16

Ноябрь 1976 год

«— Смерть милосердна, жизнь — куда большая пытка. Тут твои самые ужасные кошмары станут явью.» — Винсент Розье

Дверь в зал для приемов Слизерина растворилась перед ними беззвучно, поглотив последние отблески тусклых факелов подземелья. Волна теплого, густого воздуха, пропитанного ароматом дорогого табака, выдержанного виски, тяжелых духов и чего-то неуловимо затхлого, словно в старинной библиотеке, окутала их. Звуки приглушенных разговоров, светского смеха и джазовой музыки из волшебного граммофона стали отчетливыми. Тусклый каменный мешок ранее заброшенного зала превратился в подобие роскошного, хоть и подземного, салона. Мягкий свет хрустальных люстр падал на группы слизеринцев, разодетых в свои лучшие парадные мантии и платья. Очень редкими вкраплениями их разбавляли ученики других факультетов, лучшие из лучших. На столах поблескивали хрустальные бокалы, серебряные подносы с канапе. В воздухе висела атмосфера натянутой элегантности и тщательно скрываемого расчета. Сириус почувствовал, как рука Адели непроизвольно сжала его. Он ответил легким, ободряющим нажимом, не глядя на нее. Его взгляд, острый и наблюдательный, как у хищника на новой территории, скользил по залу, отмечая знакомые лица. Первыми их заметили, конечно, те, кто стоял ближе к двери. Разговор Эвана Розье с Люциусом Малфоем оборвался на полуслове. Близнец замер, его лицо стало каменным, только глаза метнули в сестру молниеносный взгляд — шок, ярость и вопрос: «Что ты наделала?». Малфой же лишь слегка удивленно приподнял одну бровь. Его холодные, бледные глаза, как у змеи, скользнули с Аделины на Сириуса, задержались на его мантии и перстнях, оценивая, взвешивая, и вернулись к Эвану. В них читалось лишь ледяная надменность и… предвкушение зрелища. — Сириус Блэк? — прошипел кто-то из группы младшекурсников, и в наступившей на секунду тишине это прозвучало громко. Десятки пар глаз устремились на них. Музыка продолжала играть, но разговоры стихли, сменившись шепотом и приглушенными возгласами удивления. Мелисса Паркинсон, шедшая чуть позади, плавно обогнала пару. Ее фиолетовое платье казалось вызовом в этом море изумрудных, черных и серебряных оттенков. Она улыбнулась — широко, ярко, дерзко и абсолютно фальшиво. — Дорогие змейки! Не стесняйтесь, продолжайте! — ее голос, слегка усиленный легким заклинанием, звонко прокатился по залу. — Просто прибыли звезды вечера! Виновник торжества, Слизнорт, будет в восторге от такого… неожиданного гостя. — Она нарочито медленно обвела взглядом столпившихся, ее улыбка стала еще ядовитее. — Что, Блэк, нравится наш скромный быт? Небось, в Гриффиндоре только пиво да драки? Сириус почувствовал, как по спине пробежала волна адреналина. Он выпрямился, отпустил руку Аделины, но лишь для того, чтобы предложить ей свою согнутую в локте руку — жест кавалера, подчеркивающий ее статус и их связь. Она положила на нее пальцы, и он почувствовал их дрожь, скрытую под внешним спокойствием. — Уютно, — ответил Сириус громко, его голос звучал непривычно ровно, без привычной бравады, но с достоинством. Он встретился взглядом с Эваном, увидев в нем бурлящую ярость, затем скользнул по лицу Малфоя. — Особенно крысы. Правда, Паркинсон, поменьше, чем обычно? Не всех позвали? Сзади раздался сдавленный смешок — это был Барти Крауч-младший, быстро прикрывший рот рукой. Кристиан Нотт, стоявший плечом к плечу с Рабастаном Лестрейнджем, присвистнул сквозь зубы, коротко и дерзко; в его глазах зажегся привычный огонек веселья сорвиголовы, но глубже горела холодная ярость и острое недоверие, направленное скорее на Мелиссу, чем на Сириуса. А вот Рабастан… Сириус почувствовал его взгляд раньше, чем увидел. Лестрейндж стоял чуть в стороне, прислонившись к колонне. Его лицо было абсолютно непроницаемым, но глаза… глаза горели тем же холодным пламенем ярости, что и в ночь после бала. Он смотрел на Сириуса, как на труп. Его пальцы медленно сжимались и разжимались у бедра, где обычно лежала палочка. — Сириус? — прозвучал изумленный, ледяной голос. Беллатрисса Блэк вышла из тени занавеса, отделявшего основное пространство от небольшой ниши со столом для напитков. Нарцисса была рядом, ее глаза округлились от шока. Белла же подошла ближе, ее рот искривился в гримасе, смеси неверия и глубочайшего презрения. Она окинула Сириуса взглядом с головы до ног, как нечто неописуемо мерзкое, не стоящее ее внимания. — Что… он… делает здесь? — она произнесла каждое слово с убийственной четкостью, указывая на Сириуса изящным жестом, будто отгоняя муху. Ее взгляд перешел на Аделину. — Розье? Ты привела это… сюда? На прием? Адель вскинула подбородок. Сириус почувствовал, как ее пальцы вцепились в его руку. — Я пришла на вечеринку декана, кузина. — ответила она спокойно, но ее голос звенел. — И пригласила того, кого посчитала нужным. Мои решения — не твоя забота. — Не моя забота?! — Белла засмеялась резко, истерично. Ее рука метнулась к палочке. — Ты привела выродка, позор нашего рода, в наше убежище! Это забота каждого чистокровного слизеринца! Регулус! — она резко обернулась, ища брата в толпе. Регулус стоял недалеко от Эвана, полускрытый тенью от люстры. Он не смотрел на Беллу, его взгляд был прикован к Сириусу. В его глазах — глазах, унаследованных от их матери, — читался не гнев, а… глубочайшая, всепоглощающая усталость и что-то похожее на сожаление. Он лишь закатил глаза к резным сводам потолка и не сказал ни слова, его губы сжались в тонкую белую нить. — Ох, успокойся, Белла, — Мелисса сделала шаг вперед, вставая между Беллатриссой и парой. — Ты портишь вечер нашему дорогому декану своим визгом. Виновник и его особый гость скоро появится. Хочешь, чтобы он увидел эту… сцену? — Она кивнула в сторону небольшого возвышения, где под портретом Салазара Слизерина стоял пустой троноподобный стул, наверняка для Слизнорта и его VIP-персоны. — Эта сцена, Паркинсон, — прошипела Белла, не убирая руки от палочки, — позор для всего факультета! И ты покрываешь это?! Ты такая же предательница! — О, милая, я просто стараюсь сохранить приличие, — парировала Мелисса, но ее глаза тоже загорелись опасным огоньком. — А что до предательства… давай все же не будем вспоминать, кто и как позорит вашу семью? Ты же так гордишься своим Сириусом… ой, прости, этим выродком? В зале повисло напряженное молчание. Музыка умолкла. Все смотрели на эпицентр конфликта. Эван сделал шаг к Адель, его лицо было бледным от плохо сдерживаемого гнева. — Адель… — он начал, его голос дрожал. — Уйди. Сейчас же. Уведи его отсюда. Пока не поздно. — Поздно для чего, Эван? — спросила Адель, пристально глядя брату прямо в глаза. В ее голосе не было страха, только решимость и горечь. — Поздно избежать последствий! — повысил голос Эван. — Ты же видишь! Ему здесь не место! — Каких последствий, брат? — Она сделала шаг вперед, отпустив руку Сириуса, но оставаясь рядом. — Это моя жизнь, Эван. И я имею права сама решать с кем строить свое счастье! — Счастье? С этим?! — Эван с презрением махнул в сторону Сириуса. — Он тебе сломает жизнь! Он изгой! Позор! Сириус не двинулся с места. Он чувствовал, как на него смотрит весь зал. Взгляды были разными: ненависть в глазах Беллы и Рабастана, презрение Малфоя, Мальсибера и других слизеринцев, шок Нарциссы и откровенная насмешка ухмыляющегося Нотта, холодное наблюдение Крауча, беспомощная ярость Эвана. И только в глазах Мелиссы и Регулуса он уловил что-то похожее на… понимание? Или просто усталое принятие неизбежного? — Он не позор, Эван, — голос Адель прозвучал тише, но с такой силой, что его услышали все. — Он человек. Который ошибался. Как и я. И который… — она запнулась, глотая ком в горле, — …который мне небезразличен. И я прошу тебя хватит! Это мое решение! Тишина в зале стала абсолютной, давящей. Даже дыхание казалось громким предательством. Беллатрисса замерла с поднятой, едва сдерживающей дрожь рукой у палочки, ее лицо исказилось от бешенства, губы побелели. Рабастан выпрямился у колонны, оттолкнувшись от камня, его рука тоже скользнула к палочке — плавно, как у опытного дуэлянта. Эван побледнел еще больше, его губы дрожали, он словно не находил слов. Малфой наблюдал с отстраненным, почти научным интересом, как за редким, но предсказуемо кровавым экспериментом. — Аделина, — прошипела Беллатрисса, выплевывая слова, как яд, — он твой старший брат и наследник рода! Ты обязана ему подчиняться! Этим поступком ты позоришь не только себя, но и всю семью! Пообщалась с предателем, нахваталась, забыла, кто ты?! Сириус глубоко вздохнул, чуть прикрыв веки. Голова раскалывалась от спертого воздуха, удушающей смеси духов и накала ненависти. Пора было ставить точку. Или хотя бы многоточие. Дождавшись короткой паузы, когда Беллатрисса набирала воздух, чтобы вновь обрушить новый виток истерики, гриффиндорец резким, отточенным движением взмахнул палочкой. Его усиленный голос, негромким, но властным раскатом прошелся по залу, заставляя многих вздрогнуть: — Беллатрисса, закрой рот. — Сириус говорил негромко, почти тихо, но в его голосе было что-то незнакомое, древнее и властное. — Блэк. — Угрожающе, низким гулким басом произнес ранее молчавший Родольфус Лестрейндж. Семикурсник сделал несколько тяжелых шагов вперед, вставая рядом с ошарашенной Беллой, его высокая фигура создала дополнительную тень. Его рука тоже лежала на палочке, взгляд был направлен не на Сириуса, а на Беллу, словно призывая молчать. Сириус лишь усмехнулся уголком губ — жест, полный вызова и презрения. Он сделал несколько уверенных шагов вперед, отходя от девушек и выходя на открытую площадку в самом центре зала, под перекрестьем десятков глаз. Задрав рукав мантии, он медленно, с театральной четкостью, приподнял левую руку вверх. Свет люстр упал на тяжелые фамильные перстни — черное золото с черными камнями, символы власти и крови. — Кольцо Наследника Рода. — Четко, отчеканивая каждое слово, произнес он, проходясь ледяным взглядом по изумленным, злым, растерянным лицам слизеринцев, останавливаясь на кузине. — Такое же, как и у вас… — Его взгляд скользнул. — У тебя, Эван. Родольфус. Люциус. Крауч… — Пауза, взгляд ползет дальше, — …даже у тебя, Нотт. — Сириус мазнул по Кристиану легким, уничижительным презрением. — Я здесь, на правах Наследника Древнего и Благородного Рода Блэк. — Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании. — И я никуда не уйду. Я остаюсь со своей девушкой, — он вновь обвел взглядом лица слизеринцев, задерживаясь на Эване, Люциусе, Рабастане и Беллатриссе. — Нравится это вам… или нет. Сириус почувствовал, как его сердце колотится о ребра. Он видел страх и удивление в глазах Адель, видел и ту самую уверенность и дерзость, что привела их сюда. Он сделал шаг вперед, встал плечом к плечу с ней, оглядывая враждебный круг. Его рука снова нашла ее, не для поддержки, а в знак солидарности и защиты. В этот момент раздался громкий, напыщенный голос, заполнивший собой все пространство: — Дорогие мои слизнята! Любимые ученики, гордость Слизерина! Простите старика за задержку! — Профессор Гораций Слизнорт, сияющий в роскошных, но слегка поношенных изумрудных одеждах, расшитых серебряными нитями, появился на возвышении рядом с пустым троном. Его лысина блестела в свете люстр, а лицо расплылось в довольной, слегка запыхавшейся улыбке. Он потирал руки, его маленькие глазки скользили по залу, на миг задержавшись на напряженной группировке в центре, но тут же отпрыгнули, словно обжегшись, предпочитая не замечать явного конфликта. — Но наш почетный гость, как и подобает столь… особенной персоне, немного задержался! Позвольте представить вам гостя нашей страны, члена дипломатической группы, посланника Страны Советов в Британии! Мага невероятной силы, знатока редких и… сложных искусств, — Слизнорт сделал театральную паузу, но его щеки уже не так раздувались от важности. В глазах мелькнула тень беспокойства, голос потерял часть напора. — Имею честь представить: господин Антонин Долохов! Из тени за тяжелым бархатным занавесом вышел мужчина. Высокий, сухощавый, с острыми чертами лица, которые не смягчала застывшая полуулыбка, больше напоминавшая оскал хищника. Его темные волосы были коротко острижены, открывая высокий лоб и пронзительные, холодные, как лезвия, глаза. Они мгновенно окинули зал, аналитически, оценивающе-хищно, как взгляд волка на стадо. Этот взгляд сканировал пространство, выискивая слабость, страх, потенциал. Он задержался на Белле с ее поднятой рукой у палочки. Ее ярость лишь разожгла в нем мрачный интерес. Скользнул по Эвану с лицом, искаженным гневом, и Аделине, все так же зло смотрящей на брата и остальных. В близнецах было что-то, что заставило его ухмыльнуться чуть шире. На Сириуса, надменно демонстрирующего перстень Наследника, — здесь был азарт дуэлянта. На Мелиссу, ее вызов был отмечен едва заметным наклоном головы. Малфоя, Крауча оценил холодно и расчетливо. И наконец — на Рабастане Лестрейндже. В глазах парня, полных немой, кипящей ярости, направленной на Сириуса, Долохов увидел нечто знакомое, глубоко родственное. Уголки его губ дрогнули, растягиваясь в явно одобрительную улыбку. Он едва заметно кивнул в сторону Рабастана, словно отмечая единомышленника. Тишина в зале не просто стала ледяной — она загустела, как перед грозой. Даже Слизнорт непроизвольно отступил назад. Долохов сделал один, неспешный шаг вперед, к краю возвышения. На нем были строгие, мрачные, аскетичные мантии, лишенные каких-либо украшений, кроме тяжелого перстня с темным, почти черным камнем на его левой руке, который казалось, втягивал в себя свет. — Профессор Слизнорт, — его голос был низким, хрипловатым, с явным славянским акцентом, который резал тишину, как нож. В нем не было ни тени показной вежливости, только холодная констатация. — Благодарю за приглашение. — Его взгляд снова медленно проплыл по залу, намеренно задерживаясь на очагах напряжения — на Белле, близнецах, Рабастане, Сириусе. — Я вижу, прибыл вовремя. Начинается кое-что… действительно интересное. — Он легко спрыгнул с возвышения, его шаги по каменному полу были бесшумными. Он направился прямо в сторону, где стоял Рабастан, остановился в шаге от него, развернувшись спиной к остальному залу, демонстративно отгородившись от светского фарса. Он не собирался наблюдать — он пришел взвесить новое поколение. Молодые, злые, с горящими глазами ненависти и вызова — это было именно то, что Он надеялся здесь найти. Его пальцы невольно постукивали по рукояти палочки, спрятанной в складках мантии. Эван глубоко вздохнул, чуть прикрыв веки. Когда он открыл глаза, на его лице не было и следа светской любезности, только глубокое уважение и едва уловимый за маской страх. Его голос, когда он заговорил, звучал ровно, но был холоден и лишен тепла, лишь формальность, обязанность: — Господин Долохов, прошу простить нас за эту… неуместную сцену. Неподобающий фон для вашего появления. — Он чуть склонился, как бы извиняясь за всех. Долохов, едва взглянув на поднос с напитками с явным раздражением, лишь едва заметно поднял уголок губы в ответ на любезность парня, кивнув сдержанно, безразлично и абсолютно пусто. Его взгляд, однако, остановился на Эване, пристально оценивая качество маски и силу воли под ней. Опомнившийся хозяин вечера лихорадочно засуетился, отдавая тихие, истеричные распоряжения оркестру и служащим, отчаянно пытаясь вернуть приему видимость непринужденного тона. Музыка заиграла вновь — неестественно громко и весело, беспомощно пытаясь заглушить гнетущее напряжение. Слизеринцы поспешно стали натягивать светские маски, их смех стал громче и фальшивее, а жесты — шире и нелепее. Завязались вымученные, ничего не значащие диалоги, но глаза испуганно бегали, а улыбки не достигали глаз. Родольфус, не дожидаясь реакции Беллы, решительно взял ее за локоть и почти потащил в другой, самый отдаленный конец зала, подальше от кузенов. Долохов проводил пару насмешливо-ироничным взглядом. Аделина, обменявшись с Мелиссой парой крайне быстрых, красноречивых взглядов, поспешно увела Сириуса из центра всеобщего внимания, направляясь к одной из арок, частично скрытой драпировкой и каскадом колючего волшебного растения. Это было не уединение, а лишь временное укрытие, возможность передохнуть. Оказавшись в относительной тени, девушка резко выдохнула. Ее плечи судорожно опустились, но спина инстинктивно оставалась прямой. Рука Сириуса, скользнувшая с ее руки на плечо, была жестом немой поддержки. — Как ты? — Его вопрос был тихим, приглушенным грохотом фальшиво-веселой музыки, но в нем звучала вся его тревога, весь немой вопрос о ее состоянии после этого кошмара. Адель обернулась к нему. Свет из зала падал на ее лицо косыми полосами, резко высвечивая мертвенную бледность кожи и тени под глазами. Она с усилием натянула улыбку. — Все могло быть… значительно хуже, — прошептала она, ее голос сорвался на хрип. — Мы… мы здесь вместе… Все они теперь знают. — Она едва заметно кивнула в сторону зала, где разворачивался жалкий фарс светского вечера. Сириус сжал ее плечо, чувствуя под тонким шелком непрекращающуюся дрожь. Он кивнул, его собственное сердце все еще глухо колотилось под ребрами, но первая волна адреналина отступала, сменяясь холодной, трезвой ясностью. — Знают, — он согласился хрипло, его взгляд, острый как бритва, скользнул в зал, где в компании Эван, Люциус и Крауч-младший, с видимым напряжением пытались вести беседу с явно скучающим и отстраненным Долоховым. Посланник вежливо кивал говорившему Краучу, но его темные, непроницаемые глаза блуждали по залу, словно ища более достойных собеседников или просто оценивая обстановку. — Но они еще не все сказали… — взгляд Сириуса мгновенно нашел стоящего все так же в тени колонны Рабастана Лестрейнджа. Тот не пил, не разговаривал, лишь неотрывно смотрел в их сторону, его лицо было окаменевшей маской ненависти. — … или сделали. Вечер тянулся, мучительно медленный и вязкий, как патока. По задумке хозяина, посол должен был пообщаться с «цветом» Слизерина. Юные дарования, едва скрывая нервную дрожь под трещащими по швам масками светскости, робко стремились обратить внимание столь опасной персоны, ловя каждое его слово, напрасно надеясь хотя бы на миг его расположения. Воздух гудел от натянутого смеха и пустых фраз. Эван, искусственно широко улыбаясь, сделал изящный полупоклон перед Долоховым, что-то торопливо шепнул Люциусу и поспешно удалился от группы, потирая виски. «Головная боль», — беззвучно прошептали его губы в ответ на вопросительный взгляд Малфоя. Но шаги Розье были быстрыми, целеустремленными. Он шел прямо к сестре. Почти одновременно, словно по незримому сигналу, от колонны в другом конце зала отделилась мрачная тень и медленно, неотвратимо двинулась в их сторону. Взгляд Долохова, скользнувший вслед уходящим Эвану и Рабастану, зажегся внезапным, живым интересом. Близнец остановился перед парой, его дыхание было слегка учащенным. Адель нервно допила бокал вина, рубиновые капли задержались на ее нижней губе, которую она сразу же прикусила. Рядом Сириус держал бокал с огневиски, его пальцы крепко обхватывали хрусталь с привычной непринужденностью. Оба настороженно, с явным ожиданием, смотрели на близнеца. Искусственная веселость Эвана исчезла, сменившись глубокой сосредоточенностью. — Пошли. Поговорим. — Он выдохнул слова сквозь стиснутые зубы, упорно не глядя на Сириуса, только на сестру. Сириус усмехнулся, коротко и беззвучно. Легким движением он отставил бокал на ближайший поднос. Тем же плавным жестом он указал в сторону глубокой ниши, скрытой от чужих глаз тяжелой бархатной портьерой с вытканными серебряными змеями. — Эван, нет… — сдавленно начала было противиться Адель, голос сорвался. Но тяжелый, не терпящий возражений взгляд брата, наполненный гневом и страхом, заставил ее замолчать. Сириус ободряюще улыбнулся ей, быстро подмигнув — жест, полный бравады и уверенности, который сейчас казался ей таким хрупким. Она снова вздохнула, коротко и резко. Остатки вина обожгли горло. Прислонившись спиной к ледяной каменной колонне, она закрыла глаза, пытаясь собраться. Шаги стихли за портьерой. Тишина в углу стала звенящей. Гул зала казался призрачным. Медленные, тяжелые шаги. Адель открыла глаза. Рабастан стоял перед ней, слишком близко. Он смотрел на нее прямо, не мигая. В его глазах не было ничего — только глубокая, непроглядная тьма, как в бездонном колодце. Его лицо было мертвенно бледным, линия скул резко очерчена, как лезвие. От него струилось холодом и ощущением неминуемой опасности. — У меня только один вопрос… — тихо, без интонаций произнес он. Голос был отчужденным, глухим. Безжизненным. — Зачем? Аделина поджала губы, чувствуя, как горький ком снова подкатывает к горлу. Она бессильно повела плечом. Как объяснить необъяснимое? — Просто… — она начала, заставив себя смотреть ему прямо в пустые глаза, вкладывая в слова всю свою боль и отчаяние. — Это невозможно объяснить словами… Мне физически плохо без него. Больно. Каждый день. Будто вырвали часть души. На шее Рабастана вздулась толстая вена. Его губа судорожно дернулась — единственное движение, выдававшее бурю внутри. Его пальцы, спрятанные в складках мантии, впились в ладони так, что проступила кровь. — Я знаю, как это выглядит со стороны. Поверь мне, я понимаю. — Адель торопливо говорила, почти шепотом, боясь сорваться. — Но я не предаю вас. Не предаю нашу дружбу. Я люблю каждого из вас, вы мне всегда… были семьей. — В ее голосе задрожала искренняя, отчаянная мольба. Рабастан не шелохнулся. Его молчание давило громче крика. Внутри него клокотала ярость, бешеная, слепая. Она не стихала, а росла с каждым ее словом, с каждой изменой в голосе, когда она упоминала его. Желание разорвать Сириуса, стереть его в порошок, пожирало его изнутри. Картины расправы стояли перед глазами ясно и жестоко. Он молился, чтобы она не прочла этот ад в его мертвом взгляде. Он открыл рот, чтобы выплюнуть проклятие или обвинение… Но их прервал знакомый, насмешливый голос. — Какие серьезные, мрачные у вас лица, друзья мои. Надеюсь, я не помешал важным переговорам? — Бесшумно, как тень, из глубины зала материализовался Кристиан Нотт. Он ухмылялся, его глаза блестели неестественным, пьяным блеском, щеки пылали румянцем. В руке он небрежно вращал почти пустой бокал, будто наблюдал за цирковым представлением. — Помешал. — проскрежетал Рабастан, не отводя злого взгляда от лица Аделины. — Я старался, — весело усмехнулся Нотт, сверкнув острыми клыками. Он громко глотнул, закатив глаза с преувеличенным блаженством. — Любопытная сцена сегодня… Честно? я втайне надеялся, что вы все-таки подеретесь прямо тут… — Его взгляд поплыл куда-то вдаль. — Эх, как же это было бы красиво! Кровь, вопли, проклятия… Слизнорт обомлел бы от счастья, такого спектакля он уж точно не ожидал. — Он громко фыркнул, возвращаясь в реальность. — К слову, Адель, — его взгляд скользнул по ней, оценивающе и холодно, несмотря на показную вальяжность, — я твой выбор не одобряю. — Он драматично замолчал. — Если уж так захотелось острых ощущений, закачать адреналин, можно было найти кого-то… поинтереснее. Блэк — банальщина. Скука смертная. Предсказуемо до зевоты. На мой безупречный вкус, разумеется. Адель широко раскрыла глаза, слушая этот безумный монолог. Куда делся ее безбашенный друг Крис? Перед ней стояла его ядовитая карикатура. — Крис, ты в своем уме? — сквозь стиснутые зубы, с усилием процедил Рабастан. Его терпение лопнуло. Ярость, направленная на Сириуса и Адель, рванулась к Нотту. — Правду. Голую, неприкрытую, — безразлично хмыкнул Кристиан, опрокидывая в себя последние капли. Он ловко поймал пролетавшую мимо бутылку вина и небрежно налил себе доверху. — Баст, я просто не въезжаю во всю эту… драму. — Он развел руками, брызги вина упали на каменный пол. — Мы разве в восемнадцатом веке, а? Куча даже ярых чистокровных спят с полукровками, и, страшно вымолвить, с грязнокровками! И что? Мир стоит. А тут… — он пренебрежительно ткнул пальцем куда-то в сторону Сириуса, — …родословная-то в порядке. Блэки — имя. Твой собственный брат, Родольфус, почти помолвлен с их кузиной. В чем прикол-то? — Он Гриффиндорец! — вырвалось у Рабастана, его голос захрипел от звериной ярости. Он шагнул к Нотту, его глаза полыхали. — И с первого дня! ему плевать на все, что для нас — Закон! На традиции! На чистоту крови! Он плевал на все это! Он предатель по духу! Кристиан фыркнул, отпрыгнув на полшага от яростной туши Рабастана, но его ухмылка не слетела. — Законы… — он протянул слово, размашисто покачивая бокалом, так что вино хлестало через край, — …ведь их можно поменять, правда? Или просто… игнорировать. — Он бросил это легко, небрежно, словно говорил о погоде, абсолютно не осознавая кощунственности для ушей истинного слизеринца. Его взгляд, однако, на миг стал острым и осознанным, пронзив окаменевшее лицо Рабастана и потерянное — Аделины, прежде чем снова затуманился пьяным безразличием. Рабастан остолбенел. Слова Нотта повисли в воздухе, ядовитым смрадом. Они звучали не просто глупо — это было святотатство. Плевок на алтарь. Он медленно перевел взгляд на Адель — ее глаза были широко раскрыты от шока и непонимания. Затем взгляд, тяжелый и немой, вернулся к Кристиану. Но тот уже поворачивался, напевая что-то бессвязное и направляясь прочь, будто только что обсуждал погоду. Сделав пару шагов, Нотт вдруг замер, будто споткнувшись о собственную мысль. Он обернулся, неуклюже размахивая наполовину пустым бокалом. — Ах да! Черт! Чуть не забыл! — его голос гремел, неуместно громкий в напряженной тишине. Он махнул бокалом в сторону ниши, скрывавшей Эвана и Сириуса. Вино хлестнуло на пол. — Он ее не оставит. Не сбежит. — Нотт расплылся в идиотски пьяной улыбке. — Нам всем придется проглотить его, хотим мы этого… или нет. — Приплясывая и громко напевая бессвязную мелодию, он закачался дальше по залу. Рабастан, все еще стоявший неподвижно, перевел тяжелый, полный немого вопроса взгляд с исчезающей спины Нотта на Адель. Его губы задрожали, готовые выплеснуть накопившуюся ярость или горечь. Но слова застряли. Занавес отодвинулся, наружу вышел Эван. Его лицо было пепельно-серым, выражение — отстраненным и глубоко потрясенным, словно он только что узрел непостижимое. Вслед за ним появился Сириус. Резким контрастом, на его лице царствовала широкая, самоуверенно-торжествующая ухмылка. Он небрежно поправил мантию, бросив быстрый, победный взгляд в зал, его довольный вид резанул по мрачной серьезности Эвана. Остаток вечеринки Слизнорта пролетел для Аделины в каком-то смазанном, нервном тумане. Она механически улыбалась, кивала, но не слышала ни слова из пустых светских тирад. Весь вечер она тщетно пыталась выудить у Сириуса хоть что-то о разговоре с братом. Каждый раз Блэк лишь загадочно ухмылялся, пожимал плечами и отмахивался: «Всё в порядке, Дорогуша. Расслабься». Его показная легкость лишь разжигала злость и тревогу внутри нее. Что он сказал Эвану? Почему брат выглядел так, будто ему показали его собственное надгробие? Когда наконец последние гости потянулись к выходу, а Слизнорт, сияя от мнимого триумфа, щедро отпускал напутствия, Сириус предложил проводить Адель домой. Они вышли в промозглые, пропитанные сыростью и тьмой коридоры подземелий. Шли молча, плечом к плечу, но тяжелое молчание Адель висело между ними каменной плитой. Увлеченные тихим, но жарким спором — она требовала правды, он отшучивался — пара незаметно свернула в боковой проход и забрела в один из давно заброшенных классов зельеварения. — Люмос, — Сириус достал палочку. Яркий шар света вырвался из кончика палочки, ослепительно осветив запустение. Лучи выхватили из мрака густой слой пыли на столах и полу, седую паутину в углах, острые осколки разбитых склянок под скамьями. Воздух стоял спертым и тяжело пахло плесенью и тленом. Адель медленно прошлась вдоль ряда пустых ученических столов, бесцельно проводя пальцем по запыленной поверхности, оставляя четкий след. Пыль тучей осела на темный подол ее платья, но она, казалось, этого не замечала. Сириус завороженно наблюдал за ней. Свет его заклинания играл на ее профиле, отсвечивал в темных волосах, подчеркивал бледность кожи и грацию движений. Поймав его пристальный взгляд, слизеринка обернулась, и на ее губах вспыхнула знакомая, хитроватая улыбка, но в глазах все еще читалось глубокое напряжение. — Почему ты так смотришь? — **спросила она, стараясь звучать легко, но голос выдавал хрипоту. Сириус неспешно сделал несколько шагов к ней, сокращая расстояние. Его длинная тень заколыхалась на пыльном полу. — Ничего особенного. Просто… ты сегодня… невероятно красива, — он улыбнулся, и в этой улыбке смешались** нежность и знакомая бравада. Его руки мягко легли на ее талию сквозь тонкую ткань платья. Он слегка склонился, пытаясь поймать ее упрямо ускользающий взгляд. — Ты сияла там ярче всех. И я счастлив, что эта ослепительная девушка — моя. — Его голос упал до шепота. — Надолго ли? — Адель подняла на него серьезные глаза. Исчезла игра, остались лишь суровая реальность и глубокая усталость. — Слишком многие против. — Она непроизвольно кивнула в сторону покинутого зала, где все еще звучали приглушенные отголоски вечера. — Навсегда, — Сириус усмехнулся, но в этот раз улыбка не коснулась глаз. Он приблизился, и его губы едва коснулись ее губ в мимолетном поцелуе — обещание, но не страсть. — Я же обещал, — он отстранился, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то сложное, глубокая грусть, смешанная с пониманием, — Эван обожает тебя. Сильнее, чем презирает меня. Поверь. Адель вздохнула, звук вышел сдавленным, почти стонущим. Она прижалась к нему, крепко обвивая его руками, пряча лицо в складках его мантии у шеи. Она чувствовала под щекой грубую ткань, тепло его кожи, частый стук сердца — выдававший его собственное напряжение. Сириус крепко обнял ее, прижимая к себе, его подбородок лег на ее макушку. Он закрыл глаза, вдыхая родной запах ее волос. — Я не хочу выбирать, Сириус, — прошептала она ему в грудь. — Между тобой… и ними. Сириус стиснул ее еще сильнее, почти до боли. Его голос прозвучал над ее головой тихо, но с железной клятвой, в которой сквозила его дерзкая, неистребимая суть: — Тебе не придется выбирать. Их ненависть — моя вина, мои ошибки. — Он сделал паузу, и в тишине класса звенело его ровное дыхание. — И я все исправлю.