15

Ноябрь 1976 год

«— Порой случается то, чего нельзя изменить, это можно только пережить.» — Гораций Слизнорт

Адель несколько раз моргнула, убеждаясь, что перед ней не мираж. Сириус никуда не исчез — лишь сделал несколько небольших шагов вперед. Тишина в классе зельеварения стала густой, тягучей, как недоваренное зелье. Пыль висела в воздухе, подсвеченная тусклым лунным светом из высокого окна. Адель не двигалась, застыв под его взглядом — тяжелым, усталым, лишенным привычной насмешливой искры. В его руке чернел угол виниловой пластинки, знакомый ей до боли — тот самый подарок, который она с таким старанием выбирала, надеясь увидеть на его лице радость. Уголок ее рта нервно дернулся — захотелось рассмеяться. Не от радости, нет, смех вышел бы истеричным, даже отчаянным. Розье глубоко втянула воздух, подавляя это желание. Он сделал еще один шаг. Пыль взметнулась под его ботинком. И заговорил. Голос был низкий, хрипловатый, без интонаций. — Уютно. Почти как дома. Только крыс, пожалуй, поменьше. Или они просто попрятались от столь… царственного одиночества? Он остановился в паре шагов, не приближаясь, не пытаясь сесть. Просто смотрел. Его тень легла на нее, длинная и искаженная в полумраке. — Что ты здесь делаешь, Блэк? — раздраженно бросила девушка. — Иди обратно к своему празднику. К своим… настоящим друзьям. Здесь тебе не место. Она сжала колени руками, ногти впились в кожу сквозь ткань платья. Голос дрогнул на последних словах. Короткий, сухой выдох, похожий на смешок, но лишенный веселья. — «Настоящим»? После сегодняшнего? После того, как выяснилось, что одна из них плела интриги, а другой… — он махнул рукой с пластинкой в сторону двери, жест резкий, раздраженный, — …блаженно бухал и нес чушь? Радость, говоришь? О, да. Безмерная. Прям распирает. Прямо как тебя здесь, в пыли, среди склянок с бог знает чем. Идеальная картина счастья. Он замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Пластинка в его руке была не просто предметом — она была символом всего, что развалилось. Его доказательством. — Откуда ты узнала? О группе? О пластинках? — Сириус произнес тише, почти шепотом, но каждое слово резало воздух. — Я… я никому не говорил. Никогда. Даже Сохатому. Это было… мое. Личное. Адель наконец подняла голову. Ее глаза, красные от слез и бессонницы, встретились с его. В них не было привычной насмешки или защиты. Только усталость и та же самая боль, что грызла ее изнутри. — Регулус. Он… он сказал мне, когда я спросила… что ты любишь. По-настоящему. Я хотела… — Она замолчала, отвернулась, не в силах выдержать его взгляд. — Неважно. Это уже не имеет значения. Сириус резко шагнул вперед, пластинка хрустнула в его сжатой руке. — Не имеет значения? Не имеет значения?! Ты подарила мне то, о чем я даже мечтать не смел здесь! То, что значило для меня… — Он задохнулся, сжал кулаки так, что костяшки побелели. — А потом разбила все вдребезги на глазах у всей школы! С такой легкостью, Адель! С такой… ледяной жестокостью? И ты говоришь «не имеет значения»?! Его голос сорвался на крик, эхом отозвавшись в пустом классе. Он тяжело дышал, глядя на нее сверху вниз. Не с ненавистью. С непониманием. С отчаянной болью. Адель вскинула голову, глаза вспыхнули старым огнем, но тут же погасли. — Жестокость? Ты смеешь говорить о жестокости, Сириус Блэк? — Голос дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — Ты, который сблизился со мной из-за спора? Ты, который играл со мной, влюблял в себя, как в мишень на стрельбище? «Сможет ли Бродяга влюбить в себя надменную слизеринку до Хэллоуина?» Великолепный сюжет! Я была для тебя ставкой, развлечением, разменной монетой, если угодно! А потом ты собрался предложить мне встречаться при всех? Чтобы потом все узнали, что это была шутка? Чтобы посмеяться надо мной громче, чем ты смеешься над другими? Это твоя не-жестокость? Слез не было, она не отводила взгляда. Она выплескивала на него всю горечь, весь страх, всю унизительную правду, которую узнала слишком поздно, с показным спокойствием, которое разрывало ее изнутри, намереваясь вырваться наружу. Сириус остолбенел. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, только глаза расширились от шока. Он отступил на шаг, как от удара. — Удивлен? — Адель злобно усмехнулась, наблюдая за его реакцией. — Твоя бывшая и дружок любезно мне все рассказали. Похоже, верность и храбрость в почете не у всех на вашем факультете? — она с издевкой взглянула на ошарашенного Блэка. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую грязь. Гнев сменился чем-то другим. Растерянностью. Стыдом. Он знал, что ей известно, но не был готов к этому разговору. Сириус заговорил, голос стал тихим, хриплым; он смотрел куда-то мимо нее, в темный угол. — Да. Был спор. С Джеймсом. В самом начале. Когда я… когда я только начал подходить к тебе. Когда, я еще думал, что это… игра. Что смогу все контролировать. Тебя. Себя. Ситуацию. — Он резко посмотрел на нее. — Но это было только в начале, Адель! Черт возьми! Через пару недель я уже и думать забыл об этом дурацком споре! Я… — парень на секунду замялся, впервые за вечер смущение окрасило его щеки. Но в следующую мигу он взял себя в руки, посмотрел на нее прямо, открыто и выпалил то, что должен был сказать еще на балу: — Я влюбился. По-настоящему. Впервые. И этот спор… он стал кошмаром. Самой большой моей ошибкой. Я хотел его забыть. Стереть. Никто не должен был знать! Особенно ты! Он подошел ближе, осторожно, как к дикому зверю. Пластинка все еще была зажата в его руке. — А потом ты… на балу… Ты сказала то, что сказала. И я поверил. Поверил, что ты играла. Что все это время смеялась надо мной. Что мои чувства были для тебя шуткой. Это… это разорвало меня изнутри. Меня моим де оружием? Моим же методом. Я ненавидел тебя. Ненавидел себя. — Гриффиндорец опустил голову. — А потом… этот подарок. Откуда? Зачем? Если я был всего лишь… ставкой? Чтобы еще раз пнуть, когда я уже лежу? В его голосе звучала такая голая, неприкрытая боль, что Адель невольно втянула воздух. Стена ее гнева и защиты дала трещину. — Я не знала. Что ты забыл. Что… что чувства настоящие. — Адель заговорила тихо, почти шепотом. — Маккинон сказала, что ты бросишь меня через три дня. Что это будет последний удар. Я… я не могла позволить этому случиться. Не могла дать тебе… дать всем… насмехаться надо мной. Быть жертвой. Лучше уж… — Она махнула рукой, указывая на пустую бутылку, на пыльный пол. — …лучше уж первой. Лучше уж та, что бьет. Та что жалит. Какая разница, что будет потом? Какая разница, как больно… мне? Если в глазах других я победительница… Последние слова сорвались с рыданием. Она снова сгорбилась, закрыв лицо руками. Плечи ее тряслись. Тишина снова нависла, но теперь она была другой. Насыщенной всем несказанным, всей болью, всем непониманием, которое копилось неделями. Сириус стоял, глядя на ее согнутую спину. Ярость ушла, оставив после себя опустошение и… странное облегчение. Правда, наконец, была вытащена на свет, уродливая и кровавая, но это была их правда. Он медленно опустился на корточки перед ней, пыль осела на его темные брюки. Осторожно, как будто боясь спугнуть, он положил помятую пластинку на пол между ними. Символ его страсти и ее попытки достучаться. — Огромная разница, Адель. Колоссальная. Потому что когда бьешь первым… ты убиваешь не только другого. — Сириус заговорил тихо, почти шепотом. — Ты убиваешь шанс. На все. Насмешка… она заживает. А вот это… — Он указал на пластинку, потом поднял руку, едва не коснувшись ее спутанных волос, но опустил. — …это не заживает. Это остается дырой. Как у меня. Как у тебя сейчас. Он вздохнул, глубоко, всем телом. — Мы оба… мы оба поступили как последние твари. Я — начав все со лжи и глупого бахвальства. Ты — закончив все ложью и жестокостью, чтобы защититься. Мы влетели друг в друга, как два бладжера, желая разнести все к чертям. — Он посмотрел ей прямо в глаза, когда она робко подняла голову. В его взгляде не было прежней стены. Была усталость, боль, но и… вопрос. — Вопрос теперь… что осталось в руинах? Только ненависть и желание добить? Или… — парень запнулся, пристально глядя на затихшую слизеринку. — …или там еще что-то завалялось? Что-то, ради чего стоит попытаться… собрать осколки? Пусть они уже никогда не будут целыми. Но… может, они смогут составить что-то новое? Он не просил прощения. Не оправдывался. Он просто констатировал факт их взаимного разрушения и задал единственно важный сейчас вопрос. Его рука все же протянулась, не касаясь ее, просто оставаясь в воздухе между ними — жест предложения. Жест выбора. Адель смотрела на его руку, потом на помятую пластинку — символ их ран и их попыток что-то дать друг другу. Потом — в его глаза. В них не было прежнего легкомыслия, не было ненависти с бала. Была глубокая усталость от боли и… хрупкая, едва уловимая надежда. Та самая надежда, которую она пыталась задавить в себе все эти дни. Она медленно, как сквозь толщу воды, подняла свою дрожащую руку. Не взяла его руку. Просто положила свою поверх его, ладонь к ладони. Холодную, дрожащую. Адель заговорила тихим, хриплым от слез голосом, но в нем не было надменности, только уязвимость и невероятная усталость. — Я… я не знаю, Сириус. Я не знаю, что осталось. Знаю только, что ненавидеть тебя… это больно. И собирать осколки… это будет чертовски больно. И долго. Подобные вещи не забываются. Она сжала его ладонь. Слабо. Но сжала. — Но если ты… если ты готов попробовать… собрать что-то новое из этого хаоса… — Адель сделала глубокий вдох. — …то я тоже попробую. Не обещаю, что получится. Не обещаю, что изменюсь и никогда так больше не поступлю. Нет. Но я обещаю, что приложу все усилия, чтобы попытаться… Они сидели на пыльном полу заброшенного класса, держась за руки поверх помятой виниловой пластинки — символа всего, что их сблизило и разбило. Между ними все еще лежали горы обид, недоверия и боли. Но в тишине, нарушаемой только их неровным дыханием, родилось что-то хрупкое и невероятно важное: согласие попробовать. Попробовать, несмотря ни на что. Не «простить и забыть», а «признать, принять боль и попытаться идти дальше». Сквозь осколки.

***

Дым от сигареты клубился в холодном ноябрьском воздухе, резким запахом перебивая сырой запах озера внизу. Эван оперся локтями на холодные металлические перила балкона; его взгляд, острый и недовольный, был прикован к двум фигурам внизу, у кромки Черного озера. Адель и Сириус. Они шли медленно, слишком близко; ее рука — маленькая и светлая в темноте — была зажата в его крупной ладони. Слишком естественно. Слишком… привычно. Эван с горечью вздохнул. — Ну вот. Дождался. Совсем спятила. После дня рождения Блэка в сестре что-то сдвинулось. Не та прежняя, разбитая тень, бродившая по подземельям, но и не прежняя Адель — уверенная, чуть циничная, его огненная близняшка. Она стала задумчивой, погруженной в себя, с глазами, которые видели что-то далекое, недоступное ему. Он ловил на себе ее быстрые, виноватые взгляды, когда она думала, что он не видит. И тогда интуиция, та самая, что связывала их с пеленок, зашевелилась тревожно. Ответ пришел сам собой пару дней назад. Загнанный дождем в укромную нишу библиотеки, он стал невольным свидетелем их разговора. Не ссоры. Не объяснений в любви. А чего-то среднего — тихого, напряженного, полного недоговорок и какой-то новой, хрупкой осторожности. Слов было мало, но язык тела кричал громче любого признания: примирение. Хрупкое, опасное, но примирение. И Адель не спешила делиться этой новостью. Ни с ним. Ни с друзьями. Только Мелисса ловила его вопросительные взгляды и отвечала ледяным «Не мое дело». Регулус же просто отводил глаза. Значит, знали. И молчали. Предатели по молчанию. — Идиоты. Все идиоты. Особенно ты, сестренка. — втягивая дым, с силой выдыхая, произнес близнец. Он понимал ее. Понял бы даже, если бы она пришла и выложила все. Но эта тайна… Она резала по живому. Он был ее братом-близнецом, ее щитом с детства, ее сообщником во всех проказах. А теперь она отгородилась невидимой стеной, за которой шепталась с тем, кто разбил ей сердце и чье сердце она разбила с таким жестоким изяществом. Здравый смысл вопил внутри него. Сириус Блэк. Гриффиндорец. Изгой в своей семье, хотя, по мнению Эвана, вполне заслуженно. Скандалист. Нарушитель всех мыслимых правил. Его репутация в чистокровных кругах была хуже некуда — не столько из-за факультета, хотя и это играло важную роль, сколько из-за вызывающего поведения и презрения к любым условностям. И этот… этот «Бродяга» держал за руку его сестру. Наследницу древнего и уважаемого рода Розье. — Отец… Мать… Ох, Адель, что ты наделала? Он ясно представлял лицо отца — благородное, холодное, как мрамор, — искаженное гневом и непониманием. «Ты обесчестила род, дочь!» — услышал он его низкий, опасный голос в своем воображении. Мать заплачет. Потом начнутся угрозы, ультиматумы, возможно, угрозы отлучения от семьи, лишение наследства… Скандал будет оглушительным. И не только в их доме. Весь круг узнает. Розье и Блэк? Да еще этот отщепенец Блэк? Это будет пища для пересудов на весь сезон. Но семья — это полбеды. Куда страшнее была буря, которая назревала здесь, в Хогвартсе. В их собственном, слизеринском кругу. Рабастан. Эвану стало не по себе. Лестрейндж уже неоднократно пытался разбить лицо Блэку из-за Адель. Что он сделает, узнав… это? Его молчаливая, но яростная преданность Аделине могла обернуться чем-то поистине опасным. Не просто кулаками. Магия, темная, безудержная… Рабастан не простит и не примет. Никогда. Нотт воспримет это как личное оскорбление и предательство. Его реакция будет громкой, язвительной, разрушительной. Он разнесет новость по всей школе еще до завтрака, если узнает. И будет подливать масло в огонь с садистским удовольствием. Беллатрисса. Староста Слизерина просто возненавидит Адель. Кузина? Предательница крови! Связавшаяся с тем, кого Белла презирала всей душой — с Сириусом, позором семьи Блэк. Она не станет молчать. Она будет язвить, унижать, возможно, даже попытается применить власть старосты. И Родольфус, скорее всего, поддержит ее, не в силах перечить своей яростной невесте. Малфой лишь презрительно поднимет бровь. Но в его холодных глазах Эван прочтет окончательный приговор: Аделина Розье перестанет существовать для него и для его круга. Она станет изгоем среди своих, пятном на репутации факультета. И Малфой сделает все, чтобы это пятно не размазалось на других. И это только ближайший круг. А сколько будет злорадства, перешептываний за спиной, открытой враждебности от других слизеринцев? Адель рискует потерять все, что строила годами: уважение, положение, дружбу. Возможно, кроме Мелиссы и Регулуса, чья лояльность сейчас казалась Эвану под большим вопросом. Он видел, как Сириус что-то сказал, и Адель тихо рассмеялась, запрокинув голову. Этот смех, такой естественный, такой ее, пронзил Эвана острой болью. Он любил ее. Безумно. И ненавидел видеть ее сломленной после бала. Но видеть ее с ним… рискующей всем ради этой… этой авантюры? Это было хуже. Эван швырнул окурок вниз; яркая точка на миг прочертила дугу в темноте. — Дура. Наивная, упрямая дура. Он хотел сорваться вниз, по лестнице, к озеру. Оттащить ее прочь. Встряхнуть. Кричать: «Опомнись! Ты губишь себя!». Но он знал Адель. Любое давление, любое осуждение, особенно от него, вызовет лишь яростное сопротивление. Она закроется еще больше. Уйдет в эту свою новую, опасную реальность с головой. Он остался на балконе. Сжатые кулаки медленно разжались. В груди бушевал ураган тревоги, гнева и беспомощной братской любви. Он наблюдал, как две фигуры растворились в вечерних сумерках у кромки леса, все еще держась за руки. Буря приближалась. Неотвратимо. И Эван, наследник рода Розье, хранитель чести сестры, чувствовал себя совершенно беспомощным перед ее лицом. Он мог только ждать. И гасить первые искры, когда они начнут вылетать из-под ног у его упрямой, ослепленной близняшки. Пока не пришло время собирать камни — или осколки всего, что она так бездумно разбивала.

***

Сириус не умел и не хотел скрываться. Когда Адель согласилась стать его девушкой, Блэк хотел в тот же миг кричать об этом на всю школу. Однако она мягко отговорила его от этой идеи; она все еще не призналась брату и друзьям об их отношениях. Он понимал: она боится. Боится их реакции, осуждающих взглядов, гнева — всего, что неизбежно последует за признанием. Но долго тянуть было нельзя. Рано или поздно тайное станет явным. Теперь он в этом не сомневался. И был уверен: последствия молчания могут быть куда страшнее открытого бунта. — Давай все им расскажем, — уверенно произнес Сириус, смотря на задумчиво идущую рядом девушку. Его пальцы сплетались с ее, сжимая чуть сильнее. — Чем дольше мы тянем, тем больнее будет удар. Тем больше предательства они почувствуют. Адель поджала губы, переводя на него серьезный, почти испуганный взгляд. — Ты же знаешь, что это не так просто… — Знаю! — согласился Сириус, но в его глазах горела неукротимость. — Но ведь Паркинсон знает. И Реджи знает. Они же не объявили тебе войну? Значит, шанс есть. Не все такие фанатики, как моя дражайшая сестрица. Эван… он твой брат. Близнец. Он любит тебя. Да, он в ярости за Петтигрю, но ведь правда выплыла наружу! Давай расскажем ему хотя бы. Дай ему шанс понять. Он видел, как она внутренне сжалась при упоминании Эвана. Ее пальцы дрогнули в его руке. — А Рабастан? — прошептала она, и в ее голосе прозвучала настоящая боль. — Кристиан? Барти? Они мои друзья, Сириус. Мои лучшие друзья с детства. Даже если я объясню… даже если они поймут умом… принять это сердцем? Простить то, что я скрывала, что выбрала тебя? Они не смогут. Это будет… предательство в их глазах. — Значит, это не друзья! — вырвалось у Сириуса, и в его голосе зазвучало давнее презрение ко всему слизеринскому укладу. — Если они отказываются принять твой выбор, твое счастье, только из-за моего факультета или глупой вражды — то что это за дружба? Это клетка, Адель! Цепи условностей! — Сириус! — ее голос зазвенел, как натянутая струна. Опасно прищуренные глаза вспыхнули обидой и гневом. — Ты поэтому сам не спешишь рассказывать Мародерам? Потому что боишься, что твои львы окажутся не лучше моих змей? Что Джеймс не поймет, как его лучший друг мог связаться с «врагом»? Что они назовут тебя предателем гриффиндорского братства? Его лицо на мгновение стало каменным. Она попала в самое больное место. В его собственную, тщательно скрываемую тревогу. Он не боялся их реакции — он был уверен в их лояльности, в конце концов. Но… но да, в глубине души были сомнения: а что, если Сохатый не поймет? Со дня его рождения Джеймс изменился, стал еще более категоричным к слизеринцам после бала. Сириус был почти уверен, что виной тому зеленоглазая бестия, что всего за час кардинально изменила ситуацию. — Нет, — ответил он твердо, гася в себе сомнения. — Не поэтому. Потому что как только Питер узнает — а он узнает одним из первых — об этом тут же протрубят на всех углах школы. И тогда твои слизеринские «друзья» узнают не от тебя, а из сплетен. Им это не понравится, но они переживут. Мои переживут точно. Вопрос в другом… — Сириус повернулся к ней, обхватил ее лицо ладонями, заставляя смотреть в свои горящие, искренние глаза. — Вопрос в том, что будет с тобой. Пока ты прячешься, пока живешь в страхе перед их осуждением — ты уже в проигрыше. Ты позволяешь предрассудкам диктовать, как тебе жить. Кого любить. Ты отдаешь им власть над своим счастьем. И это… это хуже любого открытого конфликта. Он видел, как в ее глазах борются страх, обида на его резкость и… страшная, гнетущая правда его слов. Она вырвалась из его легких объятий, отступив на шаг. Ее лицо было бледным, губы плотно сжаты. — Они дороги мне, Сириус. Они мои друзья, те, кто был и остается самыми близкими мне людьми. Сириус вздохнул. — Раз так, то они поймут. Должны понять, поверь в них. Решение далось ей крайне тяжело; несколько раз все обговорив, Адель согласилась.

***

Раз в месяц декан Слизерина устраивал закрытые вечеринки для избранных — для тех, кого он метко окрестил «Клубом Слизней». Это были не просто посиделки, а тщательно продуманные светские рауты в мрачных подземельях, где сливались ароматы дорогих духов, дорогого виски и чего-то неуловимо скользкого, как сам хозяин. Слизнорт мастерски играл роль покровителя, часто приглашая именитых выпускников — будущих министров, магнатров, дипломатов — чтобы его «слизнята» могли завести нужные знакомства, протянуть невидимые нити во взрослый мир власти и влияния. Состав клуба всегда был текучим, зависел от благосклонности декана и текущих политических ветров. Но были и неприкасаемые, чье место под тусклым светом хрустальных люстр никто не смел оспаривать. Эван Розье с его безупречной родословной, Регулус Блэк — воплощение «правильного» наследника, Люциус Малфой с его холодным аристократизмом, Барти Крауч-младший с амбициями, перекрывающими тень отца… Они были столпами этого подпольного салона. Мелисса Паркинсон подобные мероприятия ненавидела лютой ненавистью. Особенно после того случая, когда Слизнорт, узнав о ее разрыве с Эйвери, с неподдельным «отеческим» рвением попытался подсунуть ее сыну какого-то испанского посла. Девушка тогда чуть не пролила яд в бокал декана, но сдержалась — пока. Адель без подруги чувствовала себя на этих вечеринках как на минном поле, хотя порой не могла отказать личным, настойчивым просьбам профессора, подкрепленным намеками на «благосклонность к ее семье». В этот раз, однако, слизеринка сама подтвердила явку. Вечеринка затевалась с особым размахом — в честь двадцатипятилетия самого клуба Слизней. Зельевар, сияя от предвкушения, намекнул на прибытие «особо значимого гостя», чье имя могло открыть многие двери. Адель знала, ради кого она здесь. И ради чего. — Убила бы! Придушила бы собственным слизняком! — злобно прошипела Мелисса, с трудом застегивая капризную молнию на невероятно узком платье из темно-фиолетового бархата, которое облегало ее как вторая кожа. Ее пальцы дрожали от ярости. Адель, нанося последний штрих помады цвета спелой вишни перед зеркалом в их спальне, перевела на подругу недоуменный взгляд. — Слизнорт, — пояснила Паркинсон, скалясь в отражение. — В четверг лично удостоил визитом нашу убогую гостиную, дабы застать меня. Заявил, что отказы, мол, «не в духе клуба и недостойны леди моего положения». — Она передразнила его сиплый, напыщенный голос. — Опять будет пихать меня к какому-нибудь богатому уродцу или карьеристу! Что он, что мой драгоценный братец! Покровители — хоть стой, хоть падай! Почему из всех слизеринок этот «почет» свалился именно на меня? Розье усмехнулась, откручивая помаду. — Рискну предположить, что столь ревностное участие в твоей судьбе вызвано настойчивыми просьбами Персея. Он ведь тоже был любимым учеником Слизнорта. А кому еще тебя сватать? Медуза? Она и слова связать не может. Ника и Дина — еще щенки. Беллатрисса и Нарцисса давно разобраны. Андромеда нелюдима. — Тебя? — ехидно бровью повелла Мелисса, наконец справившись с молнией и критически оглядывая свое отражение. Платье сидело безупречно, подчеркивая каждую линию, но удовольствия это не приносило. Адель закатила глаза с преувеличенным презрением. — У меня есть отец и брат, дорогая. Мое замужество — их священная прерогатива и поле для бесконечных династических расчетов. Слизнорту там не место. — Ага, ага, — фыркнула Паркинсон, поворачиваясь к зеркалу спиной, чтобы оценить шлейф. — Так и вижу, как Эван и сэр Розье в поте лица подбирают тебе достойную партию. — Ее голос стал язвительным. — Только не забудь им про Блэка шепнуть заранее, а то вот сцена будет… Пианино мистера Флитвика показалось бы детским утренником. — Пожалуй, намекну Слизнорту, что ты просто обожаешь его вечеринки и с нетерпением жаждешь новых знакомств, — парировала Адель с ледяной сладостью в голосе. — Пусть приглашает тебя почаще… Может, испанцы — лишь начало. Впереди — сын австралийского магната по разведению страусов-громорогов? Или наследник норвежского клана потомков троллей? Мелисса фыркнула, но внезапно ее лицо потеряло злорадное выражение. Она замерла, глядя куда-то мимо своего отражения, в темный угол комнаты. Ее пальцы нервно перебирали бархат на бедре. — Лисса? — Адель положила помаду и внимательно посмотрела на подругу. — Все в порядке? Ты выглядишь… необычно. Даже для тебя. — А? Да, да, конечно, — Мелисса резко встряхнула головой, пытаясь вернуть привычную маску безразличия. На губах появилась натянутая улыбка. — Кошечка, все правда хорошо. Не хуже, чем обычно в преддверии этого слизкого шабаша. Адель знала этот тон. Знакомила эту стену, возведенную из шипов и колючей проволоки. Мелисса не расскажет, что ее гложет, пока сама не захочет. Не из-за недоверия. Такова ее природа — замуровывать боль и сомнения глубже любого подземелья. Адель подозревала, что корень нынешнего состояния подруги — в Кристиане Нотте. После вечеринки в честь победы над Гриффиндором что-то сломалось в их вечном танце язвительности и обоюдной «дружеской» симпатии. Раньше их перепалки были как фехтование — острым, блестящим, почти игривым. Теперь же Мелисса либо ледяным молчанием, либо особо ядовитыми колкостями отгораживалась от Нотта, будто он внезапно стал носителем драконьей оспы. — Пошли? — резко повернулась к ней Мелисса, ловя ее изучающий взгляд. В ее глазах вспыхнул знакомый огонек — смесь дерзости и азарта. — Пора вам с Бродягой встряхнуть наш затхлый, заплесневевший школьный мирок. Освежить воздух, так сказать. Уголки губ Аделин тронула едва заметная, но искренняя улыбка. В ней была решимость. — Весь мир, Лисса. Пора. — Потрясающе, — ухмыльнулась Паркинсон, ее пальцы сжимали руку подруги с внезапной силой. В ее глазах читалось не только поддержка, но и предвкушение грядущего хаоса. — Это будет разрушительно… и совершенно прекрасно. Сириус Блэк ждал их в тени арочного прохода, ведущего к потаенной двери гостиной Слизерина. Он понимал, куда идет. Понимал значение этого шага. И потому облачился не в свою привычную кожанку или мятую рубашку, а в роскошную, темно-серую парадную мантию из тяжелого шелка, расшитую по воротнику и манжетам приглушенным серебряным узором — фамильную реликвию, которую он ненавидел, но сейчас использовал как доспехи. На пальцах левой руки поблескивали два фамильных перстня с черными камнями — символы рода, который он особенно презирал, но чью эстетику сейчас обратил себе на службу. Он стоял непривычно прямо, его обычно развязная поза сменилась выверенной позой аристократа; лишь легкое подергивание пальцев выдавало внутреннее напряжение. В полумраке подземелья он выглядел как призрак благородного прошлого, явившийся бросить вызов настоящему. Мелисса, выплывая из тени рядом с Адель, оценила картину одним насмешливо-восхищенным взглядом. Ее фиолетовое платье казалось каплей роскоши в мрачном каменном мешке. — Боже правый, Блэк, — ее голос, низкий и нарочито томный, разнесся под сводами, заставив Сириуса повернуть голову. На ее губах играла знакомая ядовитая усмешка. — Неужто это ты? Или перед нами благородный призрак сэра Ориона, соизволивший посетить сей скромный бал? Где твой верный пес? Или он не прошел дресс-код? — Она сделала пару шагов вперед, ее каблуки гулко отстукивали по камню. Ее взгляд скользнул по мантии, перстням, задержался на его непривычно гладко зачесанных волосах. — Признайся, сколько времени ты простоял перед зеркалом, пытаясь выглядеть как… ну, как один из нас? — Последние слова были произнесены с особой, колющей интонацией. Сириус усмехнулся. Но это была не его обычная, беззаботная улыбка. Это был оскал, в котором читались вызов, самоирония и готовность к бою. Он слегка расправил плечи под тяжелой тканью мантии. — Достаточно, Паркинсон. Ровно столько, чтобы не опозорить свою даму перед твоим слизким высшим светом, — он бросил взгляд на Адель, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то теплое, защитное, прежде чем он снова обратился к Мелиссе. — А что до пса… он наготове. На случай, если кому-то вздумается забыть о манерах. Особенно испанским послам. — Он нарочито вежливо кивнул, но взгляд его был острым как бритва. Мелисса замерла на секунду, ее брови поползли вверх от неожиданной дерзости и точного попадания. Затем она рассмеялась — коротко, резко, почти с одобрением. — О, Блэк сегодня играет по-крупному. Интересно. Очень интересно. — Она обернулась к Адель, ее глаза сверкнули азартом. — Кошечка, похоже, шоу начинается. Готова войти в клетку со львами? Вернее, — она кивнула на массивную, едва заметную в стене дверь, за которой слышались приглушенные звуки музыки и голосов, — в логово змей? Адель глубоко вдохнула, выпрямилась. Ее рука нашла руку Сириуса. Их пальцы сплелись — крепко, решительно. В ее глазах не было страха, только холодная ярость аристократки и огонь бунтарки. — Всегда готова, Лисса. Пора показать этим змеям, что бывает, когда в их нору заползает настоящий хищник. — Она бросила последний взгляд на Сириуса. — Вперед? Сириус ответил ей взглядом, полным той же решимости. Он сделал шаг к тайной двери, ведя ее за собой. Мелисса последовала за ними, ее улыбка стала хищной и предвкушающей. Дверь, казалось, поглощала свет факелов. Музыка и смех за ней звучали громче, обещая не веселье, а поле битвы.