Глава 6. Игра света

      Как оказалось, картину Тихон уже дописал без неё, ведь успел запомнить её тело за эти два сеанса. Услышав это, Дарина искренне расстроилась, ведь больше не сможет получить гонорар. Даже моральные пытки в формате самостоятельного доведения до самоубийства с помощью устоев общества… Теперь Дарю не пугали. Она была готова терпеть внутренние терзания относительно своего «неправильного» поведения, так как эти два дня с деньгами в кармане девушка не забудет никогда.       После встречи с Тихоном она начала понимать людей, которые хватаются за криминальную или грязную работу ради получения быстрых денег. Это затягивает. Ломает личность, перетягивая на сторону пренебрежения моралью. Всё же Дарина склонялась к тому, что сам Сатана играется с ней и сбивает с пути истинного — хотя уже сбил.       «Такими темпами доиграюсь и уйду в эскорт…» — размышляла накануне девушка. Прикосновения Тихона за всего две встречи уже не вселяли такой ужас. Человек ко всему привыкает. Привыкает и к свинарнику, если в нём приходится жить.       — Я готов заплатить тебе около полутораста тысяч за завтрашнюю ночь, — заговорщически прошептал Тихон.       — В смысле?..       Фраза звучала однозначно для уже искушённого распутством разума Дарины — неужели действительно предлагает переспать?.. После всех его поцелуев и слов несложно поверить. А проблемы с половой жизнью из-за инвалидности у него могли быть, какой бы звёздочкой мира искусства он ни являлся.       — Ты же в курсе, что есть закрытые клубы для богачей? — в противовес её похабным мыслям начал Тихон. Он вовсе не обратил внимание на то, как звучали его слова. Даже не представлял, что творится в голове у собеседницы. — Завтра будет одно мероприятие в клубе «ЯР», на которое можно приходить только парой. Так как я занимаю роль художника, то у меня должна быть натура.       Сначала Дарина до конца не понимала, что от неё требуется. Тихон долго говорил о том, что уже успел запомнить её тело и они работали вместе, поэтому ему было бы намного легче заявиться на этот таинственный вечер с ней. В общем, всячески уговаривал. Однако Дарина даже не понимала суть мероприятия.       — От тебя не требуется ничего, кроме как попозировать мне завтра. Да и при этом ты не будешь полностью голой — нижнее бельё на тебе точно останется. По крайней мере, так указано в правилах.       Несложно понять, что и для него это будет новым опытом. Тихон уже говорил, что никогда толком не рисовал с человеческой натуры, а значит и в таких конкурсах не участвовал — или что это вообще такое? Как это называть?       — А много людей?       — Человек сто точно приглашены, я думаю. Художников из этого числа… Человек семь. Столько и натуры. Но большинству будет на тебя наплевать, поверь. Я не знаю условия конкурса, — а они будут особенные — но постараюсь оставить тебя как можно более одетой. Хотя это даже не конкурс… Просто победителем считается тот, чью картину после на аукционе продадут за самую большую сумму.       Дарина сказала, что подумает, но Вицын не собирался её отпускать, пока не получит точный ответ.       Каждый из них допил заказанный холодный чай и съел своё пирожное — она молчала. Каждый из них заказал по второму напитку и успел выпить его — она молчала. Каждый из них весь выдохся во время пути до дома по жаре — она молчала.       Ответила Дарина только после того, как Тихон вновь склонился к ней и поцеловал. В этот раз он не стал медлить и поцеловал её глубоко, не размышляя о правильности и неправильности. Ему просто нравилось гладить сухую от загара кожу и чувствовать её контрастно сладкие после съеденных десертов губы. На такой жаре спасительно влажные губы. Он чувствовал, как она отвечает ему — сначала неуверенно, а потом с той же жаждой, что горела и в нём.       Нужно быть дураком, чтобы не понимать, как много сомнений на разные темы преследуют Дарину в отношении него. От осознания того, что она переступает через мораль, так чувственно раскрывая губы временного начальника, инвалида и «маньяка», Тихона охватывала еще большая эйфория.       Для него в ней было всё: открытость души, необходимая творческой натуре для продолжения созидания; контраст внешности, позволяющий больным глазам делать невозможное — видеть её; яркость эмоций, делающая каждую из немногочисленных встреч запоминающейся.       — Хорошо.       Дарина отошла именно в тот момент, когда Тихон собирался всё же перейти негласную черту и положить руки на её спину — хотел забраться под свободную майку, еле прикрывающую живот. Уникальность случайно найденной девушки действительно сводила его с ума. Парень касался её тела во время сессий, но в обыденной жизни это имело совсем другой окрас — Тихон хотел вновь почувствовать её кожу, ощутить живость этого момента так, как умеет лучше всего: через руки.       Фантазия у него всегда была хорошей и отчасти его это губило.       — Я приду.       — Тогда завтра в шесть часов приходи ко мне, — несмотря на холодный взгляд, Тихон с нежностью провел ладонью по её волосам. Он хотел улыбнуться, но потом вновь вспомнил о том, что обычно людей вокруг это только пугает, поэтому поспешил расслабить мышцы лица.       — Надеюсь, вечера.       — Конечно.       Тихон отклонил голову и вновь намеревался коснуться желанных губ, но в его кармане брякнул телефон.       — Прости, — он сделал шаг от Дарины, шарясь рукой по карману брюк, и достал телефон. Он чувствовал, как она хотела подойти к нему ближе, прикоснуться, но отшагнул ещё дальше. — Это важно.       Слепой приложил телефон динамиком к уху, слушая голосовое сообщение. С каждой секундой его лицо всё больше и больше омрачалось, а Дарина продолжала стоять перед ним и стараться прислушаться к доносящемуся из смартфона тихому голосу. Только рёв машин и вечный грохот летней стройки не давали ей такую возможность.       — Господи… — Тихон вздохнул и произнёс команду «Текст», чтобы включилась функция голосового набора сообщения. — Я тебя понял. Спасибо, что предупредил.       Дарина так и не посмела коснуться его первой. Изначально Вицын выглядел слишком самодостаточным не только на её фоне, но и сам по себе. Она чувствовала себя рядом с ним блёклым пятном. Ей казалось, что такой ничтожный человек, как она, не имеет права прикасаться к нему без дозволения. А неожиданно ставшее хмурым лицо художника и вовсе уничтожило остатки романтики.       Наверное он был прав в том, что ей не следовало знать о его славе.       — Что-то случилось?       — Да, не думай об… — Тихон помотал головой, но его посетила одна рискованная идея раньше, чем он успел договорить. — Ты говоришь по-английски?       — Ну… — Дарина тотчас же растерялась. — Я хорошо его знаю.       — На каком уровне?       «Если бы я знала…» — девушка терялась всё больше с каждым его словом. Английский всегда давался ей легко, она не прикладывала особых усилий к его изучению. Случайные ролики в интернете, уроки в школе, разные фильмы… Она быстро всё запоминала.       — Я сдала на максимум ОГЭ по английскому и не готовилась. Какой это уровень?       — ОГЭ… А ЕГЭ?       — Нет.       — А говоришь на нём свободно? В бытовом формате.       — Вполне. Что случилось?       Тихон потянулся взять её за руки. Он нашёл их с первого раза, уже понимал пропорции тела девушки и прекрасно чувствовал пространство. Сжав горячими пальцами её ладони, он чуть склонился к Даре.       — У меня сейчас встреча с заказчиком и… Скажем так, потенциальным партнёром. Он не говорит по-русски. А мой переводчик заболел. Не поможешь мне?       — Онлайн-переводчик?       — Я слепой, — тоном, которым напоминают о забытых дома ключах, произнёс Тихон. — Мне неудобно.       Дарина сомневалась. Она давно не практиковалась, заваленная попытками наскрести деньги на жизнь, а особенной в отношении языков себя не считала. Самый обычный уровень. В детстве она стремилась выучить его, так как верила, что станет знаменитым художником и поедет со своими выставками в разные страны. Мечтала о том, как заговорит на идеальном английском, и все назовут её талантливой не только в живописи, но и в языках.       — Я даже заплатить тебе готов. Как бы ты не показала себя в итоге. Просто за отнятое время.       В голове всплыло интервью, на котором Тихон не в состоянии произнести ни одного слова на английском, хоть и понимал в общих чертах, что у него спрашивают. Переводчик ему очень нужен…       — Сколько? — Дарина чуть сощурилась и повела ладони вверх по мужским рукам, слегка поглаживая.       — А сколько хочешь?       Невольно Тихон усмехнулся. Девушка перед ним слишком практична, чтобы помочь ему просто так, по доброте душевной. Или взаимной симпатии…       — Пять тысяч. Скидка для постоянных клиентов. И скидка после того, что между нами было, — Дарина прижалась к нему и засмеялась.       Но её смех быстро стих. Одна фраза Вицына, брошенная ради шутки, полностью переменила отношения между ними:       — А что между нами было?

***

      Перебирая одежду в шкафу, Дарина ненавидела и жалела себя одновременно: «Ну как можно повестись на него?..» Её не покидала мысль, что Тихон лишь играется с ней, наслаждается её уязвимым положением и покупает. Покупает всё, что принадлежит ей: тело, время, мелкие мечты. Он разбрасывался деньгами, лишь бы потешиться.       Так думала она.       Тихон мыслил иначе. Свалившаяся на него практически с неба натурщица действительно выглядела в его глазах интересной. Скажем так, слепой художник редко встречал тех, кого мог видеть. Уж тем более тех, кто не боится больных глаз и бесчувственной улыбки. Не боится ощутить на себе чувства того, кто давно забыт в вечном мраке.       Вицын ждал её внизу. Дарина выудила из шкафа старенькое белое платье, более-менее имевшее официальный стиль. Всё-таки будет странно, если она придёт как переводчик в джинсовых шортах и разноцветном топе. Натянув платьице на себя, она в очередной раз начала поглядывать на весы, но всё-таки побоялась взвеситься — уж перед Тихоном она точно не хочет думать о лишних килограммах.       Юбка была коротковата для официальных встреч, но ничего более «приличного», по меркам офисных планктонов, она не нашла. Воздушные рукава напоминали рубашку, что делало её внешний вид более классическим, а лёгкий макияж придал округлому лицу большей строгости.       Уже через двадцать минут запыхавшаяся от быстрых сборов Даря вышла на улицу.       — Только у меня нет каблуков. Только кроссовки.       Дарина глянула на обувь, которую так долго хранила в шкафу. Это были расписанные её рукой кроссовки, которые она собиралась подарить подруге на восемнадцатый день рождения. Поругались они раньше, так что пара осталась у первоначальной хозяйки. Все эти годы Дарина боялась, что сотрёт нарисованные на коже цветы, женские руки, глаза, обрывки газет…       Это была самая красивая и ценная обувь в жизни Дарины.       — Ты правда думаешь, что сейчас кто-то ещё ходит в рестораны обязательно на каблуках? — Тихон вежливо открыл перед ней дверь, пусть с тростью и выглядел довольно хилым джентльменом.       — Ты точно пойдёшь в дорогой ресторан.       — Даже в дорогом ресторане все ходят и в спортивных костюмах. Ты слишком преувеличиваешь важность принятия пищи, пусть и дорогой.       Во время поездки Дарина узнала суть встречи: из Франции прибыл богатый мужчина, крутящийся в высших кругах и предлагающий провести в Париже выставку. Звали его Раинéр Лакруа́ — Даря искренне обрадовалась, что имя не было замудрённым. Он также хотел купить одну из картин Вицына.       — Ничего сложного. Детали выставки обсудит мой менеджер с его менеджером, — Тихон чуть усмехнулся, больше вытягивая ноги в просторном салоне автомобиля. — Или как там это у него может называться?.. Кто он? Скорее всего бизнесмен какой-то. Тогда с секретарём. Неважно. Важно то, что тебе не нужно этим заниматься. Наша задача просто с ним познакомиться, произвести хорошее впечатление и договориться о покупке картины. На этом всё.       Успокоившись, ведь её сегодняшняя работа была не такой уж и сложной, Дарина принялась повторять слова, которые могли ей понадобиться. Она уже привыкла быть — в прямом смысле этого слова — разнорабочим и выкручиваться из ситуации на ходу.       Даря приятно удивилась, поняв, что помнит лексику на тему творчества и выставок. «Это были мои любимые разделы в учебниках английского…» Старая мечта вновь больно кольнула и так в последнее время вывернутую наизнанку душу.       Неожиданно для всех — кажется, даже для новостей — набережную закрыли в связи с приездом министра транспорта. Дарина в жизни не помнила, чтобы из-за прибытия кого-то важного (да и такие лица появлялись в их городе не так часто) закрывали целую набережную. Поэтому, под причитания водителя, им пришлось, как и остальным спешащим, свернуть на небольшую узкую дорожку в объезд.       По пробкам и улочкам они смогли добраться до ресторана только на двадцать минут позже назначенного времени. Дарину это радовало: она успела морально подготовиться, а также убедиться, что помнит ещё хоть что-то из английского языка. Тихон же последние десять минут нервно дёргал ногой и постукивал пальцем по подлокотнику, чем невыносимо раздражал девушку. Как можно быть таким нервным?       — Пойдём быстрее, — он даже не удосужился взять с собой трость. Просто выскочил из машины, хлопнув дверью.       Дарина попрощалась с водителем и тоже аккуратно выскочила на тротуар, разглаживая юбку. Она подняла глаза, осматривая высокое здание, возле которого оказалась. Стеклянная высотка была одной из немногих в городе и всегда привлекала к себе внимание. Она была известна как молодёжная. На верхних этажах располагались самые модные и дорогие рестораны и клубы, пользующиеся большим спросом за счёт вида на подсвеченную огнями набережную и местный кремль с древней церквушкой.       — Вот собьёт тебя кто-нибудь и перестанешь нестись сломя голову… — пробубнила Дарина, но всё же взяла слепого под руку.       Отчасти она это сделала не от большой любви к художнику. Ей нужно было почувствовать кого-то рядом и перестать сомневаться в правильности своего нахождения здесь. Дарина и представить не могла, что отобедает в таком дорогом ресторане. А незнание дресс-кода в подобных заведениях… Заставляло ещё больше сомневаться в себе. Поэтому в качестве опоры выступали они оба: она — как физическая, а он — как моральная.       «Мы прекрасно дополняем друг друга…» — невольно улыбнулась Дарина и поправила слегка смявшуюся рубашку парня.       Тихон даже не обратил внимания на её пальцы на своей груди. Он любил этот ресторан по одной простой причине: у него был вход с улицы, а не через торговые ряды на первых этажах. А этот вход обозначили огромной красной стрелкой на асфальте, которая тянулась через всю улицу. Поэтому, где бы водитель не высадил художника, он всегда мог добраться до лифта.       Вот Тихон и бежал быстрее на встречу. Ненавидел опаздывать.       — Думаешь, их так заденет твоя… — Дарина постаралась подобрать правильное слово, нажимая на последний этаж в лифте. — Задержка? Что там за злой лягушатник?       — Нет. Но я не люблю опаздывать. Всегда стараюсь всё делать вовремя.       — А я опаздывала к тебе, — девушка не смогла не усмехнуться, оперевшись на стенку лифта. — Тебя это раздражало?       — Нет.       — Почему?       — Потому что это касалось тебя.       Двери распахнулись, и их тут же захватила громкая музыка на входе в ресторан. Тихон поспешил выйти, тем самым волей или неволей отгораживаясь от девушки — оставил её с мыслями о собственной значимости наедине.       — В каком плане? — не отставала Дарина.       — Давай поговорим об этом позже?       — Добро пожаловать! — администратор широко улыбнулась прибывшим гостям. — Бронировали?       — Да. На имя Тихон. Нас уже ожидают.       — Да. Пройдёмте, я вас провожу.       Постукивая каблуками в такт летней музыке, утихающей по мере продвижения в глубь зала, администратор довела гостей до стола, расположенного возле окна. Из-за большого количества растений, отделяющих столики друг от друга, Дарина не сразу приметила двух мужчин. Однако они увидели слепого юношу сразу и поспешили подняться.       Оба были достаточно молодые, лет тридцать на вид, не больше. Однако разительно отличались не только во внешнем виде, но и во взгляде. Один был совсем светлым: с русыми волосами, выгоревшими на солнце за лето, голубыми улыбающимися глазами, которые только ещё больше светились на фоне зелёной расправленной рубашки и льняных брюк. Мужчина сложил руки в карманы и следил за тем, как к ним приближаются опоздавшие. За его спиной уже стоял бокал с белым вином, которое, вероятно, только усилило развязность в характере.       Второй же был его полной противоположностью: тёмные волосы, щепетильно уложенные гелем, щетина на скулах, лежащая ровным, словно бархатистым, затемнением в качестве дорогого аксессуара — вероятно, на подобную «небрежность» приходилось тратить в барбершопах не только много времени, но и денег. Строгая белая рубашка, официальные брюки, пиджак, лакированные туфли — кажется, его вовсе не беспокоила убийственная жара на улице.       — Благодарю, — Тихон кивнул администратору, и та сразу удалилась. Он повернулся в сторону двух теней, светлой и тёмной.       — Тихон Гавриилович Вицын, правильно? — неожиданно для всех заговорил на чистом русском «светлый» мужчина, слегка посмеиваясь. — Прошу прощения. Я был со своим другом перед вашей встречей и случайно увязался. Меня зовут Михаил. Надеюсь, я несильно помешаю?       — Рад слышать русскую речь, — Тихон не позволил себе улыбнуться, но протянул руку для рукопожатия. — Просто Тихон. Очень приятно. Не переживайте, всё в порядке.       Дарина стояла чуть позади художника, невольно сжавшись. Пока на неё никто не обращал внимание. Оба мужчины были зачарованы живой легендой, разговаривающей с ними наяву. Солнцезащитные очки пока не позволяли им рассмотреть больные глаза, однако они уже вели себя достаточно деликатно.       — Позвольте представить. Мой друг, Раинер Лакруа, — Михаил улыбнулся молчавшему мужчине, давая понять, что речь зашла о нём. — Он не говорит по-русски.       — Да, я в курсе, — Тихон подался для рукопожатия и к нему, прекрасно зная, что ему, как слепому, обычно не спешат протягивать руку. — Поэтому я пришёл в компании. Не знал, что вы здесь будете, Михаил.       Понимая, что сейчас дело наконец дойдёт и до неё, Дарина чуть выпрямилась и сделала шаг к художнику. Она еле-еле заставила саму себя расцепить руки, которые нервно заламывала до этого. Михаил взглянул на девушку, и уголки его губ растянулись ещё шире.       — Познакомьтесь. Дарина. Она должна была помочь мне с переводом.       Раинер непонимающе смотрел на девушку. Взгляд тёмных глаз соскользнул с совсем молодого лица — она выглядела младше своего возраста за счёт слегка пухловатых щёк и губ — к платью, а затем к кроссовкам. Большую часть времени в России Раинер провёл на встречах и не смог лицезреть местных девушек в более обыденной обстановке. Он, в целом, видел их немного раз.       — I'm sorry. Is this his girlfriend? — шёпотом обратился к другу Раинер, которому никто не спешил переводить разговор.       Он тоже был в курсе, что Тихон не разговаривает на английском, как и преимущественная часть русского населения, поэтому он попросил Михаила сопроводить его.       Михаил засмеялся.       — This is Darina. She speaks English, — словно учитель английского из родной школы, заговорил Михаил с грубым русским акцентом.       — Мне приятно познакомиться, Раинер, — перешла на английский Дарина, стараясь перестать бояться. Она давно не практиковалась, поэтому её голос чуть подрагивал. — Мой друг, Тихон, попросил меня помочь ему с переводом. Его переводчик заболел. Мы не знали, что здесь будет Михаил.       — Прошу прощения за уточнение, — Раинер говорил понятно, но проглатывал некоторые буквы из-за французского акцента. — Тихон — ваш друг?       В попытках переключить мозг на иностранный язык Дарина невольно нахмурилась. Вероятно, её вид сбил с толку Тихона, поэтому тот постарался прислушаться к речи Раинера и понять как можно больше.       — Он мой… коллега.       — Хороший друг, — одновременно с ней произнёс Тихон.       Возможно, не будь он слепым, его недоумение отразилось бы на лице. Однако он оставался невозмутим, несмотря на смех Михаила от сложившейся ситуации и вскинутые от удивления брови Раинера.       — Хороший друг и коллега — довольно далёкие понятия, — пробормотал Михаил на русском, явно намекая вовсе не на друзей, и указал рукой на стол. — Присядем?       Дарина кивнула и постаралась как можно более непринуждённо пройти к своему месту. Её смущение выдавало горящее огнём лицо. Она вспомнила все техники о том, как быстрее снять маску стыда с лица. Постаралась представить огонь, который греет ступни, чтобы кровь отлила от лица. «Чёртов Вицын!» — как и всегда, способ не сработал, и Даря ещё больше раскраснелась.       Раинер, как истинный джентльмен, которого, как минимум, строил из себя внешне, отодвинул стул, приглашая девушку присесть.       — Мы уже сделали заказ, поэтому выбирайте, — Михаил допил вино и подозвал официанта, чтобы тот вновь наполнил бокал.       Дарина смущённо взяла в руки меню — непонятную выходку художнику она припомнит позже — и стала пролистывать страницы. Ресторан под названием «Москва» действительно напоминал столицу: огромный зал с бесчисленным количеством зон, интернациональное меню на любой вкус и непрерывный шум от голосов, музыки и звона посуды. Без сомнений, Даря могла найти себе очень много блюд, которые была бы не против попробовать, но цены не давали ей покоя. Восемьсот рублей за простые сырники? Тысяча девятьсот за буррату с томатами? Простая карбонара за тысячу двести? От вида цен заболело сердце.       — Поможешь мне сделать заказ? — Тихон пододвинулся к ней ближе, чтобы не привлекать внимание мужчин.       — Если бы ты следил за своим языком, то помогла бы, — также шёпотом отозвалась Дарина и перелистнула страницу меню. Хотя из-за шума вряд ли Михаил мог их услышать. Раинер и вовсе ни слова на русском не поймёт.       — А я не прав?       — Хорошо. Ты можешь считать себя моим «хорошим» другом… Или какой смысл ты вкладывал в эти слова? Но не считай меня своей девушкой.       — Давай обсудим позже.       — Уже много тем на обсуждение «попозже», не находишь? — не выдержав, Дарина подняла на него глаза.       Тихон снял очки, поэтому она могла вновь увидеть его пустой взгляд, который портил всю романтику. Невольно девушка отшатнулась. Всё-таки ей придётся привыкнуть к его «дефектности».       — Нахожу. Всё очень спонтанно…       Краем глаза Дарина заметила, что за ними наблюдают. Раинер глядел с интересом, будто пытался понять. А вот Михаил, напротив, будто бы был раздражён заминкой между ними.       — Что ты хочешь?       — Пасту с морепродуктами. Есть тут что-то подобное?       — Есть с морепродуктами, а есть ещё с копчённым лососем… И ещё одна с креветками.       — Давай с лососем.       «Тысяча шестьсот девяносто, — продолжала с ужасом смотреть на цены Дарина. — Кто же за всё это будет платить?..» Она просматривала блюда и боялась что-либо взять, чтобы её не посчитали «тарелочницей». Она ведь тут как переводчик, а не гость. Можно ли вообще что-то брать?..       — Тут очень хорошо делают корейку ягнёнка, — подал голос Раинер и вновь со странным снисхождением посмотрел на девушку. Он всё не мог отвести взгляд от первой простой русской девушки на его пути. Следил за её поведением, действиями… И, конечно, заметил заминку с выбором блюда, ведь меню Дарина перелистывала уже не первый раз. — Думаю, вам понравится.       — Вы здесь уже были?       — Да. Это любимый ресторан Михаила, а именно он привёз меня в этот город.       — Хорошо. Тогда доверюсь вашему выбору.       Дарина хотела закрыть меню, но в последний момент всё же решилась взглянуть на цену блюда, которое посоветовал странный, но добродушный француз. «Две тысячи четыреста девяносто», — она была готова заплакать. В панике стараясь придумать отговорку, чтобы не брать ягнёнка, Дарина стала пролистывать меню и искать что-то ещё. Однако судьба настигла её быстрее. К столику подошёл официант.       — Будьте так добры, я буду пасту с копчённым лососем, а девушка — корейку ягнёнка, — не поднимая головы, чтобы не пугать официанта белыми глазами, произнёс Тихон.       Официант принял заказ. Дарина сжала губы, стараясь успокоиться. Никто не заставит её платить за это блюдо. Перед ней сидят три вполне воспитанных и состоятельных мужчины. Они не позволят ей даже на счёт посмотреть.       «А во Франции принято делить счёт…» — Дарина взмолилась всем богам, чтобы Раинер принимал русские традиции о том, что девушки не должны ни за что платить. Она ведь всё равно не заплатит — у неё нет денег.       Официант предложил забрать меню, и каждый сидящий за столом протянул руку, чтобы его передать. И тогда Дарина уловила разницу между ними. Пальцы Раинера и Михаила были очень ухоженными, ногти выдавали то, что они, как и другие состоятельные мужчины из высших кругов, ходили на косметический маникюр. Да и кольца у каждого явно были из престижных ювелирных салонов. Под ногтями Тихона скопилось немного краски, которую он не замечал. А её руки… Её были самыми простыми: с обломанными и сгрызенными от нервов ногтями, наросшей кутикулой, без признаков бурной деятельности.       Она была единственной девушкой за столом, но именно её пальцы выглядели самыми простыми.       Она была единственной, чьи руки не выдавали богатства.       — Дарина, — обратился к ней Раинер, и девушка невольно вздрогнула. От испуга сердце застучало в груди ещё громче, чем до этого, и лицо ещё больше побагровело. — Можно задать вам вопрос?       — Конечно.       — Я интересуюсь русской культурой, как турист. Конечно, меня привлекает и православие. Ваши церкви очень красивые и необычные. Михаил мне рассказал про то, что у русских есть православные имена, а есть древнерусские и языческие. У вас имя к какому относится?       Дарина вдохнула поглубже, готовясь ответить, но замерла, переваривая полученную информацию. «Если бы я знала…» За свою жизнь Даря редко изучала своё имя.       — Я не могу вам сказать точно, если честно. Но у меня точно не православное имя. Скорее всего древнерусское.       — А что означает?       — Вот привязался к человеку, — Михаил засмеялся и привлёк внимание к себе. Он прекрасно видел, как растеряна девушка. — Скорее всего что-то с подарком связанное, правильно? «Подаренная» или «дарующая».       — Да, наверное…       — Что говорят? — Тихон взглянул на неё, и Даря быстро пересказала ему весь диалог.       Раинер после добрался и до имени самого художника, пытаясь разобраться в, как он выразился, очень сложной русской культуре. Когда принесли напитки, разговор наконец принял более деловой окрас, и Дарина стала выполнять свою прямую функцию — помогать им договариваться о выставке.       Отмечая заинтересованность Раинера в православных церквях, Тихон предложил сделать выставку с религиозным уклоном.       — У меня есть предостаточно работ, связанных с Библией и ангелами. Могу ещё успеть что-то подготовить, если выставка будет через полгода-год.       — О, это замечательно! — воскликнул Раинер, когда услышал перевод слов художника. — Мне бы было очень интересно посмотреть на подобную выставку. Готов даже ждать год.       — Ох… Полина не обрадуется таким новостям, — вновь вмешался Михаил со своими шутками.       — Я поговорю с ней.       — Как бы тебе пережить этот… — Михаил вдруг запнулся. — Диалог.       Раинер, судя по всему, шутку не оценил. Он вмиг стал серьёзным и отпил немного кофе — в отличии от Михаила, спиртными напитками не баловался посреди дня. Мужчина даже отвёл глаза, будто бы тема о жене была для него болезненной.       — Он устраивает выставку для жены? — спросил Тихон у Дарины.       — Я… Я не знаю.       — Так спроси.       — Мне кажется, что ему неприятна эта тема…       — Приятна, не беспокойтесь. Как же жёнушка может быть неприятна, да, Раинер? — Михаил похлопал друга по спине и заглянул ему в глаза, будто тот что-то понимает. После тут же задал вопрос Тихона.       Как ни странно, француз вернулся к своему прежнему состоянию. Он рассказал о том, как его жена, Полина, услышала о Тихоне Вицыне и пожелала увидеть картины художника вживую. По таинственным причинам, которые Раинер так и не озвучил, его жена не может приехать в Россию сама. И, раз Полина не может приехать на выставку, то выставка приедет к ней — Раинер решительно намерен всё-таки договорится с художником, ведь теперь считает его не только талантливым, но и очень приятным молодым человеком.       Дарина слушала и постепенно вместе с Михаилом переводила рассказ. Однако её вдруг одолела тоска: как жизнь может быть настолько несправедлива, что за одним столом встретились самый знаменитый и необычный художник современности и простой «мазила», неспособный даже поступить в университет? Или, как называла Дарину одна противная тётка по папиной линии, каракулист.       — Я полностью готов оплатить все затраты, необходимые для организации выставки, — Раинер поднёс к масляным после рыбы губам салфетку. — Как только сможете сказать примерные даты выставки, можете тут же связаться со мной — все расходы возьму на себя.       — Если не секрет, кем вы работаете? — Дарина задала вопрос, который Тихон уже очень долго просил её задать. Уж больно ему интересно, до какого класса французского населения дошли слухи о его картинах.       Однако Дарина уже не была заинтересована в разговоре. Она ела корейку ягнёнка, — самое вкусное мясо в её жизни — но толком не могла насладиться моментом. Мысли о том, что кому-то даны деньги и слава, а кому-то — продавленный матрас, не давали ей покоя. Ведь разве она виновата в том, что Фагота обошла её стороной? Разве она виновата, что у неё нет денег, чтобы учиться наравне с теми, кто вирус пережил? Почему вообще Фагота после её полного истребления должна решать, кому жить на этом свете, а кому выживать? Откуда это влияние на общество спустя столько лет?       — Я… — Раинер на секунду задумался, думая, как ответить. — Я юрист. Занимаюсь особо тяжкими делами.       — Не думал, что юристам так много платят во Франции, — удивился Тихон и, заметив отстранённость Дарины, обратился к Михаилу, чтобы тот перевёл.       — Мои клиенты чаще всего те, у кого есть кто-то за спиной. Это всевозможные дела, связанные с убийствами, изнасилованиями, наркотиками… Вся грязь Франции в моих руках.       — И вам интересно это дело? — Тихон даже удивился.       Раинер не выглядел как человек, готовый на всё ради богатства. Да и не выглядел жестоким — наоборот, очень вежливым и миролюбивым. Конечно, Вицын на своём примере знает, как деньги могут оказаться в руках вовсе не по своей воле — он бы никогда не продавал свои работы, если бы ему не требовалось как-то поддерживать своё благосостояние.       — Интересно ли мне это?.. — Раинер вновь обхватил маленькое ушко кружки с кофе, но не отнял от блюдца. Его пальцы выглядели неестественно длинными и изящными для человека, копающегося в судебных отбросах. Дарина оторвалась от тарелки, услышав его тон. В нём не было ни гордости, ни показного цинизма. Простая усталость от собственной работы. — Это не вопрос интереса. Это вопрос выживания. Так же, как и для вас.       Дарина всё же невольно закатила глаза. Мужчина перед ней говорил это без капли иронии? Вопрос выживания вставал у неё, когда уже даже собственная подруга готова выгнать её из квартиры за неуплату долгов. А мужчины рядом с ней едят в дорогих ресторанах и не обращают внимание на цены, организовывают жёнам выставки знаменитых художников, просто чтобы порадовать. Когда излишки встали рядом с попытками не умереть с голоду?       Они говорят о выживании с набитым кошельком и счётом за обед, покрывающим её месячные расходы. Неужели подобный «вопрос выживания» стоит защиты насильников и наркоманов от справедливого суда?       — Кто-то должен знать, где зарыты трупы, — вновь постарался отшутиться Михаил, заметив озлобленный взгляд девушки. Он сказал фразу и на русском, и на английском.       — И тех, кто эти трупы прячет, вы оправдываете? — Дарина с большей силой, чем следовало, положила нож и вилку на тарелку, отчего раздался неприятный громкий звон.       — Нет. Я ищу лазейки. Либо обставляю всё так, чтобы эти лазейки создать. Ведь закон — не истина. Закон — правила, созданные до нас для всеобщего удобства. Для «всеобщего», попрошу заметить. А значит и тем, кто «прячет трупы», должно быть удобно.       — И у вас не появляется чувства вины?       — Вина? Иногда. В отдельных случаях. Моя деятельность бывает… Разной. Я просто прачка. Стираю чужие жизни от пятен — от грехов. Поэтому меня и интересует религиозная тема.       Тихон не просил никого перевести, однако Дарина тихо прошептала ему перевод и отвернулась к окну, подпирая щёку рукой. Её душило осознание собственной никчёмности — люди рядом с ней на всё готовы ради того, чтобы жить в своё удовольствие.       Хотя чем она отличалась от них? Дарина так же пошла против морали, раздевшись перед художником и дав ему прикоснуться к себе, лишь бы заработать деньги.       «Нет, — Даря отогнала подобные мысли. — Мы с ними не похожи».       — А вы кем работаете? — Раинер вновь обратился к девушке. Она говорила на английском не идеально, иногда допускала простые ошибки, путала слова. Да и изредка, но глядела на Михаила в просьбе перевести незнакомые фразы. Не может она быть переводчиком.       — Дарина — художник, — вмешался Тихон, еле-еле выговорив такую простую фразу.       — Художник?       — Да сколько можно нести чепуху?       Не ожидав от самой себя, Дарина подскочила на ноги, чуть не опрокидывая стул, и со злостью уставилась на Вицына.       Тихон видел лишь её силуэт, обрамлённый светом заходящего солнца за окном. Невероятно светлый образ, вовсе не такой яркий и кричащий, как до этого. Хотя «кричащая» она именно сейчас.       — Художник?! — голос Дарины дрогнул, будто она вот-вот задохнётся. — Ты назвал меня художником?       Она сжала в пальцах белую юбку, стараясь хоть как-то сдержать в себе все эмоции от услышанного. Не суждено ей общаться с подобными людьми. С самого начала Даря почувствовала себя не в своей тарелке. Нужно было прислушаться к своим ощущениям и уйти, а не доводить себя до истерики.       В глазах стояли не слёзы, а что-то острее — стыд, смешанный с яростью и безнадёжностью.       — Я… я даже не могу продать ни одной своей работы, — прошептала она, и слова звучали как признание в чём-то постыдном. А в ореоле света, который Тихон видел вокруг её тела, она выглядела, как смазанный образ ангела. Словно она покаялась. Признала свой грех, как художника, — отсутствие признания. — А ты говоришь это так… так легко.       Тихон открыл рот, но Дарина бросила на стол салфетку.       — Простите, — это уже было обращено к Раинеру на английском. — Мне нужно… мне нужно отойти.       К горлу подкралась тошнота. Дарина выбралась из-за стола и со всех ног побежала через зал, наполненный различными запахами еды и специй, к туалету. Она даже чуть не сбила бедного неопытного официанта, и так с трудом удерживающего тяжёлый поднос.       — Sorry, — буркнул Тихон себе под нос.       — Дарина рисует? — поинтересовался Михаил вместо Раинера, который теперь не знал, как подступиться к художнику.       — Да.       — А есть примеры её картин?       — У меня нет.       Раинер смотрел на Тихона, склонившегося над своей тарелкой, и не мог отделаться от чувства, что видел в его больных глазах больше, чем в глазах сбежавшей девушки. Дарина смотрела на них всех так, будто потеряла всякую надежду. Хотя она была молода. Очень молода по сравнению с ними. Раинер даже думал, что она только-только выпустилась из школы. Подобный взгляд он чаще всего видел у спасённых суицидников, фигурирующих в его делах. Он приходил к ним в больницы, общался, искал зацепки для спасения тех, кто довёл их до подобного состояния, запугивал… Только вот Дарина выглядела так, будто никакое запугивание её уже не подведёт к краю ближе, чем она сейчас.       — А между нами небольшая разница, — вдруг заговорил Раинер, постукивая вилкой по столу. — Художники рисуют иллюзии, чтобы люди увидели красоту и романтизацию во всём. Я же собираю факты, чтобы другие поверили в невиновность моего клиента. И то, и то — вопрос правильного освещения. Мы все играем со светом. Художник тоже способен изобразить убийство, но обставить его так, будто не было совершено ничего плохого. Только то, как это сделаете вы, Тихон, назовут новаторством в мире искусства, новым взглядом на вещи. А меня за подобные игры с правилами и стирание граней назовут подонком, прикрывающим насильников. Художникам плохо, когда их уникальность и нарушение «законов» не признают, а я, напротив, был бы счастлив, если бы мог жить спокойную и безбедную жизнь в рамках закона.       Раинер повернулся к Михаилу, чтобы тот перевёл, но, кажется, тот был слишком поражён речью друга. Он не смог бы передать всю суть его слов.       — Переведи хотя бы это: «Сходите за Дариной. Думаю, вам нужно поговорить. Она нуждается в вашей поддержке».       Михаил выполнил просьбу, и Тихон тут же вскинул голову, уставляясь в пустоту. Это он довёл её до слёз своими неуместными высказываниями, попытками подбодрить.       Резко поднявшись, парень хотел направиться на поиски Дарины, которую — он мог сказать без стыда — хотел бы видеть своей девушкой, но замер.       Ничтожество.       Он просто ничтожество.       Пока Дарина убивалась из-за отсутствия исключительного таланта, он был мировой звездой, которая даже не в состоянии самостоятельно дойти до туалета в незнакомом месте.       — Позовите официанта, пожалуйста.       Раньше Тихон бы ещё несколько дней ходил подавленным из-за того, что просит постороннего человека выполнить такую мелочь. Теперь же он привык к тому, что для существования ему необходимо входить в контакт с другими и просить о помощи. Вицын даже ходил в церковь, где священник, милый дедушка, каждый раз говорил ему, что просить о помощи вовсе не постыдно.       «Просите и дано будет вам».       Тот священник даже предлагал ему поучаствовать в росписи нового храма, но Тихон отказался. Считал себя не достойным того, чтобы прикасаться к священному.       Официант довёл слепого гостя до туалета, который, к большой удаче, оказался общим. Тихон сразу заприметил светлое пятно с небольшими тёмными крапинками на лице, облепленным желтоватыми волосами — Дарина.       — Оставь меня, пожалуйста, — прошипела она, но голос сорвался на полуслове. — И прости, что всё испортила. Можешь мне не платить. Я сейчас уйду. Михаил поможет тебе. Он лучше меня знает язык.       Тихон сделал шаг вперёд, не желая даже слушать подобные слова. Его путеводителем к душе девушки была именно речь, однако сейчас Дарина перегибала.       — Я не знал, что слово «художник» для тебя как нож. Прости меня.       — Да что ты?..       Не договорив, девушка повернулась к раковине. Она не могла видеть его глаза — жестокое напоминание о Фаготе, которая сломала все её мечты.       — Что?       — Забудь.       — Нет, ты договори. В этот раз не нужно откладывать на потом.       — И ты тогда закончишь всё, что не договорил?       — Да.       Дарина глубоко вдохнула, размышляя, как лучше высказаться, но потом отпустила себя — почему именно она должна всегда подстраиваться под всех? Она даже не обратила внимание на вошедшую женщину с ребёнком.       — Ты ничего не знаешь! Ты знаменитость! Ты поступил, потому что переболел Фаготой! Ты знаменит, потому что переболел Фаготой. Тебе всё далось легко! Ты можешь чиркнуть кистью по холсту, и тебе заплатят тысячи! А я… Я трачу месяцы на работу, а потом слышу: «Слишком мрачно», «Не в тренде», «Кому это нужно?».       Она замерла, глядя в зеркало на художника. Она ждала, что Вицын сорвётся — выскажет ей всё, пошлёт её куда подальше, как и все остальные. Снова из-за неумения рисовать Дарина останется у разбитого корыта. А ведь Тихон ей нравится… Даже очень.       Вицын протянул руку, но не к ней — включил воду в раковине, не с первого раза найдя кран.       — Умойся.       — Ты ничего не скажешь?       — Скажу. Сначала умойся.       Она застыла, глядя, как вода заполняет её ладони. А затем резко плеснула себе в лицо — один раз, другой, пока макияж не расплылся грязными потёками.       — Я не хочу твоей жалости, — прошептала она, вытирая лицо бумажным полотенцем.       — И не получишь, — Тихон нащупал край двери. Он не хотел говорить в туалете, где каждый обращает на них внимание и удивлённо оборачивается. — Давай выйдем.       Дарина схватила полотенце — здесь даже они не бумажные, а хлопковые — и окончательно стёрла весь незамысловатый макияж в лица. Бросив в корзину использованное полотенце с чёрными пятнами от туши, она направилась вслед за Тихоном.       — А теперь послушай меня внимательно, — он остановился возле стены и не стал даже поднимать на неё взгляд. Смотрел в пол. — Я знаменит благодаря тому, что смог пережить созданные Фаготой испытания и продолжить заниматься тем, что у меня получается лучше всего — рисовать. Ты думаешь, мне было легко?       Голос Тихона внезапно стал низким, но сохранял тот нейтралитет, которого он придерживался всегда. Никакого гнева, никакой обиды. Холод. Вечно исходящий от него, как от трупа, холод.       Он резко поднял голову, и Дарина невольно отступила на шаг — в его пустых глазах вдруг появилось что-то осознанное.       — Я лежал в больнице год. Пока все учились, гуляли, несмотря на запреты, ели сладости и смотрели фильмы с родителями, я лежал в четырех стенах с несколькими другими детьми, умирающими от Фаготы. И первые два месяца были самыми счастливыми, несмотря на то, что умирала моя мама этажом выше. Ты хоть можешь представить, каково это, когда ты с каждым посещением матери видишь её всё меньше? Она умирает от поражения лёгких, а ты даже не можешь взглянуть на неё в последний раз. Видишь только белые стены палаты. Больше никто в меня не верил. Только она. Я пытался рисовать, отсылал фотографии своих работ учителю из художественной школы, а он позвонил и сказал: «Не пытайся, ты больше неактуален, Вицын». Да, он был жестоким человеком. Очень. Но я благодарен ему, потому что именно в тот момент начал думать, как обмануть себя и всех, как обмануть Фаготу и вновь научиться видеть. Только мама перед смертью мне сказала, чтобы я не прекращал рисовать. А я тогда уже начал считать себя ничтожеством, потому что сам Господь лишил меня зрения, а значит и единственного, что я умел хорошо. У меня больше ничего не получалось. Я не знал математику, не был силён в языках, информатике, каких-то естественнонаучных предметах. Ни в чём. Я бездарь, которому дано только писать картины.       Он вдруг оборвал свою речь, борясь с дрожью в руках. Однако Тихон самому себе внушал, что отпустил эту ситуацию. Внушал, что привык к своему недугу, пусть это и не было так. Поэтому сжал в кулаки ладони и продолжил:       — Я в прямом смысле научился снова рисовать кровью. Один раз случайно порезался, пока точил карандаш. Достаточно сильно, — Вицын невольно протянул слова, отчего Дарина будто услышала его болезненный вой, которым была заполнена больничная палата на протяжении года, что он там находился. — Мама уже тогда умерла. Никто больше меня не поддерживал. И вот я увидел кровь на листке. Карандаш не видел, а кровь увидел. Я царапал себе руки и размазывал то, что из меня вытекало, по листку, пока мне не дали красный карандаш. Ничего постороннего ведь нельзя приносить в палату к больным Фаготой!       Наконец его голос повысился. Дарина хотела увидеть его гнев, почувствовать ту утраченную искру. Слишком противоестественно выглядит изломанный жизнью человек, не испытывающий обиды к окружающему миру. Дарина хотела увидеть его настоящего. Услышать его историю.       — Ты не видела эти рисунки. Это были настоящие картины. Не те, что я пишу сейчас. Это было настоящее искусство, построенное на боли! То, что называют мировыми шедеврами, изменившими мир! Ко мне пришли те самые «настоящие» ценители искусства. Сказали: «Гениально!» Купили за копейки у глупого мальчишки, что должен был вот-вот умереть от несбиваемой температуры. А теперь перепродают за миллионы. И знаешь, что самое смешное? Я до сих пор не могу смотреть на эти работы. Потому что вижу не искусство — вижу, как умирал в этой проклятой больнице.        Дарина замерла перед ним, ожидая, что он продолжит, но Вицын вдруг выдохнул и расслабился: пальцы разжались, а плечи повисли, как пиджак на плохой вешалке. Вместо него плакала она. Стояла и, как дура, ревела, глядя на бело-серые глаза.       Она всегда знала, что плачет некрасиво. Не тихими благородными слезами, а самыми истеричными и громкими. Нос весь раскраснелся и опух, губы подрагивало и выворачивало наружу.       Тихон уже оплакал себя и свое горе. Делал это много лет, пока не смог хотя бы немного распрощаться со старой жизнью и мамой. Пока наконец не дошёл до церкви по рекомендации сестры и бабушки, которые невероятно переживали из-за его душевного состояния, и не поставил свечу за упокой.       — Не плачь, — прошептал он.       Никогда в жизни Вицын больше не хотел видеть, как кто-то плачет из-за него.       — Не могу, — тут же замотала головой Дарина и снова сжала в руках юбку, будто заставляя саму себя стоять на ногах дальше.       Она представляла, как Тихон буквально вырывал каждый рисунок с мясом из своей груди. Рвался к любимому делу. А она… Сдалась и теперь за деньги позволяет обходиться со своим телом так, как он пожелает, оправдываясь искусством.       — Ты… ты просто… — голос её срывался, — ты просто не понимаешь! Ты пережил ад, и из этого получилось что-то стоящее. А я… я даже этого не могу. Моя боль никому не нужна. Ты хотя бы знаешь, что такое быть увиденным. Пусть через кровь и страдания — но тебя заметили. А я… я как будто невидимка.       — Дарина.       Тихон сделал шаг к ней и обхватил руками покатые плечи, из-за которых ещё пару минут назад выглядывали самые настоящие крылья — ангельский свет, исходящий от солнца. У Дарины были грехи, — и много — но её внутренние истязания действительно заслуживали того, чтобы их увидели. Именно это важно в искусстве — одержимость собственным делом, отдача эмоций, а не техника.       — Тебя уже заметили, — шептал он, смещая ладони на тёплую шею.       — В смысле?..       — Я тебя заметил, — художник коснулся растрепавшихся и слегка влажных после умывания волос. — Я знаю стольких людей, способных тебе помочь…       — Я не хочу, чтобы ты меня проталкивал по блату.       — Никакого «блата», как ты выразилась, — Тихон склонился к самому её уху. — Я уже говорил, что лишь сведу тебя с нужными людьми. Так уж вышло, что, к сожалению, я не могу в должной мере оценить твой талант. Могу лишь душевную красоту, — он хрипло засмеялся, касаясь губами прохладной щеки. — Но если у тебя не получится с искусством, то получится с чем-нибудь другим. Ты светлый человек, Дарина. За это тебе вернётся.       Не сдержавшись, девушка всё-таки обняла его, прижимаясь к худощавому телу. Её пальцы вцепились в его спину, сминая ткань рубашки, а лицо уткнулось в плечо, скрывая последние подрагивания губ. Она и правда будто исповедовалась. Отпускала всё плохое.       — Это ты светлый человек… — она старалась сдержать слёзы, но только ещё сильнее начинала трястись, будто от самой сильной боли.       — Я не светлый человек. Я злюсь. Постоянно злюсь на всех. А на тебя нет.       Она отстранилась ровно настолько, чтобы взглянуть на его лицо. Слепые глаза были направлены куда-то мимо, но казалось, он видит истину за её спиной — видит уготованное им будущее и не боится его.       — Возвращаясь к нашему разговору. Меня не раздражало то, что ты опаздывала. Мне нравилось то, что ты всё-таки приходила. Это… Своего рода острые эмоции. Ожидание и незнание. Они помогали мне в работе над картиной после. Твои колебания заставляли меня с большим азартом подходить к каждой встрече. Каждое моё слово, каждый жест… Всё могло повлиять на то, закончу я работу или нет. Поэтому я не раздражался.       Дарина вновь прильнула к нему и замерла, наконец ощущая долгожданное умиротворение. Что-то уняло её переживания: Тихон, его слова или долгожданная возможность выпустить пар… А может осознание, что Вицын — последний вагон. Если он ей не поможет, то придётся податься в другую область. И она уже никак не сможет на это повлиять.       Спокойствие пришло именно из-за долгожданного снятия ответственности.       — Ты странный слепой. Вроде инвалид, а вроде…       — Вроде?       — А вроде вовсе и не беспомощный. Говоришь так, будто уже всю жизнь увидел.       — Увидел… — Тихон засмеялся, но без горечи. — Может, я тебе вру? Откуда ты знаешь? Мне это делать проще. Говорю о том, какая ты прекрасная, а сам хоть убей — не вижу.       Дарина резко отпрянула и дала явно зазвездившемуся художнику лёгкий подзатыльник.       — Идиот.       Почувствовав чужой взгляд, она обернулась. Через весь зал с некоторой отстранённостью на них смотрел Раинер Лакруа. Погружённый в собственные мысли, он не сразу обратил внимание, что оказался уличённым в таком постыдном вмешательстве в чужую личную жизнь. Осознав это, мужчина сразу отвернулся к окну.       — Вернёмся? Надо закончить.       — Ты успокоилась?       Тихон пригладил её волосы и сделал шаг назад, чуть не врезаясь в декоративный столик с вазой. Дарина поспешила его придержать.       — Да.       Они вернулись к столу под приглушенные звуки ресторанной суеты. Раинер рассеянно крутил бокал с водой, будто в том было вино. Он делал это так же, как сомелье из фильмов. Однако его взгляд периодически скользил по залу с профессиональной настороженностью.       Приметив их, Раинер что-то сказал Михаилу, и они вместе поднялись из-за стола.       — К сожалению, нам уже пора идти, — Михаил одним глотком допил вино и со звоном поставил бокал на стол. — Мой друг наблюдал за вами и… Раинер считает вас хорошими людьми. Открытыми и честными. И хотел бы приобрести не только вашу картину, Тихон, но и вашу, Дарина.       — Что?.. — девушка поражённо замерла.       — Через три дня мы улетаем. Можно будет до этого времени встретиться снова уже для покупки? И где можно увидеть выставленные на продажу работы?       — Я вышлю вам ссылку на сайт, где публикуются мои работы, — Тихон сдержанно кивнул. Уже предостаточно эмоций было выставлено на показ перед посторонними. Стоит вернуться к работе. — А работы Дарины?..       — Я не думаю, что у меня…       Она говорила медленно, пыталась собраться с мыслями после кратковременной, но буйной истерики. Однако Вицын перебил её, уже зная, что она скажет.       — Я отправлю вам фотографии работ Дарины, с которыми она будет готова распрощаться. Если такие найдутся, конечно. А по поводу встречи… Вы завтра будете на вечере в «ЯРе»?       — Да. Вы входите в число художников? — Михаил впервые за всю встречу искренне удивился. Ему самому было бы любопытно понаблюдать за тем, как работает слепой над своими картинами.       — Пока неточно, но если вы там будете, то я в любом случае буду готов подъехать, чтобы отдать выбранную вами картину.       — Хорошо. Тогда сегодня вечером спишетесь с Раинером.       — Отлично. Тогда до завтра!       Тихон протянул руку Михаилу для рукопожатия. Понимая, что следом прощаться подойдёт и Раинер, Дарина сделала шаг назад, чтобы не мешаться, но задела ножку одного из стульев. Чуть не упав, она обернулась.       Со спинки стула начал соскальзывать пиджак. Но быстрее, чем Дарина успела его поймать, тяжелый металлический предмет с глухим стуком выпал из внутреннего кармана на паркет.       Она замерла, глядя на пол.       На полу лежал матово-чёрный пистолет.       Дарина застыла, широко раскрыв глаза. Михаил резко повернулся к Раинеру, но тот уже спокойно наклонился, параллельно скидывая пиджак на пол. Ткань прикрыла оружие от лишних глаз, и он тут же поднял его с пола вместе с одеждой.       Повисшая тишина смутила Тихона.       — Что случилось?       — Ничего, — Михаил прикрыл друга, пока тот надевал пиджак и крепил пистолет к внутренней кобуре.       Закончив, Раинер обернулся к девушке и с лёгкой улыбкой взглянул на неё.       — Рабочий инструмент, — прошептал он и сделал шаг к ней, однако Дарина в страхе отшагнула назад.       В этот раз она чуть не навернулась с подиума, на котором размещались столы, однако Раинер успел схватить её за руку. Пальцы с силой сжались на женском плече, но девушка тут же начала вырываться.       — Не трогайте меня!       — Не кричите, — несмотря на то, что она говорила на русском, Раинер прекрасно знал, что чаще всего говорят такие, как она, в подобной ситуации.       Он не сразу отпустил её руку. Мужские пальцы слегка сжались, передавая явное предупреждение, а затем Раинер отошёл в сторону.       — Не распространяйтесь о том, что увидели, — Михаил вмиг потерял всю свою доброжелательность.       Оба мужчины смотрели именно на Дарину, ведь Тихон продолжал в растерянности озираться по сторонам.       — И о планах на выставку… Не распространяйтесь о том, кто именно готов её проспонсировать, — в этот раз Михаил обернулся к Вицыну. — Иначе это может испортить репутацию. Вашу и вашей… коллеги.