Глава 2. Интимность ужаса

      Одной из своих чуть ли не главных черт характера Тихон считал пунктуальность. Новая натурщица пришла чуть раньше, поэтому он позволил себе подольше посидеть и поговорить с ней. Хоть и разговор больше шёл о предстоящей работе, вовсе не касался личных тем (если не считать зрения молодого художника).       Он опрашивал её, чтобы суметь немного получше представить внешность девушки.       — Можешь описать себя? Возраст, рост, телосложение, какие-то особенности. Если что, то я подтолкну.       Девушка только сейчас поняла, что до этого в переписке он не спросил её о внешности. Это было странно, учитывая её прошлый опыт, когда пришлось описывать даже самую незначительную деталь. Сначала Дарина откровенно стеснялась: она не любила говорить о себе, пусть близкие и называли её чересчур раскрепощённой. Грань между раскрепощённостью и самовлюблённостью всё же есть, и довольно явная. За яркими изменениями во внешности девушка скрывала многие недостатки, которые либо были правдивы, либо, что более вероятно, придуманы ей самой.       Смущённый рассказ девушки Тихону показался странным: какая скромница приходит на подобную работу? Но, выслушав её и не задав лишних вопросов, он отправился подготавливаться к работе. Дарина же продолжала сидеть на импровизированной кухне и рассматривать всевозможные картины. Странно, что он не продавал их, ведь они выглядели восхитительно. За кроватью была стена, полностью расписанная парнем. На ней был нарисован карточный домик, но не обычный. На каждой карте красовались самые разнообразные люди: мужчина, одетый в стиль «кантри»; балерина в тренировочной юбке и боди; маленькие девочки-близняшки, поедающие сладкую вату; парень лет семнадцати, прислонившийся лицом к кусту сирени. Как и все другие работы, эта была выполнена до боли в глазах аляпистыми красками, однако всё сочеталось — загадка лишь в мастерстве художника.       Тем не менее больше всего внимания привлекало то, что одна карта была не заполнена — просто оставалась пустой. Дарина подумала, что Тихон только в процессе оформления квартиры, но потом засомневалась — стал бы он ставить кровать в помещении, где засыхает неприятно пахнущая краска?       — Дарина, — позвал её Тихон из другой комнаты.       Мастерская, на удивление, оказалась вовсе не такой причудливой, как жилая комната. В ней не было ничего, кроме голых стен, нескольких закрытых шкафов, деревянной ширмы и мольберта с мелкой подставкой для красок. Внимание привлекало лишь большое окно, но и из того не лился свет.       — Можешь раздеться за ширмой.       Тихон перебирал краски и пытался подобрать те, что будут выглядеть лучше. Он не стеснялся наносить их на специально отведённый холст и пытаться рассмотреть слабовидящими глазами — сравнивал описание внешности, которое получил от девушки, и подходящие под фон цвета.       Несколько месяцев назад Дарина уже пробовала работать натурщицей. Тогда она заставила себя не стесняться и поверить в то, что ничего плохого не случится: в студии сидела целая группа, состоящая и из юношей, и из девушек. Её никто не тронул бы. Однако в квартире один на один с молодым парнем подобное чувство испарялось — и всё равно, что он слепой.       Деньги.       Деньги — единственная причина, по которой Дарина решилась на подобное. Живописец-Бетховен заплатит ей тридцать пять тысяч рублей за один сеанс — это же восхитительно! В общей сложности она может заработать около девяноста-ста тысяч всего за несколько дней!       С мыслью о том, как наконец сможет расплатиться с собственником, купить новый матрас и заказать с подругой роллы, Дарина расправила плечи и без смущения вышла из-за ширмы. Какая ей разница, если Тихон даже толком не видит её?       — Я рисую долго, прошу заметить. Сегодня придётся тебе провести со мной около четырёх часов.       — Я готова! — с энтузиазмом отозвалась Дарина и остановилась посередине мастерской.       Пол был покрыт плиткой, от которой исходил холод даже в такой жаркий день. Поджимая ноги, Дарина стала ждать приказов и молиться на то, чтобы поза, в которой её захочет увидеть художник, оказалась на какой-то возвышенности. Вот только то, что он предложил, вернее поставил перед фактом, оказалось намного более удивляющим.       Разбросав на полу отрезки розового и фиолетового фатина, Тихон уложил сверху довольно крупное круглое зеркало.       — Садись на него.       В первую секунду Дарина не совсем поняла, что именно он имел в виду.       — Сядь на колени и слегка приподнимись, — художник указал на зеркало, а затем его безжизненный взгляд опустился куда-то в район колен натурщицы.       Желание художника — закон в их профессии. Несколько долгих секунд Дарина собиралась с силами и старалась успокоить дрожь в ногах, а затем сделала так, как он велел: опёрлась коленями на поверхность зеркала. Затем замерла, глядя себе под ноги, и дыхание стало более шумным и глубоким — на то была причина.       — Раздвинь ноги шире, — Тихон произнёс именно то, что она боялась услышать. В отражении зеркала всё прекрасно было видно и, вероятно, он будет пытаться запечатлеть именно занимательное отражение. — И подними руки к шее. Прикрой грудь.       Дарина слегка нахмурилась. В прошлые разы, когда она позировала в нескольких художественных школах, её наоборот заставляли выгнуться или сесть так, чтобы грудь выделялась. Отчасти это делало её фигуру статичной, что упрощало работу. Дарина понимала, что картина Тихона получится более живой и оригинальной. А также красочной, если он станет придерживаться своего любимого стиля.       — Сильнее.       Без какого-либо стеснения Тихон наклонился и придавил её руки. Изумлённая девушка выполнила приказ, но всё же озвучила вертящийся в голове вопрос:       — Для чего такая поза? Обычно…       — Обычно художники выделяют верхнюю часть тела, а особенно у девушек детализируют грудь, я знаю. Поэтому и хочу скрыть её, постараться нарисовать тело целиком. Какой у тебя ещё раз размер?..       Перед началом работы Тихон Вицын не раз предупредил отозвавшуюся на его объявление девушку о специфичности своей работы, однако Дарина продолжала поражаться его непосредственности. Она не совсем понимала, какую ценность для него играет живая натура, если разглядеть он её толком и не может. Большинство он будет представлять. Так не легче ли представить самому?..       — Между вторым и третьим.       — Замечательно.       Наклонившись, Тихон поправил фатин, чтобы тот слегка касался ног и даже прикрывал одно бедро, покрытое бинтом, а затем отошёл. Он взял кисти и приступил к начальному этапу — подмалёвке. Он стоял к Дарине так, что она могла слегка видеть ход его работы. Ждать окончания сессии станет явно намного веселее, ведь в прошлые разы она лишь рассматривала лица обучающихся в школах. Вместо выстраивания композиции, Тихон стал определять основные цвета — ему так намного легче. Сквозь дымку, с которой живёт почти всю жизнь, парень стал видеть яркие блики и полосы, пока мало напоминающее будущее произведение. Но в данном случае, как он и сказал ранее, слепой художник видел больше, чем кто-либо другой.       С чересчур большой уверенностью Тихон отметил то, что хоть немного видел своими больными глазами — окружность зеркала, тело девушки, её светлые окрашенные волосы и разбросанный фатин. Всё было довольно схематично, даже пятнисто, но Дарине однажды удалось увидеть такую технику, так что скоро художник придаст всему немного жизни и детальности.       Тихон замер и стал вглядываться в девушку, в надежде рассмотреть что-то ещё, но не мог прыгнуть выше головы. Положив кисть, он осмотрел холст — оценивал сочетание выбранных цветов — и сделал шаг к натурщице.       Наконец Дарина поняла, что так сильно её пугало в его взгляде — из-за того, что в нём не было никакой жизни, она не могла предугадать его следующий шаг. Да, она понимала, что работать натурщицей довольно страшно и шла на очередной заказ с храбро вздёрнутым носом. Но воображение продолжало рисовать истории о том, как её убивает маньяк, и со страхом ничего нельзя было сделать.       В школах было многолюдно, никто не стал бы её трогать. Первый личный заказ медленно превращался в сущий ад — ни одно действие, ни одну эмоцию Тихона Вицына нельзя предугадать. От ощущения, что человек перед ней — словно настоящий труп: безжизненные глаза, бледная кожа, истощённый вид, сердце стучало всё быстрее и быстрее.       Всеми силами Дарина старалась не поддаваться панике. Только стоило Тихону опуститься перед ней на колени и протянуть мозолистые руки, как грудь сжало от растерянности. А её ладони у шеи вспотели и стали сжимать её сильнее.       — Мне нужно понять… — еле слышно пробормотал парень. Дарина даже толком сначала и не поняла, что он сказал.       С осторожностью Тихон коснулся светлых волос и пропустил сквозь пальцы, стараясь осознать — правильно определил длину или нет. Перед началом сеанса девушка в подробностях описала ему цвет своих волос и кожи, родинки и другие особенности своего тела. Теперь предстоит всё почувствовать собственными руками.       Слепой провёл пальцами по лбу и бровям, стараясь понять длину и форму. Он отмечал про себя все неровности кожи. Мужские руки уже привыкли за столько лет узнавать мир через прикосновения, читать его, однако Тихон всё равно был весь в напряжении, и на худой шее выступила тонкая голубая жилка. Он остановился между её бровей, отмечая еле ощутимое напряжение мышц, и уже представил, как передаст эту деталь на холсте.       Дарина во все глаза глядела на него, боясь пошевелиться. С каждым сантиметром, что ощупывал художник, её тело становилось для него всё более прозрачным. Он считывал даже расположение скул, примерную форму лица одними лишь касаниями.       — Ты не хочешь пить? — неожиданно спросил Тихон, когда его пальцы легли на женские пухлые губы.       — А?..       Вопрос окончательно обескуражил. Дарина еле заставила себя подать голос, ведь парень чересчур близко склонился к ней.       — У тебя губы сухие. Хочешь пить?       — Нет, — всё так же тихо отвечала девушка.       Она думала, что после ответа Вицын отстранится, но тот, напротив, замер. Его лицо на мгновение разгладилось, но затем вновь покрылось морщинами, вызванными глубокими раздумьями.       Тихон чувствовал запах, исходящий от незнакомки, и старался его понять. Было в нём что-то необычное: что-то нежное, сладкое и одновременно дерзкое. Однозначно была карамель, — возможно, это запах духов — дезодорант и… Он не мог понять. Хотя её загорелая кожа и так отчасти напоминала ему нечто карамельное по цвету.       Коснувшись двумя пальцами её подбородка, он попытался вспомнить, чем пахнут ларьки с электронными сигаретами — почему-то первая ассоциация проходила с ними. На ладонях Тихон находил у неё шрамы от окурков сигарет, так что посчитал довольно логичным такой переход.       Погрузившись в свои мысли, Тихон вовсе не подумал о том, что стоит предупреждать девушку о своих действиях, каждый раз объяснять, что всё лишь во имя искусства. Горячие мужские руки спустились на плечи, а затем ниже — к прикрытой и слегка зажатой по его просьбе груди. Художнику казалось, что Дарина вовсе не противится, так что он смог провести необходимый для написания картины ритуал — и понял, что грудь была даже чересчур мягкая, она не имела сильной упругости, а соски набухшие и слегка затвердевшие от холода. Касания вовсе не были похожи на касания любовника — в них была методичная точность, почти клиническая.       — Прикрой лучше, — Тихон вновь поправил её руку.       То, как быстро он спустился к животу, ошарашило девушку. Дарина представляла, как долго он может ощупывать её, пользоваться возможностью облапать со всех сторон. Намного дольше он задержал пальцы на рёбрах, так как почувствовал, как нервно бьётся сердце.       — Да ты та ещё недотрога, — засмеялся художник и вспомнил, каким, если посмотреть со стороны, интимным делом они занимаются. Но для него это лишь работа. Холодная и расчётливая.       Без своей на то воли, Дарина опустила взгляд на бёдра парня. Возможно, она ошибалась или через льняные широкие брюки было плохо видно, но ничего не свидетельствовало о его возбуждении. «А может после Фаготы стал импотентом…» — пронеслось в голове.       Глаза Дарины округлились от собственных мыслей. Совсем на неё не похоже! «Хотя… какой нормальный мужчина не возбудится от таких прикосновений?» — продолжала размышлять девушка, отвлекаясь от будоражащих инстинкт самосохранения действий художника. Что-то внутри так и кричало о том, что следует подскочить и бежать из проклятой квартиры слепого молодого человека.       — Хорошо, можем работать молча, — после долгого молчания с её стороны, отозвался Тихон, и вдруг стал вновь серьёзным.       Дарина хотела ответить, так как почувствовала нотки обиды в его голосе, но не успела. Она шумно вдохнула и… вовсе перестала дышать. Мужская ладонь легко и решительно легла между её ног — прямо на гениталии. Тихон чуть нажал, ощупывая половые губы с некоторой осторожностью, но всё той же профессиональной точностью, и девушке ничего не оставалось, кроме как позволить ему. Он оценивал форму, искал неровности так же, как и на лице, никакой разницы. От этого ещё больше хотелось лезть на стену.       «У меня будет сто тысяч за несколько дней… Я заработаю сто тысяч за несколько дней… Сто тысяч…» — без остановки твердила себе Дарина, зажмурившись, чтобы отстраниться от происходящего ужаса.       Чувствуя, что начинает задыхаться, Дарина всё же позволила себе сделать вдох, но сразу задрожала вопреки собственной воле. Ладонь художника, прошедшая по ягодицам, и теперь спускающаяся по внутренней части бедра, вдруг остановилась. А затем он и вовсе отнял её.       — Ты плачешь?       Тихон оставался невозмутим. Хотя он представлял, каким криком может закончиться их сессия прямо сейчас.       Дарина хотела опровергнуть его догадки, но он поднёс руку к её щеке как раз в тот момент, когда по ней скатилась слеза. Чуткие пальцы поглаживали её кожу, отмечая прерывистость дыхания.       — Я…       — Ты можешь уйти сейчас, если хочешь.       Конечно, он понимал, как сложно будет найти женщину, готовую выдержать его работу. Когда-то он оставил мечту нарисовать с натуры, ведь от него сбежала уже четвёртая натурщица — все они отзывались и соглашались, пока не приступали к работе. Дарина даже долго продержалась по сравнению с остальными. «Хоть проституткам пиши и проси помощи, ей-богу…»       — А можешь потерпеть меня ещё минут пятнадцать и уйти. Я, в целом, всё запомнил. Мне достаточно материала на первое время. Просто… Начну рисовать и хочу иметь возможность ещё напомнить себе о чём-то. Потом ты мне и не нужна больше — всё равно не вижу.       Дарина нервно закивала головой, — она закончит работу, ей нужны деньги! — но вспомнила, что он ничего не видит.       — Хорошо…       — Я ещё потрогаю бёдра и закончу. Ты говорила про татуировку?       — Да, на левом бедре. Там бинт, — шмыгнула носом Дарина, но заставила себя сидеть в той же позиции, в которую её посадил художник.       — Успокойся. Дать воды?       — Нет. Продолжай, пожалуйста.       Дарина хотела как можно скорее уйти отсюда. Раньше она говорила себе, что никогда не станет зарабатывать деньги любым доступным способом. Сейчас же была готова сравнить себя с женщиной лёгкого поведения — её трогал в самых интимных местах мужчина, с которым она знакома от силы час.       — Опиши мне пока татуировку, — Тихон положил ладонь на другое бедро девушки и повел руку ниже, к колену.       — Она ещё не зажила…       — Может нарисую её. Всё равно не вижу.       Он хотел её отвлечь. Раз пока Дарина остаётся здесь, то ему нужно всеми силами постараться задержать её — иначе картина не будет закончена, а если и будет, то исключительно по его памяти. В ней не будет той одухотворённости и чувственности, если здесь не будет Дарины.       — Тату… У меня нарисованы жёлто-розовые лилии, — Дарина всеми силами пыталась заставить голос не дрожать. Она сама согласилась на это и должна дать незнакомцу то, ради чего он ей платит. — Внутри они голубые. Стебли… есть стебли. Но она без контура. Чёрного…. Просто цвет…       Пока Дарина пыталась собраться с мыслями и заставить себя говорить, Тихон ощупывал её бёдра, находя их такими же чересчур округлыми и мягкими, как и грудь. Кожа была гладкой, имелись только достаточно большие ямки — ему стоит не забыть эту деталь.       — Всё. Немного ещё посиди, и я отпущу тебя.       Напоследок Тихон опустил руки на ощутимо подрагивающие покатые плечи. От волнения Дарина теряла равновесие, но упёрто продолжала сидеть на зеркале и лишь слегка покачивалась.       Она не помнила, когда с её кожи пропали худощавые руки художника. Пусть он был совсем немного выше её, его ладонь была крупной и внушала страх своим присутствием на теле девушки. Из-за попыток сдержать истерику Дарине уже стало казаться, что прикосновения никуда не делись, что парень продолжает ощупывать её — особенно между ног, поглаживать.       Вскоре дрожь унялась, а Дарина и вовсе стала выглядеть бесчувственной куклой. Теперь ей был абсолютно неинтересен ход его работы. Даже радовало, что Тихон не видит её.       В целом, что рассуждать об этом? Она не помнила и того, как Тихон оповестил её о завершении на сегодня. Пока девушка сбегала вниз по лестнице и выбегала из дома, в голове мелькали воспоминания о том, как слепой художник помог ей подняться на ноги и довёл до ширмы, за которой осталась одежда. Его рука под его локтем была не такой холодной, как во время работы. Художник одним своим прикосновением дал ей понять, что понимает истоки её страха. Наконец его руки передавали эмоции, он больше не выглядел роботом или простым трупом.       Но это ничего не значило. Дарина скорее хотела принять душ, поэтому, когда добралась до дома и заперла дверь на все замки, скорее побежала в ванную — смыть с себя омерзительные прикосновения незнакомца. Естественно, она не забудет произошедшее, но сможет хотя бы отвлечься.       Дарина успокоилась и, казалось, даже пришла в себя. Находясь в некоторой прострации, она достала из холодильника карамельное мороженное и стала бездумно переключать каналы. До сих пор чувствовалось неприятное жжение между ног, так что девушка даже порывалась обхватить ими холодный лоток с любимым деликатесом — потом передумала, всё же не стоит простужаться.       Раздался звонок телефона, и Дарина вспомнила, что не достала его из сумки. Борясь с желанием навсегда отключиться от мира, она поднялась и прошла в прихожую. Солнце уже почти село, и в темноте плохо было видно содержимое маленького рюкзачка. Но весь тот ужас, от которого только-только смогла отгородиться Дарина, вцепился в неё с новой силой, стоило ей увидеть небольшую пачку купюр.       Дрожащими руками она достала её и постаралась вспомнить, когда Тихон расплатился с ней. Ни одного похожего воспоминания не возникало. Да и стоило Дарине пересчитать, она сразу убедилась — он сам положил ей деньги. Может, чтобы не тревожить и не доводить её до слёз снова. Может, так как не видел смысла с ней разговаривать вне работы. Дело было в том, что он положил чуть-больше обещанных тридцати пяти тысяч — сорок две.