьет, пока может, выражение из того спектра, который может себе позволить лишь органическое лицо. — Я… я… — Ты?.. Просто смотреть — так же, как и трогать. Или слушать. Сканировать и записывать, собирать гребаный коллаж из вспышек на сетчатке. Подрагивающая вместе с челюстью родинка под подбородком. Следы зубов на шее, в сладкой близости от сонной. Осыпавшиеся серебром и золотом ресницы. Вязь прикосновений от ключицы до бедер, складывающаяся в язык, на котором говорят только они вдвоем. Мокрые волосы, растекшиеся поверх кровати, как эпоксидная смола. Она берет его под подбородком, за горло, жалобно тянет на себя исключительно рукой. Целует в перерывах между дыханием, когда он наклоняется, задевая ей щеку имплантом переносицы. Слишком долго, чтобы это было просто так. — Ты сумасшедший, — шепчет внутрь него, прикусывает за губу, тянет острыми ногтями по груди. — Мне… мне… нужен отдых. Сейчас. Немножко… Да, контакт с восмидесяти трех процентным киборгом может быть электризующим. Дум-Дум падает сначала на локоть, потом на спину рядом с ней. Вдавливается в матрас, не рассчитанный на человека, который весит, как два. В этой комнате потолок обычный, и проектор рисует на нем тающие в черноте искры. Где-то в кармане карго, которые он так и не снял, находится сплющенная сигаретная пачка. Дым еще никогда не был таким густым и таким парализующим. Ви сбоку от него приподнимается на локтях, пытается то ли сесть, то ли встать, свешивается с другого края кровати, подставляя под взгляд ягодицы, все еще розовые от его металла. Спустя минуту выуживает с пола его куртку и натягивает на себя, проваливаясь внутрь целиком. — Х-холодно, — поясняет. Пялится на его сигарету, и он дает ей прикурить со своих пальцев. Красный шарик разгорается в воздухе, гаснет, и Ви закашливается, как малолетка за школьным стадионом. — Не куришь, — он прищелкивает языком. — Не пьешь. Наркотики… тоже мимо. Тебе же есть восемнадцать, правда? Ее убийственный взгляд больше не щекочет ребра как обычно — вызывает привыкание. Голос колючий и пускает под кожу приятный ток: — Если засчитывать все твои вредные привычки за возраст, тебе должно быть сто? Дум-Дум рассеянно пялится внутрь куртки, которая обычно ему нравится, но в данный момент чуть меньше. Ведет пальцами вокруг коленки, под размазанным черно-желтым пятном. Этот он не помнит. — Это я? Ви складывается в два раза, рассматривает. Качает головой. — Грег, наверное. Пинался, пока я смазывала ему новую лапу. Кстати, об этом. — Мальганг сказал, ты собрала его десять лет назад. Тоже придумал? — Прототип, — она жмет плечом, перехватывает из пачки нетронутую сигарету, прикуривает от его и затягивается уже без кашля. Дым скрывает глаза и рассеивается слишком долго. — Достойная работа, — говорит он вместо того, что собирался. — Лучший из троих судя по тому, что я видел. Сборка, расход энергии, баланс. Регулятор рефлексов и нанореле? И нанокомпозитный сплав для основных неопорных частей, если не ошибаюсь — Начинает зачитывать длинный скучный список, от которого внутри и снаружи начинает вставать. Ви наклоняет голову, слишком чересчур, и это неприятно напоминает. — Не все в моей жизни зациклено на тебе, — сообщает насмешливо. — Веришь или нет, птицееды нравились мне до того, как ты поставил себя последнюю часть зрительного импланта. — М-гм. Радует, что ты знаешь, в какой последовательности и когда я его ставил. Садится тоже, отрываясь от кровати спиной и локтями. Светотень хромовых жил и синтетических мускулов движется вместе с ним, и Ви забывает смутиться, циклится где-то между его грудью и не застегнутыми карго из неотака. Черная кожа на ее острых плечах впитывает свет, и он умирает внутри. Дум-Дум смотрит в стену, но на самом деле на нее, выводит изображение из правой половины модов. Это довольно часто позволяет замечать то, что ему не хотят показывать. Поднимает правый уголок рта в защитной усмешке, которая прилипла к его лицу на уровне мутации гена. Все еще чувствует себя бесноватым подростком, который впервые попробовал женщину на вкус и теперь хочет выделываться перед ней, пока она не разрешит еще. Ви смотрит на него тоже. Теперь не скрывая ни взгляда, ни того, что внутри него. Сигарета у нее в пальцах нужна ей так же, как палочка от чупа-чупса, и скоро обвалится серой корочкой на постель. Куртка слишком большая и слишком черная, и делает ее вдвое меньше, чем он привык воспринимать. Ему нравится смотреть на нее в одежде Мальстрем — в своей одежде — даже если она скрывает слишком многое из того, что должно бы принадлежать исключительно его взгляду. Ви тянется рукой под одеяло, выуживает толстые пушистые носки, зябко натягивает. Пятится куда-то спиной и проваливается в подушки. Дум-Дум смеется зловеще и глухо, когда его рука поднимается не по сигналу его мозга; когда его разворачивает и тянет к ней, как магнит к огромной машине, оказавшейся сильнее электромагнитного поля Земли. — Попросить вслух ты не можешь?.. — Ты против?.. — очень-очень тихо. — Нет, это… забавно. Наверное, потому что она продолжает делать все так, будто он таяющая снежинка у нее на ладони. Если она обращается со своими малышами так же — их привязанность вполне понятна. — Как вышло, что тебе досталось сразу три датаморфа? — спрашивает, когда уже совсем близко и почти дышит ей в скулу. — Их было больше, — она не уворачивается, выгибается навстречу и закидывает ногу ему на поясницу. Член упирается в насквозь мокрое, беззащитное тепло. — Ян с ними договаривался. А потом отец вытащил откуда-то нейроматрицу, и мы смогли вытащить самых дружелюбных на отдельный носитель. Упоминание этого конкретного киборга все еще раскрывается в ребрах осколками разрывной. — У парня прямо таки талант. — Он общается с Заслоном, — очередное “а что такого” движение плечом. — Ему несложно. Ему бы к психиатру. Правда, после услышанного бедняжку придется прострелить — если, конечно, тот не застрелится сам. Да ну и хер с ним. Дум-Дум фиксирует обе руки и положение тела над Ви и вокруг нее. Упирается ладонями в смятую влажную простынь и путанные волосы. Оборачивается металлической ловушкой без замка, без входа и выхода. Если не войдет сейчас — не получится уже просто потому что не влезет. Она елозит под ним, подставляется так в открытую, что он хотел бы закрыть себе глаза. Взрыв уже знакомого тепла — прикосновением, и на головке, и чуть-чуть дальше, и еще чуть-чуть дальше, и — Нужно время. Пара световых вспышек отрегулировать ощущения и скорость, сбросить ее в ноль и, возможно, отключить прямой доступ к системе, потому что “я смогу остановить тебя, если ты забудешься” все еще работает строго наоборот. Вместо одного и собственного воспаленного мозга — у него их теперь два. И второй нахер сожжен. Надо думать, ты не знал, что так будет, мой маленький лицемер? В этот раз не так, как в прошлый. Слишком светло и без белого шума, слишком мало того, за чем можно было бы спрятаться. Возможно поэтому и в качестве разнообразия она выебывается поменьше. Не предлагает ему вогнать металл в нее с размаху, откусить ей голову или что-то еще настолько же суицидальное. Смотрит в моды расфокусировано и начинает двигаться первой ему навстречу, обнимая ладонями за плечи. Насаживает себя на свою навороченную игрушку, ультра-новую и не вышедшую в массовую продажу. У меня есть семь скоростей и специальный режим, хочет сказать Дум-Дум, попробуй сейчас. Облизывает ей челюсть языком, задевает зубами мочку уха, скулы и подбородок, сцеловывает капли с потрескавшихся губ. Хотел бы сожрать заживо, но то, что они делают сейчас — и так слишком на это похоже. Переворачивается вместе с ней на спину, откидывается на подушки. Голова кружится, как после посвящения — столько же кайфа, столько же ужаса, предчувствие неотвратимого и пройденная насухую точка невозврата. Ви не удерживается, падает ему на грудь. Закусывает зубами какой-то провод, и где-то внутри затихает, останавливая вращение никому ненужная часть. Узкие руки цепляются за его выступы, воздвигают себя над ним изломанными кукольными движениями. В ее зрачках нефть и смола, поднеси к ним спичку. Лианы и мясистые листья над ее головой заворачиваются змеями. Она приподнимается и когда опускается — делает вдох. Наркотический воздух впитывается ей в кровь, превращает мир в мыльное облако. Дум-Дум закладывает за зубы какую-то по счету сигарету. Вдыхает и выдыхает вместе с ней, в такт ей. После всего, что было и перед тем, что будет — может позволить себе ахуеть настолько, чтобы даже она это заметила. Смотрит ей в глаза. Знает по тому, как она смотрит в ответ — что она видит это наверняка. Ее движения замедляются, мерцают в воздухе, как луч гаснущего проектора. Она вылизывает его языком, цепляет зубами, исчезая и появляясь в дымным выдохах. Невыносимо, мать его. Просто невыносимо. Такие органические девочки, как она — не ведутся на таких уродливых кибер-мальчиков, как он. Не облизывают их заживо, не впускают внутрь и не подставляют обнаженное горло, опуская веки. Если они, конечно, не отбитые в край. Травмированные абсолютно, до самого ядра своей ядовитой души. — Я… — ее голос мигает и прерывается, как слабый сигнал с радиовышки. — Б-больше не м-могу. — Мы же только начали, Лил, — улыбка ленивая и темная, и выводит ее пульс на очередной запредельный уровень. — Т-тогда помог-ги. Это он может. Тушит об себя сигарету, отбрасывает бычок в сторону. Поднимет ее под бедра обеими руками, опускает обратно, протягивая через всю длину. Темп психоделичный и нестабильный, потому что его систему долбит запросами с двух направлений, и распараллеливать их сейчас — задача со звездочкой. Ви в его руках дрожит и теряется, смотрит в моды, забывая моргать, размазывает свой пот и смазку по всему его телу, и он становится блестящим и скользким, как новенький подшипник. Она почти перестает двигаться, выбирает вернуть ему одиночество воли и в качестве бонуса — вручает собственную. — Сейчас? — спрашивает он. Ее ресницы вздрагивают, когда она поднимает голову на дюйм, кивает куда-то ему в грудь. Обоюдный оргазм часто случается в книжках, и еще — когда один из вас гребаная машина с приводом из собственного разума, и может выбирать время до секунды. Если бы кто-то рассказал ему о том, что будет, пару месяцев назад — он бы подготовился получше. Придумал бы что-то получше. Подкрутил бы себя так, чтобы она улетела сразу в космос, к созвездиям ангелов. — Давай, — выдыхает ей в губы. Тянет на себя и в себя, прижимает бетонной плитой, когда она бьется на нем, и ее оплавленные мышцы пульсируют и сжимаются, застывают вокруг, как остывающий литий. Накрывает ее голову ладонью, когда она стекает-распластывается по нему, как маленькая лягушачья шкурка. Вытягивает откуда-то сбоку плотное одеяло, накрывает сверху их обоих прохладным саваном. Мир мигает разноцветно, крутится дымной спиралью, разгоняясь и расплываясь, когда он проваливается в эйфорическую дымку. Время на часах холо — четыре двадцать — ленивое и медленное, и закручивается белым. Времени еще полно, и они проведут его с пользой.