IV. Rólegur svefn

Освобождение

      Когда люди совершают тот самый решающий шаг в таинственную бездну? Или, должно быть, в глубокий океан, окутывающий своими прозрачными волнами безмятежное тело, которое больше никогда не прибьёт к отдалённому берегу? И тогда не будет больше ни единой возможности вдохнуть в лёгкие отчаянно желаемый воздух, безнадежно вытянуть руки, надеясь на спасение, и ощутить ожидаемое отчаяние. Вместо него будет лишь пустота, погружающая хрупкое тело в безмолвную тишину, смешиваемой с отголосками бесконечно блуждающей души. Кожа начнёт белеть, постепенно приобретая хрустальный образ, который безвозвратно рассеется. И тогда тело погрузится на самое дно. Такое холодное, оголяющее все самые сокровенные грехи, которые порочно залегли внутри горьких переживаний. Вероятно, вместе с ними душа поплывёт по размеренному кристальному течению в ожидании долгожданного очищения. Дорога давно уже ведёт к забвению и нет пути назад.       Или в самом ледяном океане может появиться лучик солнца, жадно просачивающийся сквозь тонкую обволакивающую пелену? И он, вытягивая омертвевшее тело, потянет за собой в мир иной.

[︎⚠]

      Лиза Мисима. Именно так звали девушку, стоявшую возле бассейна. Ласковый ветер развевал её чёрные волосы, которые нежно касались фарфоровой кожи. Казалось бы, Мисима была подобна омертвевшей деве из самых древних сказов. Она была пустой и оледеневшей, словно мраморная скульптура, запечатанная в статичном положении. На её бледном лице не виднелось очаровательного румянца, и девушка казалась самым чистым белоснежным полотном, к которому, казалось бы, никогда не притрагивалась рука человека. Её блеклое отражение злостно улыбалось в водной ряби. Но выражение лица Лизы оставалось по-прежнему обеспокоенным.       Мисима продолжала судорожно сжимать руку в кулак, будто ожидая безжалостного приговора, который бы решил окончательно её судьбу. Но не было ни смертельного суда, ни зрителей. Только одна потускневшая Лиза, стоявшая перед бассейном. — Всё началось здесь, — еле слышно произнесла девушка. Её робкий голос дрогнул, отчего она повернулась спиной к бассейну.       Горькие слёзы, которые должны были бесконечными струями течь по щекам девушки, давно превратились в удушающий узел, который застревал в горле и не давал произнести ни слова. Горькая печаль скованна в мёртвом сердце, и больше не было места другим чувствам. — Я не могу вернуться, — продолжала Лиза, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, — лишь потому… Потому что если я вернусь, то не смогу сдержать обещание.       Но никто не отвечал на её откровенные слова. Лишь тёплый ветер, тихо играясь с волосами, слегка взвывал и заставлял съежиться девушку сильнее. Но душевный холод давно заковал в лёд ладони, не позволяя им согреться.       Лиза не разрешала людям касаться их, словно боясь запачкать в чужой крови, ведь она резко отдергивала их при первой возможности. Им нельзя было касаться ладоней лишь по одной причине, заключающейся в обжигающей болезненной привязанности, которая навязчивым образом впилась в кожу девушки.       Её ладони своей мёртвой бледностью напоминали белоснежные крылья нежных голубок, которых люди всегда предпочитали надежно держать взаперти. Лизе было знакомо это чувство быть замкнутой в четырёх стенах наедине с собой без возможности выбраться. И она очень хорошо знала, что день ото дня её тело внутри будет медленно сжирать потайная боль. Ведь она самолично позволила ей вонзать свои ядовитые шипы всё глубже и глубже, пока от чувствительного сердца не останется ничего. Но она не сопротивлялась, ведь предел был близок, и Мисима это очень хорошо знала.       Лиза смирилась со всем: с мыслями, которые она была не в состоянии контролировать; с событиями, которые позволяли усомниться в своём жалком существовании; с людьми, которым она никогда не будет достаточно открыта. Хрупкое тело, бледные руки и безнадёжная улыбка, и Лиза уже не в состоянии переубедить себя. Её израненное сердце уже давно надежно зарыто под землёй.       Мисима продолжала равнодушно трепаться на ветру, как безжизненная кукла, ведь это был последний момент, когда она могла спокойно вдыхать свежий воздух и смотреть на тёплое солнце, которое так и хотелось забрать с собой в вечном упокоении. Оно щекотало бледный носик девушки, будто зазывая за собой: «Я здесь! Пошли за мной!». Но каждый раз Лиза опускала голову в ответ ему. Ведь солнце не знало, сколько способов девушка, отчаявшись, изучила для того, чтобы быть вместе с ним. Лизе казалось, что такой мёртвый объект может быть роднее и живее людей, которые окружают её. — Но я знаю, что не сдержу, — тихо прошептала Лиза, натянуто улыбнувшись, — не сдержу.       Мисима, повременив, достала пачку таблеток и повертела их в руках. Они не помогали девушке, а только усугубляли её подавленное состояние, поэтому Лиза хотела навсегда выкинуть их в воду. Но, оставив свой пристальный взгляд на таблетках, Мисима застыла. Сердце быстро заколотилось, а ноги, словно прилипшие к вязкой поверхности, начали предательски дрожать. Последний взгляд на белоснежные облака и до боли родной бассейн. Бассейн, который напоминал о каждом вздохе людей, подаривших Лизе тепло и надежду. — Простите меня.       Последние слова, сорвавшиеся с уст, могли бы заставить Твелва злиться, но его не было рядом. Не было Найна, который бы мог сказать, какая это глупая затея. Но слова продолжали медленно разливаться тихим эхом в голове: «Простите меня…»

[︎⚠]

      Ближе к вечеру Лиза была в очередной раз у металлического забора. Её нежные пальцы касались металлических прутьев, поржавевших со временем. Каждый сантиметр шероховатой поверхности въедался в фарфоровую кожу, словно нестерпимо прожигая её насквозь. Каждое касание, каждый вдох и каждый шаг были такие неспешные и осторожные, словно Лиза боялась что-то повредить или сломать.       Достав телефон, Лиза принялась искать номер детектива Шибадзаки. Она была уже в двух шагах от детского заведения, поэтому, вероятно, их предстоящий диалог бы никто не услышал. Но на её звонок отвечали лишь отдалённые гудки, знаменующие, что ответа девушка так и не дождётся, отчего та тяжело вздохнула. Лиза хотела поблагодарить Шибадзаки за всё, что он сделал для неё и ребят, поэтому она, медленно нажимая на символы, набирала на цифровой клавиатуре сообщение. Оно вышло достаточно коротким, но навевающим какой-то нескончаемой тревогой и сковывающим напряжением. «Спасибо за всё. Вы действительно сделали много для меня и ребят.»       И вот, для Лизы издалека уже виднелось знакомое здание. Оно было таким заросшим и невзрачным. Выбитые окна, помутневшие стёкла и обвалившийся кирпич, который виднелся из-под помрачневшего слоя белой краски, наводили неистовую тоску. Только лишь лунный свет, неслышно проникая сквозь, озарял здание, придавая ему не такой безлюдный вид. Из всех мрачных звуков слышался лишь тихий шелест травы, раздаваемый приглушенным эхом по всему тоскливому пространству, которое было обречено быть пристанищем для утешения одинокой девушки.       И по её телу пробегалась необъяснимая дрожь, заставляя без того скованные руки прижать к себе сильнее. Она прислоняла их к груди, складывая в замок.       И вот, вдавившись спиной в заржавевшую металлическую проволоку, Лиза опустила голову. Ослабевшее тело нескончаемо бил озноб, заставляя съежиться сильнее от ноющих в груди чувств. Глаза Лизы давно прониклись глубинным отчаянием, ведь она понимала, что давно уже нет того самого пути назад: все мосты безвозвратно сожжены её же фарфоровыми руками. Но она ни о чём не жалела, ведь это было её взвешенное решение. Решение, на которое понадобился целый год.        И, сложившись напополам, девушка всхлипнула. Пластиковый флакон таблеток, сжимаемый в её руках, хотелось незамедлительно открыть.       Неважно, какая история у их возникновения, ведь прописанные когда-то врачом антидепрессанты, должно быть, могли бы помочь любому человеку, но не Лизе. Две таблетки, высыпанные на ладонь, словно кричали о своей бесполезности. И Мисима в очередной раз смотрела на них сквозь слёзы, ведь они не могли вернуть близких людей. Ей было не нужно никакое эффективное лечение, ведь оно никогда не могло возвратить время вспять и подарить желаемую надежду.       По щекам Мисимы бежали бесконечные прозрачные слёзы, будто успокаивая девушку в ласковом неведении белоснежного матового света. Луна и звёзды, убаюкивая, желали погрузить её в нежный сон. И гулким эхом раздавался лишь только один звук: «Лиза…», — слышался знакомый голос, — «пойдём с нами, Лиза…»       И девушка слышала его. До боли знакомый и любимый голос, в котором хотелось утонуть навсегда.       И Лиза, снова безразлично открыв флакон, высыпала горсть белых таблеток. После этого пластмассовая баночка полетела в густую траву.       Мисима равнодушно смотрела на большое количество маленьких белых таблеток, которые она держала в руках. Нет, она смотрела на свою жизнь. Жизнь, наполненную бесконечной горечью и искренним сожалением. Наполненную беспорядочными воспоминаниями, которые блеклыми пятнами размазывались по холсту, и тогда картина становилась ещё больше нечёткой и унылой.       Но на размышления уже не было сил, поэтому Лиза ухватила бутылку с водой, и первая партия таблеток была поглощена. Однако от них не оставалось и половины, и Лизы принялась за вторую. Но организм, будто отчаянно предупреждая девушку, вызывал рвотный рефлекс, отчего Мисиме приходилось насильно запихивать медикаменты себе в рот. Придерживая одной рукой уста, она торопливо старалась выпить оставшуюся воду из бутылки. На её красивых глазах выступили слёзы, а в горле образовался тугой ком.       Лизе хотелось верить, что это всё обыкновенный кошмар, от которого можно было проснуться лёгким касанием грубых рук Твелва по её щеке.       От мыслей о родном человеке, Мисима закрыла ладонями заплаканное лицо. Сколько раз она просыпалась в горьких слезах, разрывающих сердце. Сколько раз она просыпалась с надеждой, что Твелв и Найн где-то упорно трудились на крыше, и они вот-вот придут её будить. Но этого не происходило. И Лиза смирилась. Смирилась с прожигающей её нежную кожу болью, зародившейся в каждой части её тела.        Ей хотелось, чтобы всё это побыстрее закончилось, и она, наконец, окунулась бы в долгожданное забвение. «Пойдём с нами, Лиза…»       И Лиза, медленно привстав с измятой травы, направилась к приюту. Коленки подкашивались, а руки предательски дрожали, не желая слушаться. Под ватными ногами слышалось, как маленькие камушки под ними глухо рассыпались. Идти с каждым разом становилось тяжелее, поэтому шаги девушке давались нелегко. И её мягкое тело покачивалось из стороны в сторону, напоминая маленький бледный цветок, раскачиваемый что-то неразборчиво шепчущим ветром.       Наконец, Лиза оказалась перед знакомыми древесными кольями. Ничего не изменилось за этот год, очередной месяц или день. Всё по-прежнему оставалось таким же пустым, навевающем о прошедших сладостных днях. Навязчивая мелодия, создаваемая безжизненным окружением, заставляла погрузиться в бархатистый покой, смешиваемый с лёгким беспокойством. И девушка это нравилось.              Лиза скромно присела перед маленьким кладбищем. Её томное молчание растворилось в привычной тишине, из-за чего казалось, что девушки не было на маленьком кладбище. Была только её физическая оболочка, оставленная своей единственной владелицей.        — Простите меня… — единственные слова, которые отрешённо прошептала Лиза, были полны искреннего сожаления.       Лиза замолчала. Чувство вины, закравшееся в сжатое сердце, отравляло изнутри. Должно быть, это уже не имело значения, ведь это никогда не вернёт ушедших.       Когда-то сохраненные моменты превратились в обжигающий металл, который беспощадно сковывал встревоженную душу. И Лиза продолжала его касаться, невзирая на невыносимое жжение. Она была тем самым маленьким мотыльком, летящим на свет огня, который вскоре испепелил и изувечил бы её красивые крылья.        Была ли склонна Лиза к самоличному причинению боли? Вероятно, ответ прозвучал бы из её уст отрицательный. Но тогда бы она испачкала свои непорочные руки в наглой лжи, окунув их глубже в непростительные грехи.        И спустя несколько минут сильная сонливость начинала постепенно одолевать девушку, глубоко погрузившуюся в бесконечный океан раздумий. Лиза продолжала упорно сопротивляться, боясь, что она потеряет из виду знакомые надгробия. Но в глазах всё мутнело и кружилось, как на карусели, отчего держать равновесие с каждым разом становилось труднее. Мир смазывался, становился неразборчивым. И Лиза с каждым вздохом старалась поймать устами желанный воздух.       Внезапно живот словно поразило тысячью мелкими осколками, которые впитывались внутрь и заставляли девушку стиснуть зубы и сжаться сильнее. Как будто стекло, разбитое вдребезги, мягко погружалось в плоть, раздирая её насквозь. Боль была нестерпима, отчего Лиза, закусив губу, взвыла. Руки тряслись, а пульс только учащался, а сердце стремилось выскочить наружу. Мисиме казалось, что ещё пару мгновений, и вот — вожделенный конец. Но страдания не заканчивались, а лишь с каждым разом усиливались и учащались.       Лиза не знала, сколько она провела времени в этом состоянии. Но девушке это было безразлично. Её надежда безвозвратно потухла, а вместе с ней и её душа, обреченная на безжизненное существование. И тело спустя нескольких часов невыносимых страданий стало слабым, растекаясь в невесомом расслаблении. В груди всё болезненно пульсировало, а дыхание становилось прерывистым, раз за разом замедляясь.       Но Лиза не желала сдаваться и, вцепившись бледными худощавыми пальцами в землю. Она старалась ухватиться за невидимый силуэт, будто подвергнувшись влиянию искусственной иллюзии, которая сочувственно манила за собой, протягивая долгожданную руку обмана чувств. Лизе хотелось прошептать что-то вслед маленьким могилам, но темнота насильственно заставляла погрузиться в долгожданное забвение. И последним, что увидела Лиза, было красивое звёздное небо, струившееся тёмными лоскутами с светящимися белоснежными точками. Такое красивое, но такое недосягаемое.       Глаза девушки окончательно закрылись, и обмякшее тело упало на холодную землю. «Простите меня…»       

[︎⚠]

      Твелв всё видел как в замедленной съемке. В момент падения бездыханного тела Лизы, он инстинктивно бросился к нему, стараясь поймать покинутую безжизненную оболочку. Но безнадежно коснуться хрупкого мёртвого тела не вышло, и оно тяжёлым грузом рухнуло на холодную землю.       Парень молча упал на колени перед её телом. Его глаза в миг преобразились в безжизненное стекло. Столько подавленных эмоций и сдержанных чувств отчаянно боролось в его растерзанном сердце на протяжении всего этого времени. И вот, они окончательно вырвались наружу. Хотелось взвыть, расплакаться и возненавидеть весь мир. Ударить кулаком в земную твердь и отчаянно молить хоть кого-нибудь, чтобы это всё оказалось самым страшным сном. Но нельзя было проснуться, ведь всё происходило наяву.       Твелв, словно парализованный, присел рядом и постарался бережно притянуть хрупкое тело к себе. Он аккуратно и боязливо положил свою ладонь к обессиленным рукам Лизы, будто опасаясь повредить фарфоровую кожу. Но каждое касание прозрачно проходило сквозь девушку. Карие глаза парня, полные неведанного шока, невольно приковало к её силуэту. Внутри всё болезненно взвывало, и с каждым разом, казалось бы, становилось тяжелее дышать. Но мёртвые никогда не могли ощутить полноту чувств живых, и Твелв с глубокой печалью продолжал смотреть на свою мраморную луну, которая больше не освещала ему путь своим прекрасным сумеречным мерцанием.       Парень никогда не думал, что всё выйдет именно так. Однако Твелв всегда знал, что он совершил непоправимую ошибку: втянул в целую череду ужасных событий невинного человека, которого любил больше собственной жизни. Ведь он всегда знал, какой это может обернуться трагедией. Но Твелв никогда и подумать не мог, что она затронет именно Лизу. Словно судьба, решив поиздеваться, вонзила обнажённый клинок в его кровоточащие внутренности.        Надежда, которая внезапно появилась в его жизни светло-бледным силуэтом, всегда ласково тянула к парню руки. Невинно, нежно и неловко Лиза подавала свою хрупкую ладонь, стесняясь, при этом одаряя ненасытным теплом. И Твелв смеялся над ней, не замечая, как постепенно привязывался к девушке. Он помнит, как смотрел на её невинное личико в классе, подперев рукой подбородок. Как она что-то старательно писала в своей тетради, печально опустив голову. Каждый её жест, каждое движение руки были полны милой хрупкости, отчего девушку хотелось только защищать.       «Почему именно она?», — возможно, мог бы спросить у себя Твелв. Но он всегда знал ответ на этот незамысловатый вопрос.       Твелв, склонившись к лицу Лизы, устало прикрыл глаза. Между ними было всего пару сантиметров и пару касаний, которые оставались всегда такими недосягаемыми. И никто из них никогда не мог почувствовать то самое недоступное тепло, которое всегда было в их безжизненных сердцах.       Но спустя некоторое время на плечо задумчивого Твелва кто-то положил руку и ледяным тоном произнёс: — Увеличение частоты пульса… Нарушение ритмичности и глубины дыхания, потеря сознания, — слышался серьёзный голос Найна за спиной парня, — думаю, это— — Я знаю, — шёпотом произнёс Твелв, — я знаю, Найн. Не говори мне этого…       Найн, тяжело вздохнув, легонько похлопал Твелва по спине и удалился вглубь детского учреждения. Он понимал, что сейчас никакие утешительные слова не окажут никакого воздействия на Твелва.       Должно быть, Найн мог бы сдержаться и ничего не говорить другу, но чувство бессильного негодования и искреннего раскаяния отчаянно разрывались в груди. Он не жалел о своей альтруистичной цели, ни чуть. Но, несмотря на это, Найн с каждым шагом только ускорялся, чуть ли не переходя на бег. И, быстро поднявшись по лестнице на второй этаж, он остановился у разбитого окна, покрывшееся мутными пятнами и большими острыми сколами. И именно в этот день луна могла впечатлить любого. Она мягко освещала лицо разочаровавшегося Найна, спрятавшегося в темноте. Парень грустно всматривался в белоснежный диск, словно чего-то ожидая от бездыханного мира, погружённого во тьму.       А Твелв продолжал сидеть возле тела и молчать, снова вглядываясь в красивые черты умиротворённого лица девушки. Ему казалось, что оно всегда было таким бледным и белым, подобно первому выпавшему снегу, касание к которому всегда заставляло ощутить только болезненно жгучий холод. Ведь маленькие снежинки всегда таяли, оставляя тёплые влажные следы, до такой степени похожими на прозрачные слёзы девушки. Для Твелва её выражение лица всегда было таким родным и мягким, а голос робким, лёгким и шелковистым, что он, завороженный, вслушивался и забывался. Её бледно-жёлтый голос заставлял сердце биться сильнее, ритмично раздаваться и ощущаться во всех конечностях. Её взгляд, её прекрасные тёмные глаза, навевающие о пройденных днях, — всё было оставлено на этом одиноком кладбище. Его надежда покинула этот мир, скинув оковы со своих нежнейших запястий и разбив их вдребезги в самые тончайшие прозрачные осколки.       Ведь Твелв всегда хотел быть рядом с Лизой и защищать её, как чёрный ворон хотел бы укрывать тёмным крылом свою беззащитную белоснежную голубку от жестокого мира, который непростительно губил его благодетельницу.       Он по-прежнему старался прозрачно придерживать её фарфоровые ладони, которые постепенно приобретали совершенно бледный оттенок. Он был с ней, как и год назад.

.

.

.

      Вой сирен, оглушительные звуки скорой помощи, толпа медицинских сотрудников и ярко мигающие красные огни, озаряющие весь обветшалый приют. Неразличимые крики и голоса, раздававшиеся со всех углов, превращались в непрерывный шум, который Шибадзаки хотел незамедлительно прекратить. Но он продолжал стоять в стороне и наблюдать за происходящим. Ведь он прекрасно знал, к чему всё шло. Но, к сожалению, он и подумать не мог, каким это образом произойдёт.       Обнаружить нежнейшего ангела, без сознания лежащего на холодной поверхности, уже без пульса и бьющегося любящего сердца, — именно такую картину улицезрел Шибадзаки. Он не был шокирован или поражён случившимся, но некоторая доля печали болезненно и язвительно клокотала внутри. Ведь Шибадзаки даже никогда не внимал, какую боль могла ощущать девушка, которая теперь бесчувственным трупом лежит на земле.       И Шибадзаки, закурив очередную сигарету, еле слышно произнёс: — Надежда… — медленно прикрыв глаза, протянул Шибадзаки, — что же ты наделала, Лиза Мисима.       Дым, едкой протяжной струей простирался ввысь, к небу, так медленно и неторопливо. И Шибадзаки сделал очередную затяжку. Тоскливые размышления лезли в голову, а толпа медицинских сотрудников, мечущихся возле трупа, заставляли только сильнее беспокоиться о случившемся. Шибадзаки знал, что его вины не было в произошедшем, но тревога тихо подстёгивала сердце мужчины.       Тот день, когда они в последний раз встретились, пропитал всё сознание. «Почему она сказала об этом именно в этот день? Почему только спустя год?», — вопросы нескончаемым потоком лились в голове Шибадзаки. Помутневшее сознание от потрясения не могло сконцентрироваться на деталях, осознать всю суть произошедшего. Детектив старался копаться в мыслях, находить определённые зацепки. Но ни одна из попыток не увенчалась успехом.       Шибадзаки продолжал с неким беспокойством крутить в руках докуренную сигарету. Он упускал единственного. День их первой и последней встречи был особенным, ведь именно тогда третий Сфинкс осознал суть своего бренного существования и явил уклончивое предзнаменование Эдипу о своей гибели. Ведь именно тогда уже было подсознательно принято решение, которое было лишь вопросом беспощадного времени.       Сфинкс с женской головой, последнее живое создание, умер в этот день.              Задумчивого детектива окликнул сотрудник скорой помощи, и Шибадзаки, неряшливо засунув потушенную сигарету в карман, направился к работнику.

[︎⚠]

      Холод. Ледяная вода, сковывающая конечности, продолжала погружать тело на таинственную глубину. Воздуха отчаянно не хватало, а грудь девушки, словно скованная металлическими цепями, больше не воздымалась.        Лиза не чувствовала больше своих утонченных фарфоровых пальцев, а спокойствие шелковистыми ручьями растекалось по всему измождённому телу. Опустевшую оболочку девушки тянуло ко дну, такому желанному и безмятежному.       Прозрачная гладь воды виднелась изнутри, отражая тёплые ослепляющие солнечные лучи, медленно просачивающиеся сквозь сверкающую пелену. Они ласково и приятно щекотали лицо Лизы, отчего девушка смущенно морщилась. Желанная безмятежность тянула за собой, медленно окуная в долгожданное забвение. И тело постепенно опускалось на дно, смешиваясь с мистически холодной глубиной.       Белая вспышка и знакомые звуки скорой помощи, как и год назад. Нестерпимый звон оглушил, а помутневшее сознание не позволяло распознать происходящее. Лиза видела девушку лежащую вдалеке, а рядом с её телом было много медицинских сотрудников и ещё бледно-прозрачный силуэт. Он был неразличим, и Лиза, словно пробудившись ото сна, тихо прошептала в пустоту: — Что… Что случилось…       Знакомый ледяной голос раздался рядом с ней: — Смерть.       И Девушка, подняв голову, полными шока глазами увидела Найна, который прожигал её ледяным взглядом, словно показывая, что он ждёт объяснений. Он выглядел не злым и строгим, а наоборот, обеспокоенным и мрачным.       Её изумлению не было предела, ведь перед ней стоял он. Тот самый Найн из её ностальгических воспоминаний. Мысли не желали собираться в кучу, отчего Лиза еле слышно произнесла: — Я… П-простите…       Найн недовольно покачал головой, он сухо перебил девушку: — Не нужно, — и, указав пальцем на удаляющуюся толпу, продолжил, — иди. Не медли.       Знакомый силуэт, поднимающийся с колен, бросился в глаза. Такой родной и любимый, отчего у Лизы резко перехватило дыхание. И девушка, резко встав с мягкой травы, устремилась в его сторону.       Твелв, провожающий опустевшим взглядом скорую помощь и безжизненное тело, ничего больше не ждал. И тут же за спиной почувствовались тонкие женские руки, которые утешительно обняли парня сзади. Такие тёплые и знакомые. Парень резко обернулся и был ошеломлён: перед ним стояла Лиза. Лиза — улыбающаяся и счастливая. — Я боялась, что больше тебя не увижу, — произнесла Лиза, утирая прозрачные дорожки слёз со своих щёк, — я…       Но Твелв не дал ей договорить. Он незамедлительно вжался в её тело, словно боясь отдать её миру. — Я так соскучился, Лиза.       

«Пока все продвигается, течет вперед,

Возникает, затем появляется надежда,

Она освещает все, что есть,

Все есть, было и будет,

Она впадает в сладкий сон,

Сладкий сон юности…»

Yoko Kanno — Von